Ты не знаешь меня

Ефремов набрал номер Смоктуновского, щурясь лучам солнца, скользящим сквозь стёкла телефонной будки. В трубке монотонно звучали длинные гудки. — Уехал куда-нибудь? — несколько разочарованно хмыкнул Олег. Но тут же сообразил, что, вероятнее всего, Иннокентий сейчас находится на Ленфильме. — Что ж, съезжу на киностудию... —...А у нас сегодня экскурсия для студентов! — радостно объявила Ефремову первая встреченная им работница киностудии. — Замечательно, — искренне улыбнулся Олег красивой девушке. — А Смоктуновского не видели? — Иннокентий Михайлович как раз сейчас рассказывает ребятам о своих ролях, — работница указала куда-то в конец длинного коридора. Ефремов направился туда. Ему было любопытно, о чём Смоктуновский рассказывает студентам. Ребят было человек тридцать, все с интересом смотрели на актёра. Смоктуновский заканчивал рассказ про свою работу над ролью Гамлета. —...Сами понимаете, каждый актёр мечтает произнести монолог Гамлета. Но и кроме этого монолога в пьесе множество важных моментов, к примеру, следующий за этим монологом диалог с Офелией. "Офелия! О радость! Помяни Мои грехи в своих молитвах, нимфа"... Но тут нужна партнёрша... Смоктуновский вдруг заметил Ефремова. — Здравствуйте, Олег Николаевич! — и снова в голосе коллеги Ефремову почудилась агрессия. — Не хотите поучаствовать? — Всем привет, — Ефремов подошёл к Иннокентию. — С радостью! Студенты обрадованно закивали. — Вы же помните текст Офелии? — обратился Смоктуновский к Ефремову. — Немного, — Олег давно не перечитывал пьесу, но фильм со Смоктуновским посмотрел несколько раз, в принципе, тогда он и решил пригласить Иннокентия в "Современник", совместные съёмки в "Берегись автомобиля" только усилили это желание. — Принц, были ль вы здоровы это время? — Благодарю: вполне, вполне, вполне, — Смоктуновский пристально смотрел на Ефремова. — Принц, у меня от вас есть подношенья. — Ефремов достал из кармана пиджака пачку сигарет. Несколько студентов одобрительно захихикали. Я вам давно хотела их вернуть. Возьмите их. — Да полно, вы ошиблись. — Смоктуновский бросил на сигареты презрительный взгляд. — Я в жизни ничего вам не дарил. — Дарили, принц, вы знаете прекрасно. С придачей слов, которых нежный смысл удваивал значение подарков, — вспоминал текст на ходу Олег. Его охватил актёрский азарт. — Порядочные девушки не ценят, когда им дарят, а потом изменят... — Ах, так вы порядочная девушка? — Иннокентий оценивающе оглядел коллегу. — И вы хороши собой? — Что разумеет ваша милость? — Олег поправил волосы. Снова смешок студентов, но уже тише — они увлеклись. — То, что если вы порядочная и хороши собой, — Смоктуновский пристально смотрел на Ефремова, а потом вдруг выбил сигареты из его рук. Схватив Олега за запястье, он прижал его к зачем-то стоящей рядом с ними стремянке. — Вашей порядочности нечего делать с вашей красотою. — Разве для красоты не лучшая спутница порядочность? — на мгновение Олег смутился, но в целом темперамент Смоктуновского его как режиссёра очаровывал. — О, конечно! И скорей красота стащит порядочность в омут, нежели порядочность исправит красоту. Прежде это считалось парадоксом, а теперь доказано. — Смоктуновский вдруг посмотрел на Ефремова с болью и нежностью. И прижался разгорячённой щекой к его щеке. — Я вас любил когда-то. — Действительно, принц, — выдохнул Ефремов. Его вдруг охватила радость: он видел краем глаза, как завороженно за ними с Кешей наблюдает "публика". И ещё: отдать инициативу оказалось неожиданно приятно. Смоктуновский вёл, Ефремов, совершенно нетипично для себя, послушно следовал. — Мне верилось... — А не надо было верить. — Смоктуновский вдруг отступил от Ефремова. — Я не любил вас. Так, думаю, на этом можно остановиться... Олег видел, как взволнован сейчас Иннокентий. "Да, он в меня влюблён. Ужас". Ефремов и сам был взволнован: слишком искренне, слишком свободно и слишком приятно. Этот мужчина хочет его. А что он, Олег? Почему бы ему не ответить взаимностью? Ведь в его жизни ещё такого не было — интересно попробовать. Страшновато, да. Но ведь если не понравится, всегда можно прекратить и забыть о произошедшем. Ну, была глупость и была. Или не нужно всего этого? Зачем идти на поводу у чужих странных желаний? Студенты и присоединившиеся к ним работники киностудии зааплодировали. Смоктуновский и Ефремов поклонились публике. — Иннокентий Михайлович, предлагаю сыграть ещё одну сцену, — Ефремов поднял сигареты. — Думаю, зрители не против. "Зрители" поддерживающе загоготали. — Кого вы хотите сыграть? — серьёзно спросил Смоктуновский. — Тригорина, — Олег решил пока что ответить на Кешину провокацию с Офелией. — Станете моей Аркадиной? Олег видел, что Смоктуновский его понял. — Ах, вот так? — усмехнулся Иннокентий, бросив взгляд на зрителей. — Хотите показать ребятам, как плохо я помню "Чайку"? Извольте. — Останемся еще на один день! — начал Ефремов. — Останемся! — Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. — Смоктуновский переменился. Перед Ефремовым сейчас словно стояла настоящая женщина — испуганная и ревнующая. — Но имей над собою власть. Ты немного опьянел, отрезвись. — Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя, взгляни на все это, как истинный друг... — Ефремов пожал руку Смоктуновского. — Ты способна на жертвы... Будь моим другом, отпусти меня... — Ты так увлечён? — Смоктуновский взволнованно смотрел на Ефремова. — Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно. — Олег любовался игрой партнёра. — Любовь провинциальной девочки? — надменно усмехнулся Смоктуновский.— О, как ты мало себя знаешь! — Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобой, а сам будто сплю и вижу ее во сне... — томно улыбнулся Ефремов. — Мною овладели сладкие, дивные мечты... Отпусти... — Нет, нет... Я обыкновенная женщина, со мною нельзя говорить так... — Смоктуновский вцепился пальцами в запястье Ефремова. В глазах Иннокентия Олег с удивлением увидел слёзы. — Не мучай меня, Борис... Мне страшно... Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не стесняясь, говорить о других женщинах? В следующую секунду Смоктуновский обнял Ефремова и, совсем по–женски прижавшись к нему, принялся с жаром целовать его щёки. Олег едва не оттолкнул коллегу, но не из-за отвращения — чувствовать Кешу так близко оказалось вдруг слишком возбуждающе. Мягкие, горячие губы сводили с ума. — О, ты обезумел! Мой прекрасный, дивный... — продолжал Смоктуновский. — Ты, последняя страница моей жизни! Иннокентий "стёк" по Олегу и встал перед ним на колени, головой прижавшись к его бедру. — Моя радость, моя гордость, мое блаженство... Если ты покинешь меня хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель... — Сюда могут войти. — таких эмоций Олег не испытывал ни в одном спектакле. Он был совершенно сбит с толку. Олег потянул Смоктуновского за руку вверх, помогая ему подняться. — Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. — Смоктуновский схватил Ефремова за ладони, покрывая их поцелуями. — Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу... Ты мой... ты мой... И этот лоб мой, и глаза мои, и эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои... Ты весь мой. — У меня нет своей воли... — тихо произнёс Ефремов. — У меня никогда не было своей воли... Вялый, рыхлый, всегда покорный - неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг... Смоктуновский кивнул. В его глазах теперь читалось упоение победителя.