Ледяное пламя

       Сладко-кислый вкус вина раскатывается по языку, словно маленькая виноградинка. Чонгук расслабленно стоит у окна, видом выходящего на Лирийский океан, и наблюдает за расстилающимся перед ним синим пейзажем. Вода сегодня спокойная. Мелкие волны поблёскивают на ярком палящем солнце, качая привязанные к берегу деревянные ладанки. Прошла почти неделя с того момента как письмо было отправлено правителю Севера и всё это время Чонгук ждёт ответное письмо, в котором, надеется, будет оповещение о приезде. Ему необходим этот союз вопреки всему. Если он не скинет гадкого червя с поста правителя Востока, то будет грызть себя до скончания веков. Этот червь тогда заползёт в сердце и будет медленно съедать его плоть, пока Чон окончательно не сойдёт с ума. Но он этого не позволит. Чонгук уже собирает все имеющиеся силы и стягивает их к столице. Также он очень надеется на западную армию, которую ему предоставит Квон Сун. Она удвоит его силы. Но и их не достаточно. Чтобы полностью разгромить Восток, ему нужны мечи севера. Не все, хотя бы часть северного войска.        От дум его отвлекает звук открывшейся двери в тронный зал. Альфа медленно поворачивается, отставив кубок с вином в сторону, и, приподняв брови, смотрит на запыхавшегося Намджуна, идущего прямо к нему. В его руках он замечает смятый пергамент с зелёной печатью. Ким бросает его на ходу прямо Чону в руки и без сил валится в кресло, прикрывая глаза.         — Что это? — Чонгук выгибает бровь и косится на Намджуна, а после рассматривает вскрытую печать со штампом яблока. Это знамя кажется ему знакомым, но он не может вспомнить кому оно принадлежит.        — Посмотри, — на выдохе выдаёт Ким.        Чонгук хмурит брови и всё же раскрывает шуршащий пергамент.       

«Вашему Величеству от Линея Ройса.

       Король Квон Сун скончался.        Его нашли утром в своей постели мертвым. По словам лекаря смерть пришла к нему во сне, но, когда его выносили из покоев, я заметил, что его ночная сорочка была в кровавых пятнах, а так же и постель.        Квон Рилэй занял место отца. Так же он распустил совет и не принимает никого, даже своих знаменосцев.        Я пытаюсь следить за ситуацией и готовлюсь к коронации наследника Квонов, но состояние омеги меня беспокоит.»        — От кого это? Не могу вспомнить кому принадлежит зелёное яблоко, — свернув бумагу говорит Чон, и откладывает её в сторону.       — Западный лорд, один из советников отца. Линей Ройс.        — Как я могу удостовериться в правдивости предоставленной им информации? — Чонгук вновь берёт бокал в руки и отпивает немного, смотря на альфу.       — Это правда. Слух о кончине западного короля уже давно разошёлся в народе, но я не верил, пока не пришло это письмо. Мне часто докладывали, что воронов перехватывают и письма теряются. Это, — указывает он на пергамент, — единственное дошедшее целым.       — Ты узнал, кто и где их перехватывал? — Чонгук выглядит на удивление спокойным, он садится на трон и облокачивает руки. Интересная складывается ситуация, о которой Чон и не догадывался.       — Кто — не знаю, но письма перехватывали ещё на Западе, к Югу они не доходили.       — Значит изменщик находится в «Красном солнце», — задумчиво говорит Чон, потерев подбородок. — Нужно обезопасить Рилэя. Если он пострадает, Запад лишится законного наследника, а я половины войска.        — Тебя беспокоит только то, что ты потеряешь хорошего союзника? — глаза Намджуна мгновенно холодеют, утыкаясь в Чонгука, спокойно попивающего вино.        — Мне известны твои чувства к нему, это никогда и не было секретом, но для меня он никто, — ему вспоминаются длинные каштановые волосы Рилэя и его острый взгляд, в котором было только одно презрение. — Омега не будет хорошим правителем, к нему нужно приставить хорошего доверенного человека. Нужно заняться его замужеством.        — Замужеством… — выдыхает Намджун и поднимается на ноги. — Займись этим, пожалуй, сам. Дозвольте откланяться, Ваше Величество, — кланяется и сразу же удаляется из зала Ким.       — Следи за ситуацией на Западе, — напоследок бросает Чонгук и усмехается.

***

       Оранжевое солнце уже давно опустилось в синие воды океана, оставляя после себя госпожу тьму. Вечерний ветер треплет лёгкие занавески на открытых окнах и раз за разом тушит только зажжённые в тронном зале белые восковые свечи. В помещении до духоты жарко, Южный климат ближе к лету становится всё более невыносимо палящим и знойным. Молодой правитель восседает на своём законном месте, облокотив руки на позолоченные подлокотники. На нём красивая, только недавно выкованная из чистого серебра корона, которая сияет в жёлтом свете свечей как озёрная гладь. Она сделана в виде колючих стеблей терновника, переплетённых между собой. Кажется, только коснёшься её — уколешься до крови, до кости. Длинные шипы на ней делают вид её угрожающей и опасной.        Подтянутое тело правителя облегает чёрная варёная кожа, поверх её вычищенная до блеска кольчуга из мелких стеганых колец. Его бедра обвивает серый шёлк, удерживаясь на поясе из серебряных ниток.       Альфа поднимается на ноги, чтобы поприветствовать новоприбывших гостей из Севера: Короля Пак Донга и двух его сыновей. Ответное письмо на приглашение из северного королевства пришло к Чонгуку через девять дней из-за проблем с воронами, которые не могли летать из-за сильного ветра и метели. Пак Донг принял приглашение на приезд, но в письме указал, чтобы Чонгук не ожидал от него ничего, всё остальное он согласился обсудить при личной встрече в «Шипах».        — Добро пожаловать в Южное Королевство «Шипы», — громко говорит Чон, привлекая внимание всех присутствующих на себя. — Ваш визит меня жутко радует, — на смугловатом лице воцаряется широкая улыбка. — Ваше Величество, Пак Донг, — почтительно кланяется альфа.        — Ваше Величество, Чон Чонгук, — отвечает ему северный правитель, склонившись в глубоком поклоне.       — Принц Пак Юнг, — обращается к младшему из сыновей северного правителя Чонгук, немного склонив голову. Ничтожество. Маленький мальчик так и показывающий всем своим видом невинность и наивность. И этот его взгляд оленёнка, жмущегося к мамкиной ноге. Он никто и наследником Севера стать не достоин. Этой чести не удостоен никто, кроме самого Чон Чонгука. Задержав свой взгляд на альфе всего пару секунд, и пренебрежительно хмыкнув, Чонгук поворачивается к омеге, испуганно стоящему рядом с отцовским плечом. — Приветствую Вас, принц Пак Чимин, — губы Гука растягиваются в легкой приглашающей улыбке. Он полностью опускает корпус вперёд, смотря в пол, а после поднимает взгляд на омегу, впиваясь глазами в голубые воды чужих стремительно быстро и сильно. А омега от такого взгляда вздрагивает и маленькими пальчиками за рукав отца цепляется, словно за спасательный круг. Даже он не спасёт тебя, глупыш.        Пак Чимин до жути красив. Чонгуку он кажется сошедшим прямо со светлых небес окрылённого ангела, гордо несущего свой красивый светящийся обруч над головой. Белые блестящие волосы, легкими волнами спускаются почти до пояса, скрывая изящные плечи, словно полупрозрачной вуалью. Фарфоровая словно светящаяся кожа, к которой так и хочется дотронуться, благоухает нежным румянцем, кажущимся сейчас таким невинно-детским. Даже кончики пальцев от того как хочется опробовать эту кожу на гладкость и нежность, и Чонгук не сомневается, что доберётся к ней в самые ближайшие сроки, что этот ангелоподобный омега будет принадлежать только ему. Станет его собственностью, станет его маленьким ключиком к северному королевству. Пак Чимин даже и не догадывается, что он, совсем ещё невинный парень, значит больше, чем кто-либо в этом зале. Этот омега бесценен сейчас, дороже всего на свете.        Чонгук не в силах голодный взгляд скрыть, проходится им по телу омеги, покрытым лёгким бледно-голубым шелком, словно оголодалый зверь, наконец, встретивший долгожданную жертву. Облизать бы его, попробовать кусочек, съесть… До чего же сладкий омега. И пахнет только сорванным переспелым персиком, приторным, нежным. Именно тем персиком, с которого, сорвав, выходят все соки, стекая по рукам мелкими липкими струйками. Ещё бы чуть-чуть и Чонгук, не сдержавшись, облизнул бы губы, наплевав на все.        За все время, что успело пройти в момент их встречи взглядами, омега даже не шелохнулся, предпочитая стойко стоять на месте и держаться руку отца. Он боится. Чонгук чувствует это собственной кожей. Этот страх, исходящий от омеги, налипает на голую кожу, будто бы пытаясь сообщить о тревоге, требуя прекратить эту платоническую пытку, но Чон не собирается останавливаться. Он ещё не до конца насмотрелся, не рассмотрел все, что так сильно хочется. А хочется много. Сорвать эту чёртову тунику, скрывающую под собой идеальное тело и мягкую бледную кожу, убрать длинные волосы, мешающие разглядывать плечи и шею, и поцеловать эти пухлые, и розовые губы, так и просящие испробовать их.       Черт.        По мимо воли Чонгук ощущает накатывающее возбуждение. Он желает овладеть этим омегой полностью и прямо сейчас. И это желание настолько сильное, что с каждой секундой альфе всё сложнее держать себя в руках. Животные инстинкты начинают брать верх над чистым разумом, желая, чтобы он покорился, чтобы это сладкий омега под ним был и стонал, отдаваясь ему полностью и без остатка, громче всех бывавших до него. Пусть он оглушит его зверя, а тот в отместку подчинит его себе.        Хочется до ломоты в костях…       Такой чистый… мягкий… нереальный… Мой.        В голову образ этого омеги словно впечатывается с красной пометкой: «Только моё».       — Надеюсь, Ваше Величество не надеется на долгосрочный визит, — отвлекает голос Пак Дунга пробиваясь в сознание Чонгука словно через барьер, — уже на рассвете я планирую отбыть на материк Димирис в «Северную розу».        — Да, конечно, — кивает Чонгук, не отрывая хищного взгляда от смущённого омеги, который так и смотрит в сторону двери, порываясь как можно скорее уйти. Чонгук не позволит. Он готов смотреть на это совершенство до скончания своих дней.        — Можем ли мы приступить к обсуждению без посторонних лиц? — Дунг хмурится, наблюдая за бессловесной атакой Чонгука на его старшее дитя. Он ощущает опасность идущую от внутреннего зверя Чона, он будто бы предупреждает, что малой кровью никто не отделается. Волк его не просто воет, он завывает, а значит — цель уже поставлена. И эта цель — его сын, омега, стоящий рядом и в страхе жмущийся к нему. Пак решительно берет Чимина за руку, успокаивающе поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем.        — Хорошо, но принц Пак Чимин останется здесь, — Чонгук склоняет голову в бок, ожидая незамедлительной реакции северного правителя. — И принц Пак Юнг тоже.        — Не думаю, что это будет хорошей идеей. Они слишком малы для…       — Один из них Ваш наследник, разве им не следует учиться, как должно? Учиться, пока их дражайший отец жив? — Чонгук намеренно давит, ждет ответную реакцию на его напор. Он хочет увидеть отпор, несогласие… непокорность, хочет насладится чужой злостью и непониманием, ибо чувство это сладко как мёд. Тёмные глаза его сужаются, а ухмылка сама просится на лицо, выражая что-то похожее на насмешку. Чонгук знает, что он сильнее. Они сами пришли в его логово, ожидая защиты, но, если хоть кто-то проявит непокорность, никто их не защитит от него самого — самого страшного и беспощадного зверя.        — Верно, — сквозь зубы соглашается Пак Донг.        — Отлично, — а Чонгук улыбается. Вот оно, подчинение одного альфы другому. — Закрыть дверь, — указывает Чон, и все слуги выходят из зала, закрывая его с обратной стороны.       — В своём письме Вы затронули тему женитьбы. Полагаю на моём старшем сыне? — выгибает бровь Пак. — Если это так, то я вынужден отказаться от этого предложения.        — Извольте узнать, по какой причине? Омега уже обещан кому-то? — Чонгук ощущает укол, самый болезненный, что он ощущал. Этот омега его. Он убьёт того, кому его пообещали и не важно, кто это будет. Снаружи Чонгук держит лицо, никак не выдавая злости растущей внутри подобно кусту вьющихся красных роз, а внутри озлобленным волком воет, подчинения ожидает.        — Это не имеет значения. Это брак мне не выгоден, он выгоден только Вам. — Провокация. Чонгук хмыкает. Он знал, что Пак отреагирует именно так.        — Да, действительно, выгоден только лично мне, — ухмыляется Чонгук и реакцией альфы забавляется. Пак Донг никак не ожидал, что Чон признается вот так легко и быстро, что не попытается оправдаться и придумать отходные пути. Это вводит его в некое замешательство.        — Но… тогда я не понимаю зачем Вы вообще пригласили меня на Юг, если взамен на брак ничего не собирались отдавать? Понадеялись на то, что я не догадаюсь о том, что брак Вам нужен лишь для того, чтобы воспользоваться моей армией и казной?        — А что насчёт объединения? — Чонгук откровенно насмехается над ним, перебивая альфу.        — Вы издеваетесь над мною?! Я хочу немедленно прекратить этот разговор! Я отказываюсь от любых Ваших предложений! Немедленно открывайте дверь!        — Конечно, — Чонгук расплывается в довольной улыбке, словно кот наевшийся сметаны, и разводит руки в стороны. По его венам течет такая сладость, что даже во рту ощущается. Власть над другими, вот то, что приносит Чону самое настоящее и самое желаемое удовлетворение. — Но только после того, как мой меч обагриться кровью Вашего Величества, — величие, надменность, гордость — незабываемые эмоции бурлящие сейчас внутри него словно самый мощный ураган в истории человечества. Он захлестнёт всех.       — Ч-что? — еле слышно шепчет напуганный омега, прижимаясь к отцу и обнимая младшего брата. Ему страшно, страшно настолько, что ноги подкашиваются. Стоит Чонгуку только посмотреть на Чимина, как тот мурашками покрывается. Пак никогда не видел настолько огненного взгляда, сжигающего всё на своём пути без разбора. Он пугающий, мрачный, убивающий.       — Ну-ну, малыш, не стоит бояться, я не трону столь сладкое создание, — его голос приторно-сладкий, ужасный, пугающий, он проникает в самые глубокие части сознания омеги, заставляя его внутреннего маленького зверя забиться в угол, чтобы переждать бурю. Но вряд ли он её переживёт.       Скрежет металла долетает до омеги слишком поздно. Слишком поздно он осознаёт, что все, кто в зале, все люди Чонгука, вооружены. Они в ловушке, в которую сами же зашли, в золотой клетке, где золото оказалось лишь подлой фальшивкой. Это безвыходная ситуация, отходных путей нет. Они все погибнут здесь.        Чимин прижимает к себе Юнга ещё крепче, пытаясь незаметно подходить к закрытой двери в зал. Возможно кто-то из жалости откроет ему дверь, пусть хотя бы маленького альфу спасут, плевать на себя. Самое важное сейчас спасти хотя бы одного наследника, отправить его обратно домой, на Север, где он точно будет в безопасности. Чимин уже даже не смотрит на отца, слышал его вскрик, этого достаточно, чтобы понять, что всё кончено.        Уже не важно насколько ему больно внутри, насколько он боится, нужно спастись, спрятаться, хоть что-то сделать в этой чертовой ситуации. Омега никуда не смотрит, лишь тащит за собой брата к двери, надеясь на спасение. Он верит в то, что есть хоть маленькая надежда на жизнь. В голове лишь пустота звучит, он ничего не слышит, ни криков, ни звон металла, ни противные звуки человека, пытающегося вдохнуть сквозь собственное разрезанное горло, залитое кровью. Он чувствует лишь его, его устрашающий запах, чувствует его изголодавшегося по плоти и горячей крови зверя, таящегося внутри. И зверь этот давит, пытается омегу подчинить себе, но он не собирается сдаваться, не может, когда в собственный руках родного брата держит. Пусть внутренности скручиваются в узлы от боли, пусть ноги начинают тяжелеть, пусть глаза закрывает пелена, Юнга он спасёт, даже своя смерть не остановит его.        Дверь уже совсем близко. Осталось чуть-чуть, но что-то тянет его назад, и омега валится на спину. Перед глазами сразу возникает его лицо. Довольное, залитое чужой, а может и его собственной кровью, плевать. Черт. Он улыбается, смотрит прямо в глаза, в которых играются задорные искры. Что это? Безумство или счастье?        — Так сильно надеялся спасти этого никчемного мальчишку? — хрипло смеётся Чонгук, а Чимин голову на бок поворачивает и чуть в своей боли не захлёбывается. Юнг лежит рядом с ним… он не дышит, лишь пустым взглядом смотрит прямо перед собой. Чимин смотрит на него и не понимает, как его маленький мальчик может быть настолько красивым в час своей смерти, как его детский румянец все ещё держится на щеках. Рука сама по себе тянется к нему в желании дотронуться, в последний раз ощутить увядающее тепло брата. Такой теплый…        — Зачем… — на выдохе, ведь воздуха в его лёгких нет. Пусть эта боль задушит его, придавит, убьет. Он больше не хочет жить, не хочет жить с этим воспоминанием в себе. — Что он сделал… ? В чем он виноват…? — Чимин правда ничего не понимает. Внутренности, что всё ещё держатся на каких-то остатках его сил, грозятся вот вот лопнуть. Больно настолько, что сделать один единственный вдох будет подобно глотку чистой кислоты, разъедающей все, и плоть, и кожу и даже кости.        — Что он сделал не так? — хмыкает альфа, изгибая бровь и наблюдая за агонией лежащей перед ним омеги. — Родился на этот свет, преградил мне путь к желаемому… Ты ведь знаешь, чего я хочу? — Чонгук опускается на корточки нарочито медленно, будто желая растянуть этот прекрасный момент на как можно дольше времени, и аккуратно, лишь кончиками грубых пальцев, убирает мешающие белоснежные волосы Чимина, укрывающие его ангельское личико.        — Северное Королевство… Армию моего отца… — омега шепчет первое, что приходит в голову. Ему сейчас не до нелепых разгадок того, что этому монстру нужно, ему бы с болью разрывающей его на части внутри разобраться.        — Нет, глупыш, — шепчет Чонгук, и Чимин готов поклясться, что шепот этот не человеческий, точно змеиный, грешный, жуткий. — Я хочу… тебя.       …        Если бы сердце Чимина ещё не разбилось на части в груди пару минут назад, оно бы точно ухнуло куда-то в пятки, а сейчас только пустота внутри отзывается. Теперь уже не страшно — всё самое худшее свершилось. Чимину нечего терять. У него не осталось ни семьи, ни чести, ни сердца, ни души. Вместо него теперь пустая оболочка, наполнена только болью, обидой и искренним неподдельным страхом.       Пусть делает, что пожелает. Он уже опорочил его душу, уничтожил её. И если настал черед страдать его телу — пусть будет так, пусть изуродует его так, чтобы он сам не узнал себя, пусть оставляет раны, пусть оставляет синяки, укусы, царапины.       Да просто убей меня.        — Молчание знак согласия, не так ли, Ваше Высочество? — а голос все такой же ядовитый, все такой же невыносимый.        Чонгук не медлит, быстрым движением рук переворачивает еле дышащего омегу на живот, заставляя лицом вжаться в темный и прохладный мрамор, обагренный кровью, и сильными руками разрывает нежный, тонкий шёлк, доставляя себе доступ к открытой и такой желанной коже. Омега податливый, даже не дёргается, смиренно принимает свою участь, и Чонгук соврал бы, если бы сказал, что ему не нравится это.        От былой красивой вещицы остаётся только тряпьё, Чонгук отбрасывает остатки туники куда-то в сторону, не отрывая взгляда от обнаженного омежьего тела. Каждый изгиб до невозможности идеален, каждая чертова родинка на своём законном месте. Кто этот омега, если не ангел, спустившийся с небес?        Альфа входит с одного размашистого толчка, совершенно не заботясь о том, что омеге это принесет боль. Он заботится лишь о собственном удовлетворении. Движения его резкие и быстрые, рваные. Он желает, чтобы Чимин хоть звук издал, хоть что-то похожее на стон, даже если это будет стон боли.       Он до красноты сжимает грубой ладонью рот омеги, втрахивая его в плоскую поверхность пола, пока тот бессильно принимает внутрь себя его твердую плоть.        Чимина здесь просто уже нет. Он умер вместе со своей семьёй. А этот омега, что сейчас терпит худшую пытку в мире, смотря на бездыханное тело своего родного брата, пока его насильник и не думает останавливаться, кто-то чужой, совсем другой омега.       …