Ледяное пламя

      За окном ярко светит солнце, гоняя лучи по раскаленной укрытой невысокой зелёной травкой земле. Маленькие птички щебечут где-то недалеко на ветках.       Но Намджуну не спокойно. Он сидит в своих личных покоях и глупо смотрит в стену, наверное, ожидая, когда же она сдвинется с места.        С момента нахождения омег прошло уже три дня, и все эти три дня Джун не находил себе места, порываясь спуститься в темницы и увидеть Чимина. Не просто увидеть — согреть, обнять и вытащить оттуда. Но Чонгук, как будто бы специально, закинул его работой и запретил доступ к темницам без его разрешения.       Намджун закрывает глаза, потирая ладонями лицо. Нужно собраться, взять себя в руки и пойти выполнять поручения. Не выходит.       Персиковый омега из головы не вылазит. Джун не знает, как он там, не знает кормят ли его вообще, не холодно ли ему. Все эти мысли разрывают мозг на кусочки, заставляя собирать его в кучу вновь и вновь. Перед глазами вдруг появляется его изможденное лицо, с впалыми щеками и глазами, с глубокими синяками под глазами.       Намджун мотает головой, словно желая выбросить эту картинку из головы, и устало вздыхает, понимая, что кормиться догадками он уже не в силах. Если желание его увидеть не пропало за эти три дня, оно уже точно не пропадёт, и его просто нужно выполнить. Альфа сам не понимает, почему так сильно беспокоится об омеге. Его просто тянет к нему. Словно в какой-то момент их обвязали невидимые нити, не позволяющие отдалиться от друг друга.       Намджун что-то чувствует к Чимину. Чувствует, как его тянет к нему, как ему хочется всегда быть с ним рядом. Персикового омегу хочется защитить. Забрать к себе в объятья и больше никогда не отпускать.       Эти чувства, ожившие вдруг внутри альфы, не пугают его, не отталкивают. Джун догадывается, что это, но принять это внутри себя — пока не может. Ему нужно немного времени. Нужно собрать все мысли в кучу…       Намджуну нужно увидеть Чимина. Увидеть, что с ним все в порядке.       А если нет — Джун немедленно вытащит его, чего бы ему это не стоило.

***

      Сырость и холод сразу же пробирается под одежду, заставляя по коже пройтись табун колючих мурашек. В подземельях всегда холодно, как бы снаружи жарко не было. Намджун не привык к такой температуре. В темницах он бывает очень редко, поэтому сейчас для него кромешная темнота и ледяной холод вызывает желание содрогнуться, и вернуться обратно на поверхность. Но он не делает это, потому что где-то там, в этой темноте, Чимин, которого нужно увидеть и забрать с собой.       Альфа держит в одной руке зажжённый факел, освещая себе путь, а в другой небольшую миску с подслащённой медом водой и свежеиспечённым куском хлеба. Он не знает в каком состоянии омега, поэтому по пути зашёл на кухню, взяв на всякий случай немного еды. Джун знает — Чимин его не примет, не примет его заботу. Омега уже никому не доверяет, после того, что сделал с ним Чонгук, и альфа понимает его. Даже представить себя на месте Чимина альфа не может. Ему сложно представить, что в какой-то момент все, кто ему дорог, вдруг погибают от рук совсем чужого человека, и он остаётся совершенно один, погибая от непрекращающейся боли.       Если бы это было возможно, Намджун забрал бы всю боль себе, перетерпел бы ее вместо омеги и никогда бы не позволил, чтобы она хоть на миг вернулась к нему. Чимин не заслуживает всего того, что сейчас с ним проходит, став жертвой глупых обстоятельств. Возможно, он бы вообще сейчас лежал под слоями холодной земли, разлагаясь, но Чонгук решил щедро наделить омегу болью, совершенно не заботясь о том, что если омега не может умереть физически, он может умереть морально. И, кажется, он уже начал. Последний раз, когда Намджун Чимина видел, то испугался его пустого взгляда. Его взгляда без искорок и хоть намека на жизни в них.       Жизнь Чимин потерял — сделав шаг в тронный зал.       Сейчас он просто пустая оболочка, продолжающая влачить свое жалкое существование.       Намджун обещает самому себе, что заполнит пустоту внутри омеги. Заполнит счастьем, заботой и любовью. И совсем не важно сейчас примет он это или нет. Джун не отойдёт, станет стеной перед ним, чтобы ни один острый нож не прошёл, и будет смиренно ждать, хоть до конца своей жизни, пока Пак не поймёт, что желает он ему только добра, что не собирается причинять боль, желая лишь защитить то, к чему так рьяно тянется его сердце.        Продвигаясь вглубь коридора, альфа прислушивается к собственным шагам, эхом отражающимся от стен. Под ногами хлюпает вода, тонким слоем покрывая холодный каменный пол, а свет от факела начинает отражаться в железных решетках с левого бока альфы. Намджун вглядывается в темноту каждой клетки, с тревогой непрерывно жужжащей в груди ожидая увидеть Чимина. Сердцебиение от чего-то сильно учащается, когда Джун улавливает сладкий запах персика, разлившегося в самом конце коридора.       Больше не медля, он двигается к последней клетке и резко замирает, когда видит глаза, испуганно впившиеся в него взглядом. Чимин сидит в самом углу, прижав голые ноги к груди, и тихо роняет слезы, непрерывно стекающие по щекам. Его не узнать. От прежнего Чимина будто остался только призрачный след. Сейчас перед Намджуном не персиковый омега, а испуганный, промерзший до костей и выплакавший все слезы маленький мальчик. На Паке только короткая льняная сорочка без рукавов, не согревающая ни капли. Омегу трусит, это видно даже в темноте. Округленные глаза, которые сейчас с удивлением наблюдают за альфой, красные и чуть припухшие, светлые волосы спутаны на макушке, а руки и ноги покрыты пылью.       Намджуну больно на это смотреть. Он не может поверить, что Чонгук решил наказать омегу так жестоко за то, что тот попытался избежать новой порции боли, которую Чон ему обещал. В итоге он наделил ею, увеличив порцию в пару раз.       Альфа опускает горящей факел на пол и дрожащими пальцами открывает замок клетки. Он падает на камень, громко ударившись о него и укатившись вглубь. Железная решетка со скрипом открывается, и Намджун проходит внутрь. Омега тут же дёргается, сильнее прижавшись к ледяной стене и, зажмурив глаза. Он ожидает удара, но его не следует. Чимин открывает дрожащие веки и наблюдает за тем, как альфа аккуратно ставит возле него миску с прозрачной жидкостью и кусок хлеба.       Голод. Пак чувствует, как во рту скапливается слюна, как желудок сжимается при одном её только виде. Все эти три дня без воды и еды омега едва выдержал. В первый же день он рвался на выход, безрезультатно пытался выломать решетку и кричал, пока голос не охрип, а потом и вовсе пропал окончательно. Во второй день молил стражников его отпустить, но они даже внимание на него не обращали, безмолвно слушая глухие рыдания Пака. А на третий Чимин просто потерял веру на спасение. В этой сжирающей вечной темноте ее проблеска не найдёшь. Она давно ушла из этого места.       — Зачем вы принесли это? — Чимин сам пугается собственному голосу, прозвучавшему слишко хрипло и слабо. По-другому он бы и не прозвучал, после стольких часов криков и мольб.       — Я не знал ел ли ты хоть что-то и поэтому…       Чимин не даёт договорить альфе, грубо обрывая его посреди предложения:       — К чему эта фальшивая забота? — омега ладонями вытирает слёзы и, держась за ледяную стену, поднимается на дрожащие ноги. Всё это время сверля Намджуна взглядом. Во всем теле слабость, кости ноют до ломоты. Чимин тут же жалеет о своем решении встать, но не садится обратно. Смотреть на этого альфу снизу вверх — не будет. — Или это очередная игра? — слабо усмехается Пак. — Выпей воды и тебя выпорют? Съешь хлеба, и руки отрубят?       Чимин сам не понимает откуда внутри столько злобы рождается. Почему перед этим альфой, почему не перед Чонгуком? За эти три дня она выросла в разы, подпиталась холодом, голодом и безнадежностью. Она давно росла в его груди, Чонгук собственноручно посадил ее росточек в омежьем сердце. И почему-то в таких условиях она окрепла, встала на ноги и овладела телом Пака.       — Я не желаю тебе зла, — Намджун теряется, хоть и знал, что омега отреагирует именно так. Что не поверит его бескорыстности и просто отвергнет, не выслушав даже.       — И тебе самому не смешно от того, что ты говоришь? — Чимин хмыкает, опуская взгляд в пол. Головокружение не даёт сосредоточиться на хмуром лице Джуна. — Ты его правая рука… исполнитель его приказов… неужели тебе не было известно, что он задумал?       — Я не знал, что он собирается прибегнуть к такому вар…       — Врёшь, — смешок. — Ты всё знал, — Чимин глубоко вдыхает, ощущая что уже задыхается здесь, в этом жутком месте. Сладкие нотки меда ударяют в нос, Пак хмурится. Запах Намджуна. Слишком сладкий. — Ты всё знал и позволил этому случиться, а теперь проявляешь свою мнимую заботу, ожидая, что я поверю тебе, что приму хоть что-то из рук, обагренных кровью моих отца и брата? — еле слышно шипит омега. Он чувствует, как кровь пульсирует в голове, давя. Злость вскипает внутри словно вспыхнувшее пламя, омега сам сгорает в ней.       — Я не прошу тебя верить мне, — вздыхает Нам, обеспокоенно смотря на тяжело дышащего Чимина. — Я хочу лишь, чтобы ты доверился мне. Хотя бы сегодня. Это звучит невозможно, но…       — Но я должен, так? — глаза поднимаются на альфу.       — Я понимаю, что это сложно, но подумай сам… Зачем мне сейчас находиться здесь?       — Не знаю… Новое поручение Чона… — омега резко припадает к стене. Намджун сразу же реагирует, молниеносно подорвавшись к Паку. — Не… Не трогай меня… — еле шевеля пересохшими губами, шепчет омега, медленно сползая по стене.       — Прости, — шепчет в ответ альфа, подхватывая Пака на руки. Омега обессиленно прикрывает глаза, пытаясь слезть с рук Джуна, но противостоять его силе не может. Перед глазами только темнота появляется и больше ничего.       Намджун смотрит на Чимина, который от голода, холода и боли просто потерял сознание. Верить в то, что Чонгук мог позволить сделать такое с омегой, становится легче. Доказательства сейчас на его руках слабо дышут.       От одного только воспоминания о Чонгуке руки сжимаются в кулаки, а внутри зверьё просыпается, желая чужой крови изведать. Нет, не чужой. Чон ему как родной брат, который изменился в мгновение ока, а Намджун не заметил и теперь за последствиями наблюдает.       В сказках говорилось, что зло нужно искоренять сразу, пока оно не стало могущественнее, сильнее, не разрослось, но что, если это зло, тот, кто был тебе дороже всего, тот, кто в тяжёлые моменты подставлял свое плечо. Об этом в сказках говорить не принято.       Поэтому Намджун придумает свою сказку, в которой злое чудовище либо становится крылатым пегасом, либо истребляет себя само.       Чонгук борется с гадким монстром, что убил его семью, но сам не замечает, как превращается в того же, кому противостоит.

***

      Громкий топот копыт разносится по всей округе, пугая недалеко находившихся в лесу диких зверей. Создаёт шум непривычный для жителей небольшого зелёного царства. Оранжевый диск высоко в небе уже клонится к западу, оставляет после себя туманные сумерки, укрывающие ярко-зеленые кроны деревьев и небольшую разлогую поляну. Удерживая за кожаные поводья, Чонгук ведёт Асмодея по давно истоптанной грунтовой дороге, где по обе стороны от нее величественно стоят высокие широкие дубы, тянясь густолистой кроной к порозовевшим в закате облакам. Асмодей чему-то недовольно фыркает и трясет густой черной гривой, медленно ступая по ещё теплой земле. Чонгук следит за своим животным неотрывно, поправляет неудобную для него узду и, заботливо гладит по гриве и морде, куда достает.       Асмодей появился у Чонгука ещё, когда он находился в «Красном солнце» и, был юным и неумелым наездником, ездившим до этого лишь на хорошо обученных жеребцах. Этот конь оказался не из тех, кого легко приручить. У Асмодея строптивый характер и довольно агрессивная реакция на других людей. Кроме Чонгука. Альфа долго воспитывал его, не смотря на то, что взрослое животное часто кусало его и бодало в неожиданные моменты, учил быть прилежным, слушаться своего хозяина, а так же часто выгуливал его вдали от дворца, позволяя молодому жеребцу насладиться природой вокруг. Возможно, поэтому, Асмодей принял его, как своего хозяина, и начал понемногу слушаться. Со временем конь и не заметил, как стал полностью прилежным.       Молодой жеребец редко кого к себе подпускает. Если кто-то подходит, он громко фырчит, рычит и бьёт копытами по земле, предупреждая не подходить. Чонгук единственный кому конь доверяет полностью, а так же старому конюху, который и вырастил Асмодея. Для остальных нахождение рядом с ним опасно.       — Пора возвращаться в дворец, не думаешь? — негромко говорит Чон, похлопывая жеребца по шее. Асмодей тихо фыркает, будто понимает, что ему сказал хозяин, и отвечает. — Отлично.       Давно Чонгук не устраивал себе такие прогулки наедине. Обычно с ним большое количество охраны или Намджун, но сегодня он от этого отказался, желая прогуляться со своим животным в одиночестве. Джун не одобрил эту затею, говорил, что это может быть опасно, ведь в лесу часто скрываются разведчики, но Чонгук просто проигнорировал его слова. Даже если и так — плевать он хотел. За плечами у него всегда висят ножны с мечом, и если что он не раздумывая обнажит сталь. К тому же Асмодей большой и сильный жеребец, который с лёгкостью может набрать хорошую скорость.       Натянув поводья чуть сильнее, Чонгук заставляет Асмодея начать двигаться быстрее. Скоро солнце полностью уйдет за горизонт и в лесу станет темно и опасно. Альфа бы не сказал, что его это пугает, но дела во дворце никуда не делись и за них нужно взяться.       Боковым зрением Чонгук замечает с правого боку что-то яркое и поворачивает голову, натыкаясь взглядом на большой белоснежный цветок, растущий среди буйных кустов. Почему-то первое, что приходит в его голову, это то, что бутон напоминает белесую макушку Тэхи. Не хватает только ярких красных капель, которые окрашивали его волосы в последний раз, когда он его видел.       Когда омега потерял сознание, Чонгук немедленно приказал развязать его и выделить ему личные покои, чтобы он смог быстрее восстановиться, да и так легче было приставить к нему лекаря, что сразу же обработал и перевязал его раны. Шрамы на белоснежной коже останутся, но не глубокие. Если бы не чертова попытка доказать омеге, что его можно сломать, он бы отказался от изувечивания его тела и отделался темницей, как с Паком.       Но время вернуть невозможно, и то, что сделано — то сделано. Жалеть смысла уже нет.       Тэхи мучается от боли уже третий день. В сознание он так и не пришел, его сильно знобит, и он постоянно бредит, что-то шепча себе под нос. Альфа к нему не приходил, всё это он узнал от лекаря, что следит за ним и днём, и ночью. Чонгук приказал, заставил старого бету поклясться, что он вылечит его как можно скорее. Тот под страхом быть казненным пообещал, что сделает всё возможное, несмотря на тяжёлое состояние омеги.       Чертов Тэхи.       Чонгук громко вздыхает и бьёт пятками по бокам молодого жеребца, заставляя его рысью кинуться вперёд. В голове мысли только про омегу и были, пока они с Асмодеем заходили в глубь дремучего леса, потом, когда жеребец начал охотно резвиться, Чонгук на время про него забыл, следя за управлением, а теперь вновь он в его голове всплывает. Побитый, весь в кровавых рваных ранах и бледный, как будто умер давно. Даже его запах, смешавшийся той ночью с его собственной кровью, стал ярче. И все эти три дня он сопровождал альфу везде, будто пропитался внутрь кожи.       Вчера утром Чон проходил мимо его покоев и краем уха уловил тихий шепот омеги, а потом успокаивающие и убаюкивающие слова лекаря. Чонгук думал, что не всё так серьезно, пока сегодня ночью не проснулся от криков, доносящихся снизу, где находился Тэхи. Как потом узнал альфа от беты, омегу начало сильно трясти и он в бреду просил спасти его от огромного чудовища, который рвет кожу на его спине. Лекарю пришлось дать парню сонное вино, чтобы тот вновь мог уснуть без кошмаров.       Чонгук вообще не должен и мысли допускать о нём, не то что переживания, но альфа не прекращает прокручивать в своей голове мысли о нём. Чонгуку с детства было чуждо сожаление и эмпатия, он перестал думать о других, когда остался совершенно один, а теперь вдруг эти чувства начали просыпаться внутри него. Не к другим людям, только к омеге. Альфа за эти дни успел пожалеть о том, что позволил отпороть ангелоподобного Тэхи, уже раз сто. Готов был собственноручно себе голову проломить за такое необдуманное решение.       Впереди уже виднеется небольшая каменистая дорога, где по обе стороны от нее располагается большое зелёное поле. Асмодей замедляется, ступая на мелкий гравий под копытами, а Чонгук медленно выдыхает, смотря издалека на мраморный замок. Где-то там в одной из комнат лежит и бредит Тэхи, сухими губами моля о том, чтобы эта боль перестала терзать его слабое тело.       Если бы Чонгук мог стать Богом и услышать его тихие молитвы, он непременно стал бы им и избавил омегу от страданий. Но Чонгук не Бог, он тот, кто служит ему противоположностью. Тот, кого считают чистым злом.       Путь к дворцу долгий, и к тому времени, когда альфа с Асмодеем возвращаются на территорию переднего двора, солнце уже давно прячется за горизонтом. У ворот его встречает стража, которая, узнав в высоком мужчине своего правителя, сразу же открывает ему проход к замку. От усталости Асмодей идёт медленно и уже минут десять как недовольно фырчит и пушит черную гриву. Чонгук на это не реагирует, знает, что конь успокоится сразу, как только увидит своё постоянное стойло. Его недовольство — новый повод показать своему хозяину свой несносный характер.       — Господин, — старый конюх низко склоняет перед Чонгуком и Асмодеем. Альфа ведёт молодого жеребца к конюшне и не останавливается, заставляя немолодого мужчину идти за ним, только чуть склоняет голову на его приветствие. — Я приготовил его стойло и воду.       — Отлично, — обыкновенно говорит Чонгук, пока уставший Асмодей размеренными шагами ступает по внутреннему саду дворца, где земля укрыта ярко-зеленой травой.       По округе уже давно зажжены большие факелы, на некоторых деревьях висят небольшие бумажные очаги со свечами внутри. Чонгук проводит свое животное через тенистый сад, которому редкие фонарики совсем не помогают осветить путь, и, наконец, останавливается, когда они с Асмодеем и конюхом доходят до розлогой поляны перед большой конюшней.       Альфа пятками ударяет по бокам коня два раза, заставляя его остановиться, и, удерживая узду, спешивается. Гладит черного, как ночь, жеребца по шее и густой гриве и напоследок похлопывает его по широкому туловищу. Асмодей довольно фырчит и аккуратно бодает Чонгука в бок, движениями говоря, чтобы тот уже оставил его и уходил.       Передав коня в руки старому бете, Чонгук двигается обратно к двору, оглядывая ухоженный сад пустым взглядом. Поднимает голову к небу, сквозь листья и ветки смотрит на загорающиеся в небе звёзды. Такие же он видел в глазах Тэхи, когда тот дрожащими пальцами снимал его кожаный дублет. Глаза его так же сверкали светом, напоминали куст расцветшей сирени поздно в ночи. А сейчас… не уверен, что от ярких искорок хоть что-то осталось. Теперь там только поглощающая тьма плескается, затапливая лиловую радужку холодным мраком. Если омега посмотрит на него глазами, полными ледяного холода, без искорок, без жизни, он сам себя не простит.       Казалось бы, почему он должен сожалеть о содеянном, если омега сам виноват в том, что устроил побег и себе и Чимину. Должен вообще не думать о них, что не послушались его угроз, подумали, что они пустые, а теперь видят результаты своей глупости.       Но думает, сожалеет. И самостоятельно проклинает себя.       Сильный, жестокий, бездушный, а перед омегой готов на колени упасть, чтобы прощения вымолить. Даже зная, что не простит, не послушает, но всё равно готов.       Весь его образ на глазах рушится, глубокими трещинами покрывается, и ещё чуть-чуть и вдребезги разобьётся, если альфа со своими чувствами не разберётся. Они мучают его уже на протяжении недели. С того самого времени, когда растерянного Тэхи под руку привели прямо к нему в кровожадные руки, поставили перед обсидиантовым троном и объявили редким подарком.       Светлые, почти что белые волосы, чуть вьющиеся на концах, красивые и большие лиловые глаза, что с испугом изучали его лицо, губы, как весенняя кровавая роза, и цветущий взгляд, полный жизни.       Когда взгляд омеги перестал излучать тепло и свет? Когда он успел стать безжизненным?       У двери в замок его встречают двое хмурых человек стражи, молчаливо стоящих с руками на эфесах стальных мечей и плотно сжатыми губами. Они, переглянувшись, быстро расходятся в стороны, пропуская молодого альфу внутрь и придерживая для него дверь.       На первом этаже всегда немного прохладно. Теплый ночной ветер здесь практически не гуляет, не достаёт до нижних окон мраморного замка. Чонгук, ступая по гладкому полу, залитому светом множества факелов внутри помещения, проходит недлинный коридор и входит в холл. Возле лестниц стоят слуги, перешептываясь, но, как только видят южного правителя, тут же замолкают и склоняют низко головы, боясь даже в глаза ему взглянуть. Наслышаны о его жестокости, даже омегу не пощадил — приказал выпороть, а другого в темницу кинуть.       Для Чонгука совершенно не важен пол человека. Если он заслужил наказание — оно будет исполнено, независимо от того альфа ты, бета или омега.       — Где Шихёк? — негромко спрашивает хриплым голосом Чон, подходя к лестницам и даже не смотря в сторону прислуги, которая чуть ли головы в шеи не вжимает от страха. Юный омега, стоящий у пролёта, поднимает голову и робко смотрит на Чонгука, покрываясь явным румянцем.       — Господин, — привлекает его внимание слуга. Чонгук безразлично поворачивает к нему голову и медленно моргает, разглядывая покрасневшие щеки подростка. — Главный смотритель за прислугой сейчас находится в покоях, где лежит тот светловолосый омега.       — Ясно, — щурится альфа и, напоследок окинув худощавого омегу обычным взглядом, поднимается по ступенькам.       Чем выше Чонгук поднимается, тем отчётливее ощущает знакомый аромат, заполнивший собой все пространство на этаже. Так пахнет его омега. Холодной зимней розой. Чонгук никогда такого необычного аромата не встречал, не понимает, как холод может пахнуть, ощущаться в лёгких колючими иголками.       Но Тэхи сочетает в себе самое несочетаемое. Ледяной колючий лёд и нежную розу, невинную ангельскую внешность и непокорный характер…       От него внутри альфы диссонанс с тем, что он видит и с тем, что он чувствует.       Задумывается, роясь в собственных беспокойных мыслях в мозгу, пока поднимается всё выше. Кто этот омега вообще такой? Откуда взялся на его голову? Да так, что альфа сам его на своей груди пригреть хочет.       Не понимает и понять не может.       Как оказывается на том же этаже, где находится омега, альфа сам не замечает. Будто ведомый его дурманящий запахом сам приполз сюда. Ему нужно на один этаж выше, в свои личные покои, находящиеся прямо над омежьими, но Чонгук стоит посреди коридора и пусто смотрит вперёд. Не знает, почему не идёт дальше, не поднимается к себе, когда так устал. Просто стоит и смотрит в пустоту, ожидая, что она превратится в того, кого он так жаждет увидеть сейчас.       Позади со скрипом открывается дверь, выпуская в коридор задумчивого Шихёка, альфа поворачивает голову, показывая бете свой профиль, и устало прикрывает глаза. Здесь воздух в разы концентрированный омежьим природным ароматом, нежели на этаж ниже. Гук медленно вбирает его в лёгкие, но не насыщается. Хочется ещё больше, ещё насыщеннее.       Но, если альфа столкнется с чистым, концентрированным запахом Тэхи, вдохнет его прямо с его нежной кожи, он его убьёт. Словно яд.       — Господин, — бета низко склоняется.       Повернувшись к согнутому в поклоне Шихеку корпусом, Чонгук открывает потемневшие глаза, чуть щурится, смотря на темноволосого бету сверху вниз, и сжимает стальные челюсти. Злится, что тот вторгся в его личное пространство слишком не вовремя, когда тот наслаждался чужим ароматом очень явно.       — Как он? — сам не знает зачем спрашивает, но это первое, что вырывается из его губ. Альфа и так прекрасно осведомлен о последствиях порки, знает в каком состоянии омега, но всё равно спрашивает, ожидая, что за часы его отсутствия во дворце, Тэхи стало лучше и его боль уменьшилась.       — Хуже, — Шихёк этими словами словно ножом по груди Чонгука полоснул.       Гук прикрывает усталые глаза и сквозь стиснутые зубы медленно выдыхает. Не думает о том, как на это отреагирует бета, просто молча, внутри себя борется с самим же собой. Ненавидит себя за то, что сделал, за то, что причинил этому невинному омеге столько боли, но в то же время понимает, что избежать этого нельзя было. Тэхи не верил в то, что Чонгук ему может навредить, альфа заставил поверить в это не словами, а делом.       Этот омега создан не для того, чтобы с ним поступали жестоко. Он создан, чтобы получать заботу и любовь.       А Чонгук этого сначала не понял, наградил его бледными шрамами, болью и злобой, а теперь хочет в руки взять, подарить всё своё тепло. Уберечь.       Уберечь от самого себя. От того, кто сидит глубоко внутри, пожираемый могильными червями.       — Хорошо, можешь идти, — не без труда выдавливает из себя Чонгук, держась изо всех сил, чтобы не взорваться от ненависти и злобы на самого себя. Шихёк быстро кивает и сразу же удаляется, уходя в глубь коридора.       Проводя спину беты безразличным взглядом, Чонгук медленно выдыхает и смотрит на дубовую дверь, через которую две минуты назад вышел сам смотритель. Тэхи сейчас там. Наверное, крепко спит из-за успокоительного вина и что-то шепчет тихо себе. Лучше пусть омега забывается во снах, чем проходит через сильные муки и боли. Ещё с утра Чон приказал лекарю давать омеге больше сонных трав и успокоительных, чтобы он пережил все этапы заживления раны безболезненно. Потому что этим наказанием Чонгук добивался совсем не страданий Тэхи.       Долго раздумывать не получается. В напряжении Чонгук быстро подходит к двери и хватается за ручку, ощущая, как аромат зимней розы забирается всё глубже в грудь. Открывает тяжёлую дверь слишком резко, даже лекарь, до этого спокойно сидящий на краю кровати омеги и измеряющий его пульс на запьястье, дёргается и оборачивается в сторону альфы.       — Ваше Величество, — лекарь опускает тонкую и бледную руку омеги на белоснежную постель и поднимается на ноги, глубоко кланяясь перед Чоном, который на него даже не смотрит. Слишком занят разглядыванием бесцветного лица омеги, спящего уже без пробуждения второй час. — Мне не сообщали о Вашем приходе, господин.       — Я никому не говорил, — хрипит альфа, стеклянными глазами вцепившись в тонкие изящные плечи перемотанные кусками ткани. — Мне сказали ему хуже, — делает пару осторожных шагов к кровати, на которой сопит Тэхи безмятежно. — Почему?       — Омега ближе к обеду сильнее бредил, после его сильно трясло, и даже травы успокоить его не могли. А ещё, — замолкает лекарь, опустив голову.       — Что ещё? — чуть ли не рычит альфа, срываясь. Ещё чуть-чуть и он самостоятельно оторвёт себе голову. Больно слышать это всё. Больно видеть омегу в таком состоянии. Впервые.       И в последний раз. Чонгук уверен, не простит себе, если нарушит данное самому себе обещание.       — На спине опять открылось кровотечение, — на выдохе говорит лекарь, поднимает глаза на Чонгука, боясь его гнева, но он даже не реагирует, смотрит на бледного омегу в свете свечей и молчит, изучая каждую тонкую черту.       — Можешь быть свободен пока, я хочу побыть с ним наедине.       — Но, Ваше Величество, он ещё не приходил в сознание…       — Ты свободен, — грубо прерывает его альфа, на миг переводя на него гневный взгляд и обратно на спящего омегу.       Дернувшись, лекарь поспешно кивает и быстро покидает покои омеги, краем глаза замечая, как Чонгук медленно ступает к кровати, где, хмуря светлые брови, спит Тэхи.       Когда дверь за мужчиной закрывается, Чонгук подходит к нежно сопящему омеге, садясь на край постели. Тэхи глаза не открывает, всё ещё крепко спит, не зная о присутствии в покоях того, кто заставил его проходить сквозь всю эту боль, что сейчас нещадно терзает его тело. В данный момент омега погружён в сладкий сон, хмурит брови, сводя их на переносице, и чмокает сухими потрескавшимися губами.       Чонгук молча разглядывает его красивые черты лица и губы поджимает, замечая то, как сильно изменился омега за эти пару дней. Стал ещё бледнее, чем был до этого. Под глазами пролегают темные синяки, в свете неярких свечей делающиеся ещё глубже, раньше розовые губы теперь сливаются с цветом кожи, а щёки, всегда буяющие здоровым румянцем, теперь бесцветны. Альфа смотрит на все это и ещё сильнее злится. Злится на себя, на свой поступок. Злится из-за того, что никак ему помочь не может, лишь со стороны наблюдать может за тем, как он страдает.       — Красивый, даже когда находишься на краю, — шепчет альфа, боясь разбудить беспокойно спящего омегу.       Рука сама тянется к его скуле, невесомо очерчивая и касаясь подушечками пальцев. Кожа под ними горячая и покрытая испариной. Горячка все ещё терзает его тело, не отступая. Чонгук тяжело вздыхает и сильно поджимает губы, перекладывая руку на его впалую щеку, чуть поглаживая большим пальцем.       — Выглядишь таким беззащитным сейчас, — грустно усмехается Чонгук, опустив подбородок вниз и смотря на видящего сны Тэхи взглядом из-под усталых век. — Но на самом деле в тебе силы больше, чем во мне. Это я сейчас слабый и никчёмный, а ты, так сладко сопящий, в разы могущественнее и сильнее. Заставляешь мою честь встрепенуться, — подняв уголки губ, мягко улыбается альфа, смотрит на его закрытые веки и дребезжащие ресницы и ждёт, когда он откроет глаза, чтобы ответить на его слова. Он должен был услышать их и начать гордиться собой и тем, что заставил альфу усомниться в самом себе.       Пару секунд Чонгук молчаливо разглядывает омегу и со вздохом поднимается на ноги, собираясь уходить. Делать ему здесь больше нечего, он сказал Тэхи всё, что хотел, увидел его и теперь может уходить. Альфа ему ничем не поможет, не знает, как это сделать.       Делает шаг к двери и оборачивается на кровать. Смотрит напоследок, жаждая, чтобы тот открыл лиловые глаза и затопил ими его, но ничего не происходит, омега продолжает тихо утопать в своих снах.       Чонгук подходит к выходу, тяжело выдыхает, без возможности смириться с мыслью, что омега страдает лишь из-за него, и хватается за ручку. За спиной тут же слышится тихий стон и шуршание постели. Альфа застывает как изваяние перед дверью, даже дыхание останавливается, вслушиваясь в то, что происходит позади.       — Спаси меня… — так тихо, что голос омеги походит на порывистый ветер, врывающийся через открытые окна. — Чудовище убьёт меня… — опять шепот. — Моя кожа… больно… — и болезненный стон, заставляющий альфу мгновенно развернуться лицом к кровати.       Тэхи лежит с закрытыми глазами и рвано дышит, сжимая в маленьких кулаках покрывало. Всё ещё крепко спит.       Глаза альфы потеряно бегают по его фигуре, замечают, как омега поджимает ноги, медленно переворачиваясь на бок. Ещё чуть-чуть, и он свалиться с кровати прямо на пол. Подумать Чонгук даже не успевает, подрывается с места и подхватывает безвольного Тэхи на руки, не позволяя ему упасть. А тот не реагирует, лишь глазами под веками беспокойно водит.       — Шш, — успокаивающее шипит альфа, опустив сожалеющий взгляд на его бледное лицо и опуская его обратно кровать. Под руками чувствует мокрые повязки, убирает ладони от его спины и застывает, смотря на них так, словно никогда подобного не видел. Все в крови омеги.       — Не уходи… — омега вновь пытается повернуться в сторону застывшего альфы, но тот не позволяет ему этого сделать, кладя кровавые ладони ему на плечи. Чон всё же отдаётся резкому порыву и укладывается рядом лицом к лицу.       Слабое дыхание омеги щекочет скулы Чонгука, он обеспокоенно смотрит на него, удерживая в своих руках, и вспоминает, как Тэхи так же дышал под ним, взглядом прося отпустить его. Но Чонгук тогда не отпустил, надеялся силой внутреннего зверя задавить его — не вышло. Внутри омеги сидит зверь посильнее, просто ждёт часа, когда сможет освободиться от удерживающих его оков. И это он заставил собственного зверя Чона позорно заскулить и опустить голову перед Тэхи.       Чонгук об этом не жалеет.       Тэхи всё время склонял перед ним голову, но Чонгук не тот, перед кем он должен склоняться.       — Меня так тянет к тебе, — зачем-то шепчет альфа, прикрывая глаза и утыкаясь собственным лбом в чужой горячий. — Словно поводок на меня нацепили.       Открывает темные глаза и жадно вдыхает его прекрасный аромат. Омега в его руках перестаёт мелко дрожать и будто бы успокаивается, начиная ровно и размеренно дышать. Даже щеки немного розовеют. Маленькие пальчики самостоятельно тянутся к груди альфы и хватаются за кожаный черный дублет, служащий сейчас для него спасительным кругом. Прижимается к Чонгуку, пытаясь в тепле его согреться и в пряном запахе корицы искупаться. Не осознает, что делает и с кем лежит, хочет лишь в этом спокойствии на дольше остаться. Без боли прожить эти часы.       Если бы омега сейчас знал, с кем лежит в одной постели и к кому так рьяно прижимается, давно бы отпрянул, но он не знает, и Чонгук не сдерживается, зная, что другого шанса не будет. Давно хотел попробовать эти губы на вкус.       Альфа невесомо касается своими устами к чужим, сухим, но таким желанным. Сминает чуть нижнюю и удивляется, вскидывая густые брови вверх, когда омега начинает робко и совсем слабо отвечать ему, немного шевеля губами.       Не думает, просто двигается в такт. Не знает, что целуется. Всё ещё крепко спит, видя, как во сне большое уродливое чудовище превращается в прекрасного крылатого феникса.

***

      Мыслями давно не здесь, утопает в ярких воспоминаниях вчерашнего вечера и прикрывает блаженно глаза, слушая неторопливые глухие шаги в свою сторону. Чонгук даже не прислушивается, потому что на губах все ещё чувствуется вкус чужих уст, сладкий вкус зимней розы, и во рту от этого сушит. Хочется попробовать ещё. Но не уверен, что когда либо ещё сможет к ним прикоснуться, почувствовать их тепло и нежный вкус. Омега больше не позволит. Вчера он был без сознания, даже не отдавал отчёт своим действиям, просто следовал инстинктам.       Тэхи в Чонгуке защиту нашёл. В его запахе, теплоте подтянутого тела, в его грубых, обагренных кровью руках и мокрых устах.       — Ваше Величество, вы хотели видеть меня?       У Чонгука глаза неторопливо открываются, обводят широкую и высокую фигуру холодным взглядом, а губы рефлекторно поджимаются. Перед ним остановился Намджун. Смотрит напряжённо, сжимая челюсти и очерчивая скулы, и делает ещё один шаг вперёд, склоняя голову.       — Да, — отвечает Чонгук, выпрямляясь в спине и удобнее располагаясь на обсидиантовом кресле, и обхватывает ладонями массивные подлокотники.       Долго взгляд на нём альфа не задерживает, бегло осматривает подтянутую фигуру, отмечая нахмуренное и напряжённое лицо. Намджун одет не в доспехи, как это обычно бывает, на нём обычная серая рубашка, ноги обтягивают черные свободные брюки, а на плечах, единственное, что выдаёт его рыцарство, черный плащ с брошью в виде шипастой короны.       — Думаю, ты и сам понял зачем я позвал тебя, — обычным тоном говорит Чонгук и отводит от Джуна взгляд, смотря в сторону окна, где ярко светит утреннее солнце. — А точнее из-за кого.       Намджун сильнее поджимает губы, заставляя на щеках появиться ямочки, и опускает подбородок вниз. Не хочет об этом говорить, всячески оттягивал время, чтобы не встречаться с Чонгуком, но не послушаться его он не мог. Молодой альфа достал бы его из-под земли, если бы Намджун не объявился.       Вчера альфа забрал омегу из темницы, не смотря на все запреты, и оставил его в своих покоях. Чимин не проснулся до сих пор, спит на мягкой кровати Намджуна, даже не подозревая о том, где находится. Альфа всю ночь не спал, следил за тем, чтобы персиковый мальчик не проснулся и никуда не убежал. Устал жутко, но глаза не закрыл. И сейчас держится из всех сил, чтобы не рухнуть на пол и не выдать себя, лишь лениво моргает, смотря на спокойного Чонгука, который на него даже не смотрит, направив взгляд куда-то вдаль.       Не зол и не раздражён. Даже уголками губ не дёргает, хотя обычно всегда чем-то недоволен.       — Кто дал тебе право выпускать его? — заполняет своим вопросом тишину Чонгук, продолжая взглядом скользить по солнечным лучами, падающим на мраморный пол.       — Никто, — тут же отвечает Намджун. Кусает изнутри щеку, не зная чего от альфы напротив ожидать. Чонгук способен на что угодно, и что ему сейчас в голову придет, Джун понятия не имеет.       — Я не понимаю тебя, — темные глаза Чона теперь уже смотрят в его сторону, поглощая своим мраком. — Зачем ты тогда выпустил его? — всматривается в чужие черты, пытаясь на его лице ответ найти. — Неужели ты...       — Нет, — резко отрезает Намджун и округляет глаза. — Ваше Величество, — добавляет.       Если Чонгук узнает о чувствах Намджуна к Чимину, он не оставит его в живых. Никто из приближенных Чона не имеет права даже трогать омег из его серали, не то чтобы влюбляться в них. Гарем — неприкосновенный участок для альф. Всё, что происходит внутри него контролируется только Чонгуком и главным смотрителем гарема. Пропуск в серальное крыло есть только у евнухов и слуг-омег. Джун не имеет никакого права на Чимина.       — Рад слышать.       Чонгук прищуривается. Не верит. Видит по глазам, что альфа говорит ему прямо в лицо чистую ложь. Но молчит, всё равно рано или поздно он узнает обо всём, что между ними происходит, а пока он готов понаблюдать, что из этого выйдет. Ему плевать на Чимина, распрощаться с ним может хоть сейчас, хоть позже, а вот Намджун другое дело. В Чонгуке интерес начинает зарождаться, хочет увидеть насколько далеко альфа сможет пойти, чтобы заполучить этого омегу себе.       — На этот раз я закрою глаза на твою провинность, — осведомляет его Чонгук, мазнув по напрягшемуся альфе безразличным взглядом.       — Такого больше не повторится.