Ледяное пламя

      Чимин лежит на мягкой кровати, раскинув руки в стороны, пока хлопковые ткани нежно обволакивают его голую кожу предплечий и голеней. Рассеянный солнечный свет, пробиваясь сквозь лёгкие полупрозрачные полотна на окнах, падает прямо на смятую постель и лицо омеги, закрывшему глаза. Близится закат, небо уже окрашивает пушистые белые облака в оранжевые и розовые цвета, а яркий жёлтый диск клонится к горизонту, где раскинулся синий беспокойный океан, омывающий солеными водами песчаные берега.       Омега слабо улыбается теплу, изучаемому предзакатными солнечными лучами, на собственных пухлых губах, а после вздыхает, позволяя улыбке сползти так же поспешно, как она и появилась. Улыбаться совершенно не хочется. Не после разговора с Намджуном в саду.       Пак покинул его почти сразу. Ему не хотелось больше говорить с альфой о будущем, которого у него нет. Омега не хочет тешить собственное треснутое сердце ложными надеждами, чтобы потом, когда его беспечно разобьют о жестокую реальность, собирать мелкие осколки того, что останется на изрезанных ладонях.       В медовых глазах альфы была искренность, когда он смотрел на него прямо и с надеждой, Чимин видел её слишком четко, чтобы не различить. Намджун не собирается ему вредить, хочет для него лучшее, но омега не может себе позволить пропустить его в собственное сердце. Не может пообещать Киму того, что дать не в силах. Здесь, в этом месте, Чимин обречен на несчастье ещё с самого начала, с тех пор, как его отец и брат были жестоко убиты Чонгуком. И обрекать Намджуна на ту же участь Чимин отказывается.       Этот альфы уже стал дорог сердцу, даже за столь малое время, проведенное рядом с ним и его тягучим запахом вокруг себя. Ким всегда относится к нему с теплом, добротой и заботой. Разговаривает на абсолютно разные, порой нелепые темы и отвечает на глупые вопросы омеги, совершенно не смущаясь им, а наоборот поощряя его любопытство. Не позволяет себе лишние взгляды и касания, хотя Чимин никогда не говорил ничего против этого. Джун слишком хорош для такого испорченного омеги как Пак. И это душит.       Он скорее сам себе внушает эту гадкую мысль, надеясь, что она поможет ему вырвать корень зарождающейся любви внутри себя.       …Любви.       Он Намджуна любит?       Не может четко ответить на этот вопрос в своей голове, но понимает, что ответ скорее склоняется к «да», чем «нет».       Чимин с мученическим стоном переворачивается на живот, подкладывая руки под голову, и смотрит в сторону окна, где виднеется солнце, низко склонившееся к темным водам. Наблюдает за тем, как первая половина диска пропадает за горизонтом, а вторая пускает по темнеющим волнам последние красные лучи. Мрак медленно покрывает землю, так же, как и внутри Чимина становится невыносимо темно.       Он устал бродить по дворцу, не зная за каким углом его поджидает монстр, и чего он ждёт. Может выжидает лучшего момента, чтобы напасть и сожрать, обглодав каждую косточку. Чонгук подозрительно долго не вмешивается в его успокоившуюся жизнь, но он непрерывно возникает в мыслях, напоминая о недавних ужасах, что альфа с ним делал. А Чон не жалел, использовал его, как только хотел, насиловал, бил и криками с слезами наслаждался. Вот только, когда Чимин перестал как-либо реагировать на все его действия, он озверел в разы, думал, что выведет омегу из своего созданного защитного кокона, но Чимин зарылся в него слишком плотно и теперь на поверхность выбираться не собирается.       Воспоминания о нём как ножом по сердцу.       Чимин ненавидит Чонгука.       Каждая клеточка его тела пропиталась жгучей ненавистью. Каждый сантиметр кожи, изуродованный его поцелуями и побоями, колючками ядовитыми оброс, чтобы больше никто не смел его тронуть.       Омега вдруг понимает, что больше не может жить в постоянном страхе за свою жизнь. Что он больше не хочет видеть темные поглощающие глаза, слышать его голос и чувствовать обжигающий легкие запах.       Чимин хочет мести.       Чимин хочет его смерти.       Всё существо его встрепенулось и на дыбы встало. Пак Чимин, наследник северного королевства «Мечи», больше не позволит свою честь и гордость опустить, не позволит чужим кровожадным рукам забрать то единственное, что у него осталось — жизнь.

***

      По каменному полу столу и стульях разбросаны старые пожелтевшие свитки, на которых прошлогодние отчёты по провизиям и армии. Сокджин стоит, упёршись ладонями в резное дерево стола, и смотрит на эту кипу, пытаясь взглядом выудить нужный из всех них. Со вчерашнего дня он начал стягивать силы к столице «Красного солнца», такой же приказ отдал и на востоке.       Медлить больше нельзя.       Вечером Джин узнал, что у Чонгука была встреча с Тёмным вороном, и ему не составило особого труда догадаться, о чём они разговаривали и договаривались. Чонгук просит армию, хочет напасть первым.       Но это вряд-ли. У Кима уже есть многочисленная армия, и он не позволит ему сделать первый шаг.       — Господин! — в зал совета влетает запыхавшийся слуга. Он низко поклоняется и испуганно смотрит на него.       — Что случилось?       — Его Величество господин Рилэй… Он… — растеряно бегает глазами по полу.       — Что? — устало вздыхает альфа.       — Ему плохо… У него…       — Хватит мямлить! — рявкает он. — Что такое? Что с Его Величеством?       — У него кровь. Я уже позвал лекаря. Простите.       Сокджин срывается с места, быстро покидает зал и бежит по коридору. В груди нет той паники, что так картинно искусно играет на его лице. С Рилэем происходит сейчас то, что нужно.       Пролетев ступеньки, он врывается в омежьи покои и застывает у самой двери. Картина, открывшаяся перед ним, вводит в ступор. Рилэй сидит на окровавленном полу, прижимая к собственной груди потемневший от крови шёлк полов туники и беззвучно роняя слезы на тонкие руки. Его худые плечи содрогаются в рыданиях. Омега пустым и безжизненным взглядом смотрит в пол, на кровь, красные шелка, ставшие темнее, и небольшие ладони в кровоподтеках.       — Ри, — шепчет на выдохе альфа, и омега поднимает на него взгляд полный пустоты и слёз.       У Рилэя пухлые губы искривляются от нового наката слёз. Ему стыдно перед своим альфой, стыдно за то, что не сохранил их любовь, что не смог уберечь частичку их двоих, поселившейся у него в утробе. Капли стекают по щекам неконтролируемо, но омега не стирает их, не может и руки поднять. Смотрит беспомощно на того, в ком свою душу нашёл, и всхлипывает.       — Цветочек мой, — альфа быстро подлетает к омеге и садится рядом с ним на пол, прижимая чужое тело к себе. Рилэй плачет в голос. Позволяет себе мочить слезами плечо альфы. Тонкие руки цепляются за серый камзол, сжимают ткань, а раскрасневшийся нос касается кончиком горячей шеи. — Тшш, не плачь, всё хорошо, — Сокджин мягко поглаживает омегу по стройной спине, содрогающейся от громких неконтролируемых всхлипов.       — Я не смог… — тихо воет ему шею, громко сглатывая. — Не смог, Джин-и…       — Ты не виноват, — целует его осторожно в покрытый испариной лоб, чувствуя сильный жар омеги.       — Наш ребенок… — сильнее руки на ткани альфы сжимает. — Я должен был уберечь его… Но я не смог, Джин, — он поднимает красные глаза, налившиеся морем крупных слёз. — Не смог, Джин-и.       — Здесь нет твоей вины, — пальцы альфы аккуратно касаются чужой щеки, стирая жемчужинки, а темные глаза в самую глубь вглядываются.       — Я не смог сберечь его! Я ничтожество, Джин! — вдруг вскрикивает он и ударяет Джина кулаками по крепкой груди. Тот не сопротивляется, понимая, что омеге сейчас это необходимо. — Я виноват в смерти нашего сына! Это всё я вин… — омега не успевает договорить, он безжизненным телом падает в руки альфы, отключаясь от потери крови и переизбытка эмоций.       — Всё будет хорошо, — прижимая к себе теплое хрупкое тело, шепчет в висок Сокджин и оставляет лёгкий поцелуй на коже. Чуть качается вперёд назад, словно укладывая ребенка спать, и кладёт подбородок на темную макушку, слушая размеренное дыхание.       От чужой боли у самого сердце болезненно сжимается. Альфа не хотел этого ребенка, не хотел его рождения, но в груди ощущение словно он действительно убил свою кровинку, не позволив ей даже на свет явиться. Словно он обломал последний мост к человечности, оставшись на краю жестокости и мрака, где полно крови, гадко смрада и смерти.       О чувствах Рилэя альфа не думал, принимая решение избавиться от плода, а сейчас понимает насколько разрушительной силой это оказалось для омеги. Если он не сможет принять смерть их нерожденного сына, если не вернёт своё сознание в прошлое русло, то сойдёт с ума, безвозвратно.       Сокджин поднимается на ноги вместе с ослабшим телом Рилэя, подходит к застеленной кровати и кладёт его на мягкую светлую постель, сразу же пачкая ее темной кровью. Смотрит пару секунд на безмятежное лицо с высыхающими дорожками слёз и мягко целует в лоб. В покои проходит запыхавшийся лекарь и моментально бросается к омеге, увидев количество крови.       — Я предупреждал вас, — шепчет бета, прожигая Сокджина взглядом и оглядываясь на стоящую в дверях обеспокоенную прислугу.       — Не забывайте о нашем договоре, — наклонившись к нему, почти что выплёвывает альфа и покидает покои, оставляя Рилэя на попечение лекарю.

***

      — Тэхи, сходи за водой!       Омега оборачивается на главного повара, который делает заготовки на завтрашний завтрак, а потом переводит взгляд на собственные руки, утопленные в тесте. Они с Виеном месят его уже где-то час, но оно всё равно жутко липнет к рукам, сколько бы муки они туда не добавляли. Тэхён вздыхает и кивает, вытаскивая ладони из деревянного таза.       Избавившись от липнувшего теста, омега хватает стоящее в углу ведро и выходит на улицу. В лицо сразу ударяет теплый ночной воздух, пахнущий смешанными ароматами цветов в саду. Серебряная луна освещает дорожку, идущую к небольшому колодцу вглубь двора. Тэхён шагает по ней, смотря на зажжённые очаги, светящиеся тусклым жёлтым светом, и глубоко вдыхает, прикрывая блаженно глаза.       …Тогда я люблю твою ненависть к себе.       На губах неконтролируемо улыбка появляется. Совсем глупая, но светящаяся.       Омега не помнит, как покинул чужие покои, ибо был в какой-то прострации, не совсем понимая, что произошло. Он и сейчас не особо понимает, но отрицать тот факт, что он сам поцеловал его — нельзя.       А Чонгук ответил…       Тэхён чувствует, как краснеют его щеки при одном воспоминании о альфе, о том, как он прижимал его к себе, поместив на коленях, как мягко целовал его, не отпуская. Сердце от одних воспоминаний в груди трепещущим птенчиком биться начинает. Чужие губы на своих не казались чем-то неправильным, грешным. И сильные руки блуждающие по спине. Тэхёну было хорошо.       В тот момент от Чонгука не веяло холодом, он не смотрел на него взращивая ледники в собственных глазах, его жар тела согревал. Ласкал в своих крепких объятиях.       От приятных мыслей его отвлекает громкий звук со стороны заднего двора. Тэхён поворачивает голову в ту сторону, всколыхивая белоснежные, немного вьющиеся пряди волос, и сквозь темные стволы деревьев и зелёную листу видит, как кто-то, возвышаясь на большом черном, со сверкающей в свете луны шерстью, скакуне подходит к открытым воротам и выходит за пределы дворца. Омега хмурится и немного щурится, стараясь внимательнее рассмотреть ночного странника. Темные волосы отдают слабой рыжиной, крупные руки удерживают кожаные поводья.       Это Чонгук.       Омега понимает это почти сразу. Смотрит ему вслед, ничего не понимая, и глупо моргает. Куда ему нужно посреди ночи?..       Неужели он вновь отъезжает?       Тэхён хмурится. Чонгук опять покидает пределы дворца, опять оставляет его в одиночестве, подарив перед этим немного тепла и поселив в его сердце надежду на что-то большее. Эти высокие стены давят на него, когда его нет рядом, грозятся раздавить, словно он малюсенькая мурашка. Ему не нравится всё это. Не нравится, что Чон уезжает, ничего не сообщив.       Но он и не должен был.       Это только омега возомнил в своей голове, что достоин его любви. Возможно, для Чонгука он очередная игрушка, и он так искусно играется с ней. Тэхёну на миг больно становится, будто в сердце маленькая иголка вонзается.       Тэхён не должен любить чудовище, которое его кровь однажды испробовало и шрамы на изящной спине оставило, не должен нуждаться в нем. Тогда почему это не так? Почему прямо сейчас он именно это и делает?       В какой момент Тэхён допустил ошибку, позволив забраться в недра собственного сердца кровожадному монстру, медленно убивающему его?       В голове всё путается. Мысли перемешиваются с воспоминаниями, жутко давя. Тэхён уже не знает, что правильно, а что нет. Не знает, что между ними двумя происходит. Где правда, а где ложь. Он хочет верить Чонгуку, хочет верить в искренность его чувств, но не может. В альфьих глазах омега всегда лишь поглощающим мрак видел, даже когда его взгляд был направлен на него. Был только миг, когда в его глазах огонь вспыхнул.       Всё, что сейчас происходит не правильно, как бы больно Тэхёну не было это осознавать.

***

      Разаэль трясет белоснежной блестящей гривой, останавливаясь у высокого каменного забора, увитого ядовитым плющом. Ночной воздух треплет зелёную листву, пока месяц гордо застывает над темнеющей башней вдалеке от мраморного дворца. Высокое сооружение давно покинуто, но сейчас обрастает новой жизнью с полным вдохом. В одном из многочисленных окон виднеется жёлтый свет от свечей, зажженных внутри помещения. Намджун всматривается в пустые горизонты представшие его взору. Перед ним гористые, не тронутые человеком зелёные поля, освещаемые лишь звёздами.       Повсюду пустошь. Тишину нарушает только слабый ветер, колышущий одинокие деревья, растущие возле башни. Альфа натягивает поводья и направляет жеребца к полуразрушенным воротам.       Внутри небольшого двора всё заросло кустарниками и чертополохами. У старого поильника для лошадей уже стоит привязанная к железным колышкам, вбитым в каменный забор, четверка лошадей. Спешившись, Намджун проделывает тоже с Разаэлем. Лошадь недовольно фыркает, когда понимает, что его собираются оставить, и толкает альфу мордой в бок.       — Это ненадолго, — усмехается Джун, протягивая руку и поглаживая лоснящуюся шерсть животного.       С отъезда Чонгука на границу с севером прошло чуть меньше недели. Альфа отправился туда по причине находки зачинщика мятежа, который скрывался в южных землях в период обысков. Управление он вновь возложил в руки Намджуна, доверяя ему больше всего.       Зря.       Джун гладит коня по морде, спускаясь к носу, и смотрит в черные бусины, внимательно смотрящие в ответ. Разаэль чувствует напряжённость альфы.       Оставив, наконец, коня, крепко привязанного к камню, Намджун заходит в башню и сразу же поднимается по винтовой лестнице наверх, где его уже ждут.       Помещение, с которого был виден свет, внутри оказывается обжитым. Высокие сводчатые потолки тянутся дальше вверх, посредине зала стоит большой длинный стол с десятком деревянных стульев, а на каменных стенах в некоторых местах висят ничем не примечательные гобелены и картины неизвестных художников. Намджун быстро осматривается и переводит взгляд на пятерых альф, занявших места за столом.       — Доброй ночи, — приветствует их Намджун, и мужчины отвлекаются от разговора, что они вели до его прихода.       Знакомые лица поднимаются со своих мест и кратко склоняют голову. После позволения Кима все садятся обратно и внимательно следят за ним. Альфа садится в самом центре стола, обводит внимательным взглядом каждого присутствующего и складывает руки на груди, прищуриваясь.       Часть советников Чонгука здесь. Глава армии, главный адмирал, министр экономических дел, глава стражи и ещё один человек, чьё лицо наполовину скрыто черной тканью, закреплённой нитками сзади на макушке. Джун останавливается на нем, заострив своё внимание, а потом переводит взгляд куда-то вперёд.       — Вы понимаете для чего я вас всех здесь собрал? — его низкий голос разрывает тишину, застывшую в зале, мгновенно. Каждый из альф напрягается и вытягивается в струнку. — И почему именно вас я выбрал среди всех?       — Да, — прокашлявшись, кратко отвечает министр, на миг бросив взгляд на сосредоточенного Намджуна.       — Надеюсь, это разговор останется между нами, — поджимает пухлые губы альфа, всматриваясь в глаза мужчин. — Лишние уши нам не нужны, — и его взгляд падает на альфу с закрытым лицом.       Он выглядит смутно знакомым. Вот только что именно в нём напоминает кого-то, Джун понять не может. Темные внимательные глаза так же смотрят в ответ, ни на секунду не отрываясь.       — Несомненно, — уверяет его главный адмирал южного флота и складывает руки в замок, уложив их на деревянный грубый стол.       — То, что мы будем сейчас обсуждать считается государственной изменой, — серьезным тоном говорит Джун, нахмурив светлые брови. — Надеюсь, вы готовы пойти на такие риски?       Все, не отрывая взгляда от альфы, практически одновременно кивают, неосознанно выпрямляясь в кресле.       — Отлично, — слабо кивает Ким. В глазах у него зажигается уверенность. Крепкие ладони сжимаются в кулаки на скрещенных руках, а плечи распрямляются, делаясь шире. — Наша цель свергнуть того, кто топится в собственной жестокости и кровожадности, кому глаза затмила власть и серебряная корона. Такой правитель Юг разрушит, а мы не можем этого допустить. Не для того, чтобы в последствии угробить, мы отвоевали то, что отобрали у нас когда-то давно.       — Дворцовый переворот? — голос человека в маске звучит хрипло. Его блестящие карие глаза смотрят прямо на Намджуна, который, выгнув вопросительно бровь, смотрит на него в ответ. — Звучит грандиозно, — сухой смешок. — Это не получится так легко, как вам всем здесь кажется.       — Никто не говорил, что у нас нет плана, — вмешивается министр.       — Вы все его доверенные люди, — откидывается на спинку кресла человек, расслабленно окидывая взглядом мужчин. — Он доверяет каждому из вас. Это ваш план?       — Его составляющая, — прерывает его тираду Намджун.       Что-то в повадках этого человека есть такое, что действительно настораживает. Его движения одновременно и резкие, и плавные, а взгляд цепкий, внимательный, не опускающий ни одно малейшее движение. У него темно-каштановые волосы, в свете свечей отдающие медью, карие глаза и бронзовая гладкая кожа. Губ, подбородок и часть носа не видно за черной тканью, скрывающей его лицо. Но Намджун из без этого понимает, что мужчина сейчас усмехается.       — И какой план? — выгибает бровь он. — Убить Чонгука? Банально.       — Мой план заключается не в этом, — Намджуна он начинает раздражать. Альфа сжимает челюсти и чувствует, как желваки начинают сами играть на лице.       — А вот это уже интересно, — человек со скрытым лицом подаётся вперёд и укладывает скрытые кожаными перчатками руки на дубовый стол.

***

      В покоях слишком мало света, чтобы разглядеть хоть что-то. Одинокая свеча на прикроватной тумбе не даёт достаточного освещения, колышась от слабого сквозняка, блуждающего по просторному помещению. Альфа нервно поправляет темно-красный балдахин, висящий над кроватью, и смотрит на серое лицо спящего омеги, который сжался на постели и принял позу эмбриона. Рилэй еле слышно дышит, прижимаясь щекой к подушке, и даже во сне роняет хрустальные слезы, позволяя им мочить лицо и падать на шёлковую ткань наволочки. Его бледные, избавленные от крови губы чуть приоткрыты, а черные ресницы мелко дрожат.       Сокджин садится на край кровати и тянет руку к его плечу, чтобы огладить, но на полпути останавливается, убирая ладонь. Пусть омега спит и не тревожиться. Ему нужно набраться сил, чтобы прийти в себя после случившегося.       Джин чувствует укол вины, но лишь за то, что сделал слишком больно омеге. Он поджимает губы, громко выдыхая. Наблюдать за истерикой омеги было невыносимо. Рилэй пару раз приходил в себя, крушил мебель, ничего не видя, истошно кричал и от переизбытка эмоций вновь отключался, не в силах терпеть боль, преподнесенную ему.       Во сне он выглядит спокойным и хрупким. Тонкими пальцами едва держится за постель, словно пытаясь ухватиться за последние нитки сна, пропадающие с каждой секундой, и спустя долгих две минуты раскрывает сонные глаза. Сначала ничего не видит, но потом взгляд фокусируется на лице альфы, сидящего рядом с ним.       Джин реагирует сразу же, подвигается к нему, потянув за собой шелк, и осторожно берёт теплую ладонь в свою руку.       — Ри, —тихо говорит он и протягивает вторую руку уже к бледному безжизненному лицу, гладит тонкую кожу на скуле. — Как ты себя чувствуешь, цветочек? — голос его пропитан нежностью и теплом. В том, искренны ли его чувства, омеге знать не нужно. Новый удар по сердцу станет для него последним.        — Я... — приоткрыв пересохшие и лопнувшие губы, хрипит омега, на миг взглянув альфе прямо в темные глаза. — Чувствую себя... мертвым, — ещё пару секунд ловит неменяющиеся эмоции на обеспокоенном лице Джина и отворачивается, не в силах смотреть на него. Омеге больно в родных глазах видеть скорбь, осознавая, что не уберёг частичку их двоих. В груди огромный ком боли застыл и не рассасывается. Омега уже успел привязаться к ребенку, порой он разговарил с еле заметным животиком, словно тот, кто внутри, мог его услышать, непрерывно гладил, придумывая красивое имя, смотрелся в зеркало, представляя, как будет выглядеть, когда живот разрастется. А теперь... Теперь этого не будет.       — Не вини себя в том, над чем ты не подвластен, — альфа старается придать голосу тепла, но в тоже время и строгости. — Такое бывает, и мы никак не можем изменить это.       Дверь в покои бесшумно открывается, и в проёме появляется лицо лекаря. Джин оборачивается и чуть щурится, провожая старика взглядом, пока тот неспешно проходит к омеге. Бета кладет руку Рилэю на лоб, проверяя нет ли жара, а потом аккуратно берет чужое запястье и измеряет пульс.       — Организм приходит в норму, — оповещает тот, и Сокджин неосознанно выдыхает.       — Как долго ему нужно соблюдать постельный режим? — альфа смотрит не на лекаря, а на омегу, отвернувшегося и даже не слышащего о чём они говорят. Ему сейчас всё равно. То, что поддерживало в нем фитиль жизни и счастья, умерло вместе с не рождённым ребенком.       — Пять дней. Организму нужно восстановиться, — бета подзывает слугу, появившегося в двери, и берёт у того с подноса чашу с бледно-желтой жидкостью. — Ваше Величество, выпейте отвар, он поможет вам прискорить процесс выздоровления.       Омега никак не реагирует. Он смотрит в стену перед собой и ничего не слышит, не желает слышать. Ри думает сейчас не о себе, не о своих чувствах, а о том, кого уже нет. Если ли смысл бороться дальше, когда того, кто вселял в сердце жизнь, больше нет?       У омеги теперь нет смысла. Даже в глазах Сокджина он больше не видит тепло, что грело его по ночам. Альфа злится на него, но не показывает этого. Зачем ему омега, который не в силах выносить его ребенка? Рилэя эти мысли убивают.       — Ри, — Джин больше не может смотреть на эту пустоту в чужих глазах. Альфа обходит кровать и ложиться напротив него. Омега сразу же отворачивает голову, смотря в потолок. — Подумай о нас, — нежно шепчет он и тянет руку к его щеке, оглаживая шёлковую кожу. — Это не конец, — большой палец альфы оглаживает подбородок и поднимается к губам. — У нас будут ещё дети.       — Не будут, — еле слышно шепчет омега и прикрывает глаза, позволяя одинокой слезе проложить дорожку с уголка глаза до виска. Джин в недоумении хмурится и поднимает глаза на лекаря, застывшего у выхода двери.       — Дело в том, что Его Величеством больше не может иметь детей, — хрипло объясняет тот. — Из-за тяжёлых последствий потери этого плода.       Рилэй всхлипывает и отворачивается от Сокджина, ложась спиной. Поджав губы и кивнув бете, чтобы тот уходил, Джин пододвигается ближе к хрупкой спине омеги и обнимает его, прижимая к себе и даря своё тепло.       — Я буду любить тебя, не смотря ни на что, Ри, — шепчет прямо в изгиб плеча, обжигая дыханием.       Омега прикрывает устало покрасневшие глаза, зная, что это чистая ложь.