Ледяное пламя

      Если бы ярость была отдельным существом, она бы сидела на чужих плечах, свесив ножки и шепча прямо в ухо желание убийства. Шептала бы безостановочно разные глупости, вынуждающие человека действовать совершенно бездумно, только следуя её указаниям. Истошно орала бы, если бы человек не слушался её.       Но Намджун беспрекословно слушается. Слушается, когда срывая с себя доспехи молниеносно передвигается по коридору, желая достигнуть только одного человека. Только одному ему посмотреть в глаза и прочитать все ответы. Слушается, когда тяжёлая бронь падает перед дверьми Малого совета на мраморный пол, создавая такой грохот, что человек внутри наверняка его приход услышал.       Дверь открывается яростным пинком ноги, отшвыривая в сторону стражников, стоящих возле них. Намджун громогласным ревом приказывает им убраться отсюда, и те, словно завороженные, слушаются его, покидая пределы зала и оставляя двоих альф один на один.       Чонгук смотрит на Намджуна устало, он его ждал. Он знал, что, когда альфа узнает о отъезде Чимина, ворвется к нему, желая услышать ответы. И Чонгук готов к этому разговору, сам Пак изложил ему всё, что он должен Киму сказать.       Грузные шаги Намджуна разносятся по залу громким эхом, демонстрируют насколько он сейчас не в себе, насколько он сейчас не может сдерживать свои эмоции. Намджун с самого своего прихода с Чонгука глаз не отрывает, всё смотрит и смотрит, словно что-то может на его лбу прочесть.       — Как ты мог его отпустить?! — Джун не кричит, он ревёт, подойдя к столу и громко стукнув по нем кулаками. — Почему ты вернул ему всё? Почему ты…       — Он больше не нужен мне, давно не нужен, — спокойно говорит Чонгук, опуская взгляд на собственные руки, сложенные в замок на столе. — Поэтому я его отпустил.       Намджун нервно усмехается, мешком упав на кресло. Его ладони тут же утопают в пшеничных волосах, натягивая их.       — Не нужен… — словно в бреду повторяет. — Почему же ты не отпустил его раньше?       После признания Чимина Чонгук сам у себя спрашивал почему не отослал его раньше, почему вообще не убил его в первый же день, когда он прибыл сюда. Но ответа не находит даже для себя, не то чтобы для Намджуна.       — Ты хоть спрашивал у него хочет ли он назад? Хочет ли он эти земли, титулы? — альфа нагибается над столом, смотря Чонгуку прямо в глаза. Еле сдерживает рвущуюся наружу злость, которая на части изнутри его рвёт.       — Он сам попросил у меня всё это.       — Что? — Намджун отшатывается. — Попросил? Но…       — Это Чимин, — Чон отворачивается от Джуна, смотря в окно. — Это Чимин передал местонахождение Тэхёна. Это всё был он.       — Я не понимаю, — растерянно шепчет Намджун. — Что он тебе сказал?..       — Сказал, что использовал тебя, чтобы отомстить мне. Сказал, что не любит тебя. Сказал, что хочет навсегда тебя забыть.       От этих слов внутри Намджуна словно что-то очень ценное идёт трещинами, ломается, осыпаясь крошками. Он не понимает слова, сказанные Чонгуком, он не хочет их понимать. Он хочет отказаться от слуха, лишь бы не слышать эти слова. Хочет навсегда остаться слепым, лишь бы не видеть сожаление в глазах напротив.       Это всё не с ним. Чимин не мог ему врать. Чимин не мог…       Намджун, пошатываясь, поднимается с места, совершенно не соображая, что делает. Хватает самого себя за волосы, оттягивает, прикрывает ладонями лицо и трёт изо всех сил, пытаясь вернуть себе самообладание. Но она рассеялось, словно никогда и не было. Его больше нет.       Весь тот контроль, которым Намджун жил, испарился из его тела. Он больше ничего не хочет. Ничего не может.       Ему так хочется кричать, что горло сжимается от сильнейших спазмов. Так хочется выплеснуть всю ту боль, возникнувшую и поселившуюся под грудью, что пальцы сами тянутся к вороту рубашки, чтобы ногтями расчесать те места, на которых всё ещё чужие следы от губ остались. Хочется содрать кожу от ласк предателя. Хочется спалить себя заживо, лишь бы вытравить омегу из себя. Вытравить его запах, вытравить из головы все воспоминания о нем.       Чимина для него больше не существует. Он больше не знает, кто это такой. Он не знает, что он для него когда-то значил.       — Я в порядке, — сиплым голосом говорит он, наверное, скорее для себя, чем для Чонгука. — В порядке, — кладёт ладонь на сердце, пытаясь отдышаться.       А сердце бьётся в таком бешенном темпе, что кажется скоро остановится. Намджун думает, что было бы хорошо, будь это так. Но оно успокаивается. Так же как и внутри него утихают сильные бури, прячась глубоко, чтобы никто и никогда их наружу не достал.       Пошатываясь, Намджун покидает пределы зала малого совета, а позже покидает и сам дворец, оседлав Разаэля. Отправляется туда, куда глаза глядят, куда его душа сломанная рвется. И приводит она его к океану. Именно к тому месту, где они с Чимином впервые поцеловались.       Альфа спешивается, откидывает поводья, позволяя жеребцу спокойно передвигаться, и медленно подходит к большим булыжникам у берега. Намджун хорошо запомнил, как омега ощупывал их, удивлялся блеску от солнечных лучей и улыбался, ослепляя. Но эти воспоминания искажаются, стоит ему вспомнить, что всё это было притворством. Чимин никогда не любил его. Никогда не хотел его. Он всё изображал.       Рука сама тянется к шершавой поверхности камней. Пальцы ощупывают впадины, словно в них ещё остался запах омеги, словно так он сможет почувствовать его касание.       Намджун хотел бы с ним поговорить, но сам омега решил для себя полностью противоположное — оборвал всё молча, не объяснившись. И от этого больней.       Больней и от того, что если бы Намджун успел его застать, он бы ни за что в жизни его не отпустил, даже если омега его не любит, даже если не хочет с ним быть, привязал бы к себе, ни на метр не отпуская.       Смысла думать о том, чтобы могло быть нет, и теперь Намджун может только мириться с действительностью, которая старательно вырезает в его сердце всё новые и новые дыры. Чимин теперь за много километров отсюда, и Намджун больше никогда с ним не встретится, не сможет.

***

      Пробуждение для Тэхёна подобно смерти. Он желал бы не просыпаться совсем, не подниматься каждое утро с мыслью, что скоро его и ребенка не станет. Омега мечтает, чтобы это случилось как можно скорее. Чтобы тревога больше не разрывала его грудь. Он больше не может так жить.       С того дня, как все в замке узнали о его беременности, Тэхёну не позволено выходить из покоев, а возле двери выставили с десяток стражников. Юнги не позволит, чтобы омега вновь сбежал до его приезда. А ему осталось совсем немного.       Ещё вчера ночью Тэхён подслушал разговор стражи о том, что Темный Ворон уже третий день в пути на Север, а это значит, что через два дня он будет здесь. Тогда и настанет день его казни.       Откинув одно за другим меховые одеяла, Тэхён садится в кровати, сразу же ощутив разницу в температуре в постели и в комнате. С открытого настежь окна, которое он сам же ночью от жара оставил распахнутым, дует холодный утренний ветер, колыша полупрозрачные белые занавески. Сил подняться у него нет, поэтому омега лишь натягивает на голые ноги шерстяные носки и вновь прячется под слоями одеял с головой.       Пробудился он всего полчаса назад, но всё равно чувствует, что медленно проваливается в сон. Несомненно на это действует тепло постели, размаривая его. Ещё долгих полчаса он заставляет себя держать глаза открытыми, но после сдается и отдаётся сну.       Когда на Северную Розу падает ночь, Тэхён, наконец, просыпается, проспав целый день. Желудок его тут же требовательно урчит, стоит ему пошевелиться на мягкой перине. Вынурнув из-под покрывал, он вздрагивает. Возле закрытых дверей в его покои стоит Чанду, безмолвно смотря на него. В глазах его, хоть и отдаленно, но читается некоторое беспокойство. Бета подходит к кровати и сдергивает остатки одеяла, скрывающее полу нагое тело омеги.       — Ваше Высочество, вы проспали весь день, пора принять ванну и хотя бы поужинать.       — Чего ради? — отзывается он, поворачиваясь к слуге спиной.       — Ради… ребенка, — очень тихо и несмело говорит тот.       — Не смей! Ты и сам знаешь, какая участь его ждёт! — тут же взрывается Тэхён, сев так резко, что у него закружилась голова. — Так какой смысл пытаться уберечь то, что завтра или послезавтра будет убито?       — Возможно Его Величество будет благосклонен к вам, — он опустил глаза.       — Ты и сам прекрасно знаешь, что только что сказал полную глупость, — иронично хмыкнул омега. — Меня и моего ребенка уже ничто не спасёт, так что прошу выполнить мою последнюю волю и больше не беспокоить меня эти две ночи, — меховые одеяла вновь скрывают омегу своими тканями.       Чанду ничего больше не остаётся, как очень тихо внести ему поднос с запечённой уткой, сухофруктами и ломтиками твердого жёлтого сыра, а после скрыться за дверью, надеясь лишь на то, что аромат еды вызовет у омеги аппетит.       Тэхён долго ещё долго ворочается в постели, прежде чем окончательно сдаться. Когда вкусный запах запеченного мяса проникает под слои ткани, в его животе словно начинается армагеддон и игра целого симфонического оркестра. Изнуренный организм требует обновления сил.       Утка оказывается самой вкусной из всех, что Тэхён пробовал. Возможно, на вкусовые рецепторы так действует однодневный голод, но омега над этим не задумывается, наслаждаясь едой. За поздним ужином у него то и дело возникают мысли, что это, скорее всего, его последний прием пищи.       Ночью он так и не может заснуть, ведь за день окончательно выспался. К тому же полный месяц, светивший прямо в окно и на перину омеги, слишком яркий. Тэхён почти всю ночь наблюдает за звёздами, а совсем под рассвет, разморившись, засыпает крепким сном.       К позднему обеду его будит Чанду, войдя в покои и внеся поднос с едой. Тэхён вчера хорошенько подкрепился, поэтому в сторону еды даже не смотрит, вместо этого ловит бету за руку. Тот растерянно впивает в него глаза.       — Пожалуйста, помоги мне, — тихо шепчет Тэхён, оглядываясь на дверь, за которой всё ещё находится стража. — Помоги мне сбежать. Я буду всю жизнь тебе благодарен. Я не хочу умирать… Пожалуйста, помоги…       — Ваше Высочество…       — Не зови меня так… Зови просто… Тэхи.       — Но… Вы… Как я вам помогу? Повсюду охрана, за дверью бессчетное количество стражи, у вас никак не выйдет остаться незамеченным, — Чанду тоже шепчет, боясь, что их услышат.       — Я уже один раз провернул подобное, смогу и второй. Я не хочу ждать здесь верную смерть. Мин не получит её так просто, — сквозь зубы выплёвывает он.       — Ваше… Тэхи, не рискуйте так. С приходом Темного Ворона всё изменилось в дворце, а тем более в городе. Даже если вам и удастся сбежать, простой народ просто разорвет вас, стоит им увидеть цвет ваших волос и понять, кто вы. Вы же и сами знаете, кем они теперь вас считают.       — Предателем, — говорит Тэ, поджимая губы. — Знаю. Но что прикажешь мне делать? Просто ждать, пока Мин придет по мою душу?       — Я знаю, что вы считаете это глупостью, но, думаю, если он готов был войной пойти на соседний материк ради вас, то ни за что не потеряет сейчас. Как бы это не прозвучало, но вы его трофей, а трофеи хранят до последнего, пока их ценность не сотрёт время.       Дверь неожиданно открывается, и один из стражников проходит внутрь, подозрительно оглядев омегу и бету.       — Велено было принести ему поднос с едой и сразу же уйти, но ты что-то задержался, — грубым басом говорит тот.       — Его Высочество лишь спросил можно ли ему принять ванну.       — Так иди и спроси у Его Величества, он как раз прибыл.       Озвученная фраза заставляет Тэхёна дернуться. Он медленно садиться на кровати, с ужасом осознавая — не успел.       Альфа в доспехах хмыкает и отходит в сторону, давая бете пройти на выход. В последний раз кидает прищуренные взгляд на Тэхёна и закрывает дверь на замок. Но даже слой дерева и сотня стражи не спасет омегу от Ворона. Да и нет среди этих людей тех, кто бы был его человеком. Ему бы хоть одного. Того самого, который находится отсюда за сотни миль. Того самого, чей запах он до сих пор хранит в лёгких. Чьи темные глаза каждую ночь возникают во сне и греют.       Жаль, что Чонгук его сейчас не слышит, он бы прошептал ему последние слова любви, прежде чем предать тело на смерть. Повторил бы вновь и вновь всё то, что так тепло любил говорить по утрам ему на ухо.       — Я так люблю тебя… — шепчет, смотря на собственные дрожащие руки. — Я так много тебе всего не сказал…       Час его казни настаёт, когда сумерки покрывают землю. Тогда в покоях появляется он. Утопленный в собственной ярости, озлобленности и гордыне. Смотрит глазами-стрелами, протыкая. А у Тэхёна кожа тонкая, сразу лопается под таким взглядом.       Омега стоит у двери на балкон и смотрит прямо на альфу, не смея и шелохнуться, словно надеясь, что он не заметит его, что он сольется с цветом стен и станет прозрачным.       — Как ты посмел понести от него?! — почти сразу взрывается тот, изрыгая изо рта ненависть. — Как посмел всё это время носить это отродье в своем чреве?!       — Не смей так называть моего сына! — Тэхёну нечего терять, всё равно он сегодня умрет, потому говорит всё, что хочет сказать.       — Сына? — наигранно хмыкает тот, а после секундной тишины вдруг подрывается к омеге, хватая его за шею и припечатывая к стене. Тэхён шикает, больно ударившись головой. — Я вырежу его у тебя из живота, достану и отправлю Чонгуку, чтобы он посмотрел на него, ты ведь хочешь, чтобы он посмотрел на своего дрожайшего сыночка? Хочешь?! — орет прямо в лицо он, и от этого омега жмуриться, не в силах выносить его так близко. — Будешь молчать?! — Мин отнимает его от стены и вновь толкает, ударяя прямо затылком. У омеги на секунду темнеет в глазах, но он заставляет себя держаться.       Когда рука Мина на его шее сжимается сильнее, Тэхён хватается за нее, пытаясь оттянуть. Чувствует, что задыхается.       — Ну ничего, — он наклоняется к его уху и ядовито шепчет. — Уже завтра никакого ребенка не будет, лишь один глоток отвара, а вместо него в твоей утробе вырастет мой наследник, который завоюет весь мир.       — Нет… — хрипло и еле слышно шепчет омега. К глазам подходит влага, грозясь упасть на щеки градом. — Пожалуйста… пощади… его… — открывая и закрывая рот, пытаясь схватить воздуха, отрывисто шепчет Тэхён.       — Я и так дал тебе слишком много шансов, теперь они закончились.       Юнги резко отнимает руку и так же резко делает шаг назад. Тэхён, пытаясь отдышаться, поднимает на него взгляд лишь на миг, но успевает заметить тень улыбки на его губах.       — Чудовище.

***

      Ещё вчера Чонгуку доложили, что армия Сокджина вплотную подошла к границам, и его войско уже готовится отбивать атаки. Сокджин не спешит нападать, Чон понимает почему: тот, кто делает первый шаг, сам подставляет шею к кинжалу. К тому же, его враг вряд-ли знает эти земли так же хорошо, как и Чонгук. Проводить битвы на чужой земле не так затратно, как на своей, но более опасно, ведь не знаешь с какой стороны тебя может поджидать смерть.       Шпионы насчитали в войске Сокджина более сорока тысяч людей, когда у Чона цифры только доходили до тридцати. На стороне врага численность, но у Чонгука это не пугает. Хоть и большинство войн побеждают именно количеством, существуют исключения. Чон уверен, что именно он станет этим исключением. У него и нет выбора — всё, что ему остаётся бороться ради королевства и ради Тэхи. Он ещё планирует привести его домой — в «Шипы».       Вдоль границы на открытом поле армия Сокджина развела множество шатров, так же как и армия Чонгука. Черная корона на темно-сером фоне знамени соревновалась в количестве с зелёной змеёй на золотом фоне; почти над каждым шатром развевалось на ветру по несколько штук. Погода с каждым днём ставала только хуже, совсем скоро осень отдаст бразды правления зиме.       Чонгук вместе с Намджуном прибыл к границам сегодня с рассветом. Ему устроили отдельный большой шатер, умостив его шелками, шкурами и парчой. Он созвал весь совет и военачальников, до позднего обеда обсуждая всевозможные тактики боя, а ближе к вечеру распустил всех по шатрам и отдал приказ слугам принести ему вино.       В его шатре присутствовала небольшая кушетка, оббитая шкурами и наполненная мягким пухом. Конечно же, спать он здесь не планировал, но присесть за долгий тяжёлый день был не прочь. Когда принесли вино, услащенное медом, Чонгук смог на миг забыться. Он понимал, что просто одурманивает разум с помощью вина, чтобы не задумываться о том, что с Тэхи и что будет с ним самим через пару часов или даже минут. Чонгук не мог по-другому: каждый день сотня мыслей съедала его разум по маленькому кусочку, и одно только вино помогало развеять все эти мысли в прах.       Вздохнув, Чонгук потянулся за кувшином, чтобы долить в кубок ещё вина, но добраться до него не успел. За пределами шатра послышался шум голосов, звон брони и стали. Где-то возле самого входа в его шатер пробежали несколько рыцарей и лошадей. Чонгук отставил кубок в сторону и сел прямо.       Гула рога не было, а значит это не нападение. Случилось что-то другое.       Полы шатра у входа затрепетали от сильного порыва ветра, впустив его внутрь. Чонгук вслушивался в шум снаружи, ладонь неосознанно потянулась к рукоятке меча. Вскоре послышались шаги нескольких человек, и внутрь вошёл слуга, низко склонившись.       — Ваше Величество, тут… просит вашей аудиенции…       — Я сам скажу, — донеслось за пределами шатра. Голос был отдаленное знаком, хриплый и тихий, сливающийся с гулом ветра. В проёме появилась тонкая фигура, отпихнув слугу в сторону. Из-за закатного света, бьющего прямо в спину человека, Чонгук не мог разглядеть его лица, видел только силуэт, застывший возле входа. — Квон Рилэй.       Когда полы шатра медленно опустились за спиной омеги, Чонгук увидел его лицо, одновременно знакомое и незнакомое. Перед ним словно стоял чужой человек, но со знакомыми ему чертами. Если бы Чон увидел его где-то в толпе, точно бы не узнал. Рилэй изменился до неузнаваемости, в глазах больше не было той надменности, с которой он любил смотреть на всех, вместо этого лишь пустота. И пустота такая знакомая Чонгуку, что он на долю секунды задумался, а не изменился ли он так же, не стал ли похожим на ходячего мертвеца?       Очевидно, стал. И день без вина прожить не может, только бы не думать о том, кто так далеко от него.       Под пристальным взглядом омега сделал пару шагов внутрь, осматриваясь. Вел себя так, словно они не были на разных сторонах баррикад, не были друг другу врагами, и, после долгого и бесцельного разглядывания тканей шатра, остановил взгляд на Чонгуке. Он сидел на кушетке прямо, вероятно, чтобы быть готовым на всё. Лицо его выражало лишь сухую неприязнь, а темные глаза соколом исследовали его в ответ. Весь шатер пропах запахом корицы с пеплом и крепкого вина.       — Ты изменился, — сказал омега.       — Ты тоже.       Рилэй усмехнулся, зная, что обратился к нему неуважительно, и поправил длинную красную тунику. Она висела на нем, словно тряпка. Никаких изгибов бедер больше не наблюдалось. Руки были скрыты шелковой накидкой, но по открытым запястьям было видно, что омега очень сильно похудел. Даже цвет его кожи стал серым, болезненным.       — Что привело тебя к врагу твоего супруга? Неужели, он думает, что я по старой доброй детской дружбе возьму и выложу все планы? Опрометчивое решение. Я в любую секунду могу сделать тебя пленным, самым драгоценным пленным для Сокджина, — от его голоса повеяло холодом. Чонгук сел развязнее, чувствуя перед ним своё превосходство, но на лице омеги так и не увидел ожидаемую эмоцию. Тот, однако, вдруг усмехнулся и пристально вгляделся ему в глаза.       — Вряд-ли он о чем-либо думает.       — В каком смысле? — изогнул бровь он.       — Мертвые не думают.       На секунду Чонгуку подумалось, что он ослышался. В его глазах тут же засквозило неверие. Это было слишком большим шоком, чтобы так легко переварить информацию. В голове образовалась каша из мыслей.       — Сокджин… мёртв?       — Да, — спокойно сказал Рилэй. — Я убил его.       Теперь Чонгуку захотелось повнимательнее присмотреться к омеге. Он всё ещё казался очень хрупким как хрусталь, однако альфа впервые увидел в его взгляде скрытую силу. Внешность часто бывала обманчива, только глаза никогда не врали. Уголки губ омеги чуть приподнялись, но улыбка так и не вышла наружу, Рилэй всеми силами скрывал радость. Правда, альфа сразу заметил, какое наслаждение ему принесла одна только озвученная фраза о смерти своего супруга.       — Не думай, что я это сделал ради тебя или прекращения войны. У меня были личные причины. И раз уж совпала дата нападения на «Шипы» и убийства Джина, будь благодарен, — теперь превосходство ощущал Рилэй, смотря на Чонгука сверху вниз.       — И тебя не сделали изменником, не казнили за его убийство?       — Мои люди всё ещё не забыли, кто истинный наследник западного престола. О убийстве знают только доверенные, для остальных же существует байка о том, что он упал со ступеней и разбил себе голову.       — Ты разбил ему голову? — удивился Чонгук.       — Его любимой статуэткой, пока он спал мёртвым сном после ночи со мной.       Усмешка окрасила лицо обоих. Рилэй невзначай посмотрел на одно из кресел у стола, и Чонгук предложил ему присесть.       — Я не хочу, чтобы ты воспринимал меня, как врага, — заговорил омега после долгой паузы. — Я не разделял взглядов Сокджина, я вообще не знал всей сути происходящего. Да, я знаю, что это не освобождает меня от ответственности, но я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не хотел быть тебе врагом. Для меня ты как младший брат, ты есть им, повзрослев в «Красном солнце».       — Что-то ты не разделял ко мне благосклонности в прошлом, — иронично улыбнулся Чонгук и протянул омеге кубок с вином.       Приняв с его рук вино, Рилэй сделал глоток:       — Я был высокомерным дураком, считал, что все мне должны по праву рождения, но я изменился. Многое заставило меня переосмыслить жизнь… — он вновь отпил из кубка, пусто уставившись в пол. — Тогда я ревновал тебя и Намджуна к отцу, хотел быть единственным ребенком, но на самом деле… я любил вас обоих братской любовью.       — Но всё равно вел себя, как придурок.       Рилэй тихо засмеялся прямо в кубок. Чонгук мягко улыбнулся.       — Да, этого уже не изменить, — кивнул он.       — И так, ты теперь правитель «Красного солнца» и «Змеиного камня»? Я и не представлял, что ты когда-то станешь правителем, тем более двух королевств. Это не потому, что ты омега, мне просто представлялась для тебя совсем другая роль.       — Роль твоего супруга? — хмыкнул Рилэй. Чонгук отрицательно махнул головой. — Я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой, как раз о королевствах, — оставив вино в сторону, Рилэй сел прямо. — Я хочу, чтобы эти земли перешли твоему наследнику.       — Но… — брови Чона тут же свелись на переносице.       — Я больше не могу иметь детей. У меня не будет законного наследника, а ты мой брат, хоть и не по крови, поэтому я хочу, чтобы именно твои дети правили западом и востоком. Как только твоему наследнику исполниться восемнадцать, я отдам все права правления в его руки. А если не так, то можешь объединить все земли после моей смерти.       — Почему ты говоришь об этом сейчас? Было бы ещё много возможностей обсудить всё это в будущем или ты… неужели ты… — взгляд Чонгука тут же упал на руки Рилэя, которые тот старательно прятал за тканями одеяний, но даже так было четко видно, что красные пятна на коже уже почти доходили до запястья.       — Я не знаю, сколько мне ещё осталось, — тихо заговорил Рилэй, сильнее закутавшись в накидку.       — Я… я найду для тебя лучшего лекаря на материке и ты обязательно…       — Не надо, Чонгук. Это не лечится. Да даже если бы и лечилось, я бы предпочел умереть. У меня больше нет смысла и дальше существовать в этом мире.       Не зная, что сказать, Чонгук смерил омегу молчаливым печальным взглядом и неосознанно потянулся за кубком, желая в нем вновь утопить эмоции, но Рилэй вырвал вино у него прямо с рук.       — Если продолжишь так дальше, будешь выглядеть хуже меня. Что тебя так гложет?       — Я не хочу об этом говорить.       — Ты хочешь, — говорил он. — Но не можешь. Боишься, что не сможешь сдержать эмоций. А есть ли смысл сдерживать их, если они съедают тебя? Ты боишься показаться слабым, но разве эмоции это слабость?       — Я не…       — Хоть ты и изменился, возмужал, но остался всё тем же мальчишкой, бегающим по цветущим садам Красного Солнца и восхищающимся каждым цветочком, но так, чтобы ни одна живая душа не прознала об этом. Ещё с самого твоего приезда в королевство ты закрылся от всех, был угрюмым и вечно воинственно настроен, но каждый из нас — Я, Намджун, наш отец, — видели какой ты на самом деле внутри. Поэтому забудь, что такое терпеть, и позволь своим эмоциям выйти наружу.       Чонгук уставился на Рилэя, совсем не зная, что сказать, и как только хотел опровергнуть все его слова в шатер совсем без предупреждения усталым шагом вошёл Намджун и, не замечая ничего вокруг, уселся за стол, спрятав в ладонях лицо. От него веяло вином за километр, а на лице отпечаталась вселенская усталость. Он ничего не говорил, просто шумно дышал сквозь руки.       Рилэй повернул к нему голову и смерил внимательным взглядом с ног до головы. Вздохнул и беззаботно улыбнулся.       — Я смотрю нас всех отправили прямиком в ад на земле.       Голова Джуна тут же вскинулась вверх, и он, совершенно не веря глазам, подумал, что омега ему причудился. Проводил руками перед глазами, словно пытаясь смахнуть дымку, и только тогда осознал, что Рилэй перед ним настоящий.       — Что…       — Давно не виделись, дорогой братец, — интонация с какой омега сказал эту фразу вовсе не казалась насмешливой, разве что лишь чуточку. А всё от того, что лицо альфы в этот момент было настолько удивлённым, что Чонгук и сам не сдержал короткого смешка.       — Что ты здесь делаешь? Как ты… Как ты тут оказался? — альфа уставился на него во все глаза, исследуя каждый миллиметр его лица, тела, волос.       — Пришел, чтобы сказать, что войны не будет, а Сокджин мёртв.       — У него сейчас от удивления глаза полопаются, попридержи коней, — ухмыльнулся Чон.       Намджун и вправду застыл как вкопанный, совершенно ничего не понимая: неожиданно появившийся Рилэй, так и не начавшаяся война, смерть Сокджина, — всё это не укладывалось в голове.       — Ладно, сейчас не время предаваться воспоминаниям и обсуждать, кто и как поступил, — заговорил Чонгук, облокотив локти на колени. — Для этого ещё будет время. У меня есть только один к тебе вопрос, Рилэй, — его глаза поднялись на омегу.       — Какой же?       — Дашь ли ты мне своих людей?       — Для чего тебе войско? — удивился Рилэй. — Ты собираешься на кого-то нападать?       — Я собираюсь забрать того, кому отдал свое сердце.