Не узнал

Он появился в четверг. В ожидании, раздумьях, не спешил подходить к двери, и уж тем более звонить. Эрик, опаздывающий на тренировку по баскету, увидел его первым и… не узнал. Лифт не ехал, пришлось выбежать на пожарную лестницу, а там какой-то мужик стоял, курил, опёршись на перила так, что из-за широких плеч едва виднелась голова. — Зрасьте, — проблеял Эрик. Куряга посмотрел искоса, выпустил дым — гибкая струйка заползла змейкой в ноздрю сломанного носа. В ответ не поздоровался. «Как невежливо», — подумал Эрик, тщетно вспоминая из какой квартиры сосед, и поскакал беспечно дальше. Не узнал, в самом деле. А сколько лет прошло? Шесть или семь вроде. Эрик тогда был ещё ребёнком. Момент, когда старший брат исчез из дома, смазался в памяти. Вот он был — подтрунивал, угорал над младшим, не давал тому сесть за комп, скидывал его за ногу с дивана, называл мелким Рикки-Тикки-Тави, в честь мангуста из мультика. А потом — шум, плач матери ночью, следом тишина — и уже его нет. Куда-то подевался. Комната общая осталась полностью в распоряжении Эрика. Мама сказала: «Так вышло». Хуёво вышло. Разбой, совершённый группой лиц по предварительному сговору. С отягчающими. Суд. Огромный штраф. Лишение свободы. «Семь лет», — ответил бы Миха. Он знал точно каждый день, каждый час, от начала и до последней протикавшей секунды. Ожидалось намного больше, но выпустили по УДО. И надо бы радоваться, но… Вечером Эрика ждал сюрприз. Нервный отчим, не знающий, где найти себе места, напряжённая мать, сидящая с тонкой сигареткой прямо на кухне, а рядом тот самый «невежливый» — осмелился всё-таки нарушить покой. Он сидел хмурной, какой-то двухмерный, бесцветный. ненастоящий, из-за низких густых бровей не было видно глаз, но Эрик чувствовал препарирующий взгляд. И всё ещё не узнавал. Не хотел узнавать. Когда-то иссиня-чёрные волосы, доставшиеся от матери обоим сыновьям, стали мышино-серыми, на висках поблескивала седина. Лицо загрубело, покрылось сухим налётом, в области вымученных бритвой щёк особенно. Всего двадцать пять лет, а почему-то уже старый. Тюрьма его так уделала? Эрик не мог поверить, стоял и молчал, представляя, что всё происходящее — сон. Раньше брат часто появлялся во снах в каких-то других обличиях — исполинских зверях, железных роботах, сверкающих молниях, всяких безликих, вооружённых до зубов, помощниках. Всегда разный, но точно было известно, что это он, а сейчас Эрик не знал и наблюдал, не отрываясь. В их прежнюю детскую комнату Миха входил осторожно, притормозив на пороге, оглядывал отремонтированные стены и новую мебель, искал старую кровать — когда-то она стояла слева, а софа младшего справа. Теперь всё выглядело иначе — для одного. Уже не для ребёнка, а для того, кому недавно исполнилось семнадцать. Надули большой синий матрас, который брали однажды качаться на морских волнах. Мама принесла постельное бельё, коснулась плеча Михи, хотела обнять, но не решилась. В последние годы она редко навещала — долго ехать, болезненно видеть, не о чем общаться, да и муж не в восторге. У их-то «новой» семьи всё хорошо, мамина «точка красоты» приносила хороший доход, отчима повысили в компании. Эрик скоро должен был окончить школу с отличием и поступить в хороший университет. Наверное, на медицинский, на стоматолога. Всё хорошо было у их семьи, а у этого чужеродного объекта, дрейфующего по квартире, как рваный грязный пакет, хуёво. Социальная пропасть, «волчий билет», никаких перспектив и целей. Полнейшее отторжение. Даже имя. Михаил, Миха — не вписывающееся сюда никак. Волнистое, ухабистое, шершавое. Простое, непритязательное. Мама думала, что неудачное, поэтому второго сына назвала красиво и необычно. Не Эдик, не Ярик там какой-нибудь, а именно Эрик. Ровненько и чётко, как подведённая в конце черта. Первую ночь Миха практически не спал — Эрик отслеживал в углу подсветку телефона, лежал и тихонько смотрел на тёмный силуэт, пытался что-то вспомнить из прошлого. Собрать воедино то, что забылось. На ум, первым делом, пришёл тот случай зимой. Миха, тогда ещё Мишка, катал малого на санках и раздурился, раскрутил его со всей силы. Эрик пролетел несколько метров, мордахой вниз, оставил на снегу два зуба, хорошо, что молочных. И потом плакал и смеялся одновременно, вытирая варежкой кровь и сопли. Несколько лет спустя был день катания и дрифт на тачке с Мишкиными корешами. Типа Рикки-Тикки уже большой и теперь ему можно «к нормальным, взрослым пацанам». В салоне басило так, что волосы дыбом поднимались, а бултыхало — у-ух — Эрик себе локоть расшиб и поцарапался о дверь без обшивки. Мама не знала об опасных приключениях, работала она тогда много и вынужденно оставляла младшего на Мишку. Не знала, что тот творит — по приколу таскает доверчивого ребёнка за собой туда, куда не следует, учит плохому. Кто знает, что бы было, если бы она вовремя не обнаружила, а точнее, не услышала пятиэтажный мат из детских невинных уст. Может, Эрик бы тоже связался с плохой компанией, бросил школу, увлёкся наркотой и присел. Всё в стиле «нтвшных» сериалов, как по библейским заветам. Эрик ведь искренне считал старшего крутым, гордился им до пузырей из носа, хотел быть таким же, повторял за ним всё, как обезьянка. Миша ведь ничего не боится, Миша сильный, огромный, как Халк. Он воин, викинг. Постоянно с кем-то борется, воюет, то «с сиськой» под глазом ходит, то с гипсом, то с разбитыми в мясо кулачищами. В то же время, Миша весёлый и добрый. Он вечно показывает всякие интересные и смешные штуки. Рассказывает запретные вещи, которые детки слышать не должны. Иногда, если в хорошем настроении, он готовит лучшие на свете макароны с ветчиной и сыром, добавляет в конце яичко, получается та-ак вкусно. И «сникерсы» всякие покупает, хоть мама и запрещает. Ещё у Мишки много друзей, он всем нравится и часто приводит какую-нибудь девчонку, пока мамка на работе. Эрик, встрепенувшись от лёгкого чувства стыда, вспомнил, как стоял у двери, покачиваясь с пятки на носок, слушал стоны, пыхтения и разные грязные фразочки. Не особо понимал, что происходит, но был уверен, что это круто. Миша после говорил: «Запомни, Рики-Тикки, в будущем, всегда используй резинку и не суйся в чёрные дыры, а то болт отвалится». Маленький Эрик кивал с умным лицом, представляя резинку для карандаша и стальной гвоздь. Сколько всего, оказывается, было. Очень странно. Раньше Эрик не вспоминал, а сейчас, будто плотину прорвало. Одно наслаивалось на другое, смешивалось яркими красками. Волновало. — И что, ты теперь с нами? — не выдержал, спросил Эрик. Глаза Михи блеснули в голубоватом свете телефонного экрана. — Вот ещё. Скоро свалю. Не парься, малой. «Куда? Зачем? А может, не надо?», — мысленно вопрошал Эрик, а на деле молчал. На следующий день он понял, почему Миха планирует свалить. С утра, перед работой, мама сильно поссорилась с отчимом, тот усиленно обмозговал произошедшее и начал противиться появлению нового жильца — взрослого лба, тем более уголовника. Спрашивал: «Кто его будет кормить? Сколько он тут будет жить? А вдруг наделает тут дел?» Мать уверяла, что Миша дискомфорта никакого не доставит. Он же исправился, понёс наказание, всё понял. Теперь он устроится на нормальную работу, да тем же грузчиком в «Дикси», где неважно сиделец, не сиделец, ну и уйдёт жить отдельной жизнью. И всё будет хорошо. Ну, не могла же она сыну отказать в крове над головой, в самом-то деле, ведь это и его дом тоже. Этот самый «лишний сын» сделал вид, что не слышит разборок, накинул на плечи замызганную гопарьскую куртку и гордо вышел из квартиры. Эрик, неожиданно для себя, испугался, решил, что навсегда, и сильно обрадовался, вернувшись с учёбы и увидев брата снова. В той же их комнате, в такой же излюбленной позе, как и помнил того Мишу — лежащего с закинутой высоко ногой. Это его Мишка? Старшой. Брат. Другой совсем, да вроде тот же. Только не похож на того, кто мог рассмешить до колик, защекотать до слёз. Эрик ненавидел и обожал щекотку одновременно, и в детстве порой специально драконил брата, чтобы тот его завалил на кровать и помял бока. Сейчас они уже так не смогут веселиться. Они не могут даже нормально разговаривать. Эрик искренне пытался, начинал диалог, что-то спрашивал отвлечённое, собирая фразы и слова тщательно, по слогам и буквам. Миха же отвечал коротко и сухо и глядел так, что у Эрика яйца вжимались внутрь. Необъяснимый страх. Стоящая между ледяная стена. Ушедшее в никуда время. Вечером мать собирала стирку, сказала Мише сдать вещи — от них заметно попахивало. Вещей насчитывалось немного. Синяя дорожная сумка, с которой Миха заявился на порог, была практически пуста. Эрик поймал момент переодевания и хорошенько вгляделся в разрисованное тёмной синевой туловище. Пытался высмотреть какие-то опасные зековские наколки и, к облегчению, не находил. Обычные партаки, какие-то незнакомые, какие-то новые, вон тот убогий дракон на плече был и раньше, набитый струной по пьяни у кого-то на хате. Маленький Эрик любил хватать этого дракона, оттягивать кожу, наблюдая, как смешно перекашивается злобная усатая морда. Миха заметил на себе внимательный взгляд, развернулся, будто специально позволяя всего себя осмотреть. Он был худоват для своего роста, но довольно жилист, крепок. Чётко отрисованная мышцами грудь за года обросла негустой шерстью, по жёсткому животу вниз бежала тёмная волосяная линия и пряталась в заношенных серых уродских трусах. Эрик заметил несколько мелких дырок на растянутой ткани у промежности и тут же отвернулся, понимая, что слишком долго пялится туда, куда не следует. Миха никак не отреагировал. Он был очень спокойный. Уставший. Замученный. Он часто, без причины, проваливался в раздумья, смотря в никуда. Явно неприятные мысли крутились в его голове, брови медленно сдвигались к переносице, подчёркивая ранние морщинки. Он едва заметно кривился от вздохов матери, косых поглядываний отчима и его, типа тихих слов, что шмотки зека должны стираться отдельно. Эрику стало жалко брата, захотелось его как-то поддержать, если уж не словами, то делом. Когда Миха вернулся из душа, на его матрасе лежала новая упаковка «боксеров». Завалялись, ошибочно купленные размером больше — ничего такого, но Миха неожиданно замер, залип на подарок, затем, смекнув чьих это рук дело, подошёл к дарителю. — Услужил, Рикки-Тикки, порадовал брата. Благодарствую. Он быстро провёл рукой по макушке, взлохмачивая отросшие волосы Эрика, и тут всё стало на свои места. Эрик узнал прикосновение тяжёлой руки. Наконец узнал.

***

Из спальни которую ночь доносились приглушённые голоса, иногда завышающиеся эмоционально, иногда затихающие нагнетающе. Снова споры, разборки между мамой и отчимом. У них бывало периодически, а тут повод веский нашёлся — Эрик не удивлялся. Засыпать он не мог в такие моменты и садился играть в комп. — Во что играешь, малой? — раздалось за спиной. — Эм… Да так… В онлайн-игру, — ответил Эрик, соображая говорить название или нет, вряд ли брат знает. — Дьябло? — Да не… Это другое. — Какое другое, если то же самое, — Миха поднялся, скрипнув матрасом, подошёл сзади. — Да один в один, чё ты гонишь? Эрик вздрогнул, вжался в кресло, продолжил вяло щёлкать по клавишам. — А помнишь, мы постоянно в Дьяблу вторую рубились, мамка всё злилась, что не спим, — продолжил Миха, немного понаблюдав за игрой. — Это ты рубился, а мне никогда не давал. — Да потому что ты нихрена не мог нормально. Тупил, скок я тебе не объяснял. Вот и сейчас тупишь, смотри, блядь, прикончат… А ну, харош, малой, дай-ка мне… Он чуть оттолкнул бедром кресло, перегнулся над столом, отлепил задеревеневшие пальцы с клавиатуры и мышки, поугукал, поагакал и давай сам клацать. Эрик даже не обратил внимания на то, как брат стремительно сориентировался в игровых действиях, он весь был поглощён бесцеремонно нарушенными телесными границами. Сидел, смотрел не на игру, а на освещённую монитором левую сторону Михиной наглой морды. На щеке темнела молния шрама, и ещё одна заметная неровность поглядывала на линии угловатой челюсти. Эти боевые раны Эрик не знал. А вот островатые, прижатые к голове уши знал. И природно-прерывистый волосяной переход от висков к щетине знал. И крупную плотную шею, с выступающим кадыком. И голые плечи, и руки, орнаментированные множеством вен… Эрик, с большим трудом, сдержал порыв прикоснуться к левой, очень близко находящейся руке, а особенно, к крупным пальцам, увлечённо ласкающим кнопки. Делали они это так плавно, совсем неестественно для своей внешней жёсткости. — Ну во! Видал, малой? — спросил Миха, показывая победу над виртуальным врагом. — Говорю же — одно и то же, херня. И улыбнулся. Впервые с момента появления.

***

Эрик активно спускал пар на баскетболе. А пара накопилось за неделю достаточно. Слишком много новых впечатлений. Слишком много Михи, невольно вытягивающего ностальгические обрывки детства и порождающего какие-то совершенно новые, незнакомые эмоции. До сих пор не укладывалось в голове, что Эрик раньше не скучал по брату и не думал о нём, а теперь только и делал, что думал. Словно увидел какого-то очень редкого зверя и погнался за ним со всей мочи, мечтая рассмотреть получше, не говоря уж о безумном, заносчивом желании дотронуться. Почему-то очень хотелось дотронуться, проверить настоящесть, правильность образа. Это пугало и заводило. Разговаривали они до сих пор немного. Обычно всё сводилось к «А помнишь?» и Эрик, как прищученный, вспоминал всё больше. Эти воспоминания казались необычайно разноцветными и интересными, куда интереснее, чем имеющаяся на данный момент жизнь. Там, за чертой, где-то очень далеко, они с братом находились вдвоём в каком-то беспечно-счастливом вихре событий. Мамы вечно не было, отца тоже — они развелись почти сразу после того, как родился Эрик. Глупые взрослые, думали, что второй ребёнок решит их проблемы. Типа первый сынок не удался, второй уже будет нормальным. Отчасти они, конечно, были правы. После того, как Миху прикрыли, Эрик, оставшийся один, целиком под опекой и зорким взглядом матери взялся за ум. А как не взяться, если каждый божий день слышишь: «Надо хорошо учиться, чтобы иметь достойную жизнь. Надо ценить то, что имеешь. Надо слушаться, иначе всё — конец. И компашки всякие — плохо. И гулянки. И лень. И безответственность, безалаберность, глупость». Понятное дело, мама не хотела сыновье-проваленного дубль два, но она перестаралась. Эрик, пусть и учился отлично и получал ото всех дифирамбы за идеальный, послушный характер, но друзей близких не имел и вёл себя довольно зажато. Его единственной отдушиной, случайным образом, стала секция баскетбола. На ней-то Эрик, плюсом ко всем остальным личностным бедам, окончательно утвердился в догадке, что неравнодушен к другим парням. Был там один чувак — Славик. Потрясающий игрок. Высокий, сильный, яростный, играя за другую команду, он мог так беспощадно зарубиться, напирая жёстким влажным телом, и так отпихнуть в процессе, что у Эрика синяк появлялся. И стояк. Отвлекающий проклятый стояк. Никаких моральных страданий на счёт своей ориентации Эрик не испытывал. Ну типа, получается так. Сложились звёзды голубые, что же теперь плакать? Может, и хуёво, неправильно, но обратно не отмотаешь ведь, не выкинешь это из себя. Тем более, зачем? Никаких наивных мечт касательно своей личной жизни Эрик не строил, и вполне справлялся с проблемой мастурбационным путём. В душевой, после мощной игры, где Славик, как всегда устраивал полный «бадабум», превращая всех, в особенности Эрика, в лепёшку, пришло сильное желание передёрнуть. Отвернувшись к стене, незаметненько, под напором воды, Эрик ухватился за крайнюю плоть, подёргал, ощущая нарастающее напряжение. Хотел по-быстренькому — всё равно народу не было, многие не принимали душ, а так и расходились, взмокшими по домам. Эрик представил крепкие мускулы Славика, липнущую к влажной коже майку, его приятный терпкий запах, очень заметный после игры. Рука задвигалась резче. Эрик прикрыл глаза, зашмыгал носом, убирая лезущие в нос капли и стараясь не упускать фантазию… И тут, блядь, внезапно вспомнил о Михе. И полетела острая мыслишка в самый центр, закинулась ровно в кольцо: «Интересно, а как он пахнет?» Всё время, пока он находился в квартире, Эрик особо ничего не чувствовал, кроме хронического сигаретного амбре — Миша частенько выходил на общий балкон курить. Максимум, после вечернего душа, Эрик мог уловить привычный запах собственного геля «Олдспайс», и буквально пару раз, чуть-чуть, совсем немножечко, когда Миха подходил близко, ощущался незнакомый мужской лосьон для бритья. Что-то дешёвое, травяное, на спиртовой основе, но приятное. Уютное, согревающее, как мазь «Доктор Мом». Захотелось как можно лучше распробовать этот запах. В воображении всплыло само по себе, как Эрик приближается к свежевыбритому лицу, утыкается в сухую щёку. Щетина появлялась так быстро, через день уже проглядывал тёмный налёт, уходящий на горло. Шершавая вуаль, придающая лицу серьёзный, мужественный вид. У Эрика пока ничего не росло, но он хотел бы выглядеть так же. И быть таким же. И иметь такое же всё. Иметь возможность трогать, щупать, нюхать, прижиматься… Прижиматься к Мише, ощущать его рядом, прямо как в детстве. Эрика пробрало жаром, он сжал зубы, разогнулся и спустил на кафельную стенку несколько обильных струек. Здесь стоило, по-хорошему, ужаснуться, но Эрик не мог. В голове и теле стало очень хорошо, пусто и спокойно.

***

В полной мере осознать, что физически хочется собственного брата, получилось не сразу. Спустя ещё мучительную усиленно-мыслительную неделю. Поначалу Эрику казалось, что это всего лишь игры гормонов, плюс его паршивая гейская натура так над ним издеваются. Типа тело, не разобравшись и не отличив, просто среагировало на оказавшегося неприемлемо близко красивого мужского мужика. И да, Миша был красив. Эрик с каждым днём всё больше и больше убеждался, находил какие-то новые черты, рассматривал старые под новым углом, идеализировал, воображал. Всё в Мише складывалось по-своему идеально. И дело было даже не во внешности, а в его поведении. Каком-то нечеловеческом спокойствии и непробиваемости. Например, в один вечер отчим психанул и решил прямо указать, что оказанное гостеприимство не безвозмездное и не бесконечное. — Тебе бабки нужны? — уточнил Миха, высокомерно закинув голову назад. — Так будут. Без базара. Эрику нравилось это фамильярное обращение к отчиму, ведь для Михи тот являлся чужим человеком, а, значит, Игорем Андреевичем. Отчима это неуважительное тыканье очень бесило. Он считал, что нежеланный гость бессовестно хамит и много жрёт, и вообще, такими темпами, скоро на шею сядет и устроит в квартире бедлам. Ругался на мать, что та позволяет уголовнику себя так вести и не выгоняет. Мама вздыхала, вымотанная после работы, вынужденная снова и снова вступать в бессмысленную полемику и объяснять мужу одно и то же. Она, несмотря на все неприятные стычки, не торопила Мишу и ничего ему не предъявляла. Раза два звала побеседовать на кухню, открывала настежь окно, закрывала дверь, разрешала себе и сыну курить. Эрик всё порывался зайти и узнать, о чём они там беседуют, и почему такая печаль после. Какая-то вязко-трагическая аура, распространяющаяся вокруг, точно ядовитое облако. Лицо мамы превращалось в бледную непроницаемую маску, с Мишей происходила точно такая же хуйня. Так они становились хоть немного похожими. Мордой Миха пошёл в гондона-отца, исчезнувшего в один прекрасный день и не оставившего никаких способов связи. А Эрик собрал больше маминых генов. Если бы не увлечение баскетом, вытянувшее его хребет и укрепившее мышцы, Эрик был бы обыкновенным дрищом со смазливой пидорской мордашкой. Спасибо девчачьи-пухлым губам и округлым щекам. Их Эрик ненавидел, поджимал, напрягал мышцы лица, когда Миха находился поблизости. Да и плечи расправлял, чтобы казаться больше и серьёзнее. — Я бы тоже мяч покидал, — сказал как-то Миха, упёршись стопами под кровать и качая пресс. — Сто лет не играл. Эрик изо всех сил старался не смотреть на напрягающиеся мышцы спины и на упругие мышцы рук, заложенных под голову. Тихо собирался на тренировку. — Слышь, Рики-Тикки, давай я с тобой пойду, — не спросил, а поставил перед фактом. — Да, как бы, нельзя… Наверное, — растерявшись ответил Эрик. — Там списки. Группы распределены давно. — Да лан, забей, — Миха воодушевлённо вскочил с места, напружиненный после разминки. — Я ж одну игру, вместо тебя, по-бырику. Если чё, монет накинешь тому, кто там у вас бригадир, умаслишь. У тебя ж есть? Немного поёжившись, покривившись, Эрик кивнул. Не мог отказать такому напору и этим загоревшимся, почти что щенячьим глазкам. Клуб находился недалеко — три остановки на автобусе. Весь путь Миха рассказывал, как раньше он хорошо играл во все игры, и в футбол, и в волейбол, и всегда выигрывал — Эрик и сам помнил это, восхищался в детстве. По Михиной теории следовало, что мяч равно дикое животное, и надо знать, как его укрощать. Нельзя с ним сюсюкаться, наглаживать и осторожничать, а надо действовать уверенно, как с бабой. Эрик кивал, будто понимает. — У тебя ж была девка уже? — внезапно спросил Миха. Едва не выдав мину отвращения, Эрик отрицательно помотал головой. — Ну засандалил кому-нибудь? — не понял Миха. — Присунул вялого? Тебе ж сколько? Я в твоём возрасте… Да, он в семнадцать уже драл девчонок направо и налево. У Эрика при мысли об этом желудок перекручивало до тошноты. Если в детстве отношения брата с противоположным полом казались естественными, то сейчас сама идея, что Миша может снова привести какую-нибудь глупо хихикающую красотку, будет её тискать, или ещё хуже — трахать, вызывала злость. — У меня есть занятия поинтереснее, — ответил Эрик сухо. — Учёба, подготовка к экзаменам, трени… Мне не до девчонок. — Ля, ты моя целочка, — усмехнулся Миха, приобнял брата за плечи, прижал к себе поближе и зашептал. — Вот ты напряжённый, а вот попробовал бы отсос и попустило бы, отвечаю. Я бы ща точно не отказался от сладенького… Он мечтательно посмотрел в окно и облизнул бесцветные губы. В этот момент у Эрика что-то внутри ожило, вспорхнуло наверх и легонько вскружило голову. Поддавшись порыву, он разрешил себе двинуться вперёд. Всего на пару секунд, прикидываясь, что равновесие потеряно в ходе движения автобуса. Дотронулся ладонью до груди брата, вдохнул его запах где-то близко у шеи и сразу отпрянул. Миха даже и не заметил, зато Эрик насладился моментом по полной. Он собирался потом его долго обмусоливать в воображении. Когда ещё можно будет так приблизиться? Несколько дней назад Эрик уже пытался, когда Миха изъявил желание посмотреть вместе с ним фильм на ноуте. Их вытянутые правая и левая ноги касались по линии шва, и Эрик тысячу раз себя проклял, что решил надеть домашние штаны, а не шорты, как у Миши, чтобы было кожа к коже. Почти два бесконечных часа Эрик пялился на оголённое, крепкое бедро, искаляканное размытыми синими портачками, и на периодически опускающуюся вниз руку, то поправляющую ткань у промежности, то почёсывающую впивающийся край. Шорты Эрик отдал свои, чисто, чтобы не видеть эти Мишины вальяжные прогулочки по комнате в трусах, но Михе они были маловаты и пережимали мужское достоинство. И всё равно он их надевал и постоянно трогал себя между ног. Эрику хотелось выколоть себе глаза, потому что те, предатели, теряли контроль, постоянно зависали на запретном, бугристом участке и не хотели отвисать. Влечение прогрессировало с ужасающей скоростью. Сейчас Эрик жалел, что согласился взять Мишу с собой. Раньше трени служили ему психологическим убежищем, а теперь были обречены стать новым поводом для ассоциаций. Он злился на свою безотказность, на идеальную репутацию, на администратора, на тренера за то, что все удивительно легко согласились впустить незнакомца. Но, неожиданно, злость снесло без остатка. Стоило только увидеть радость брата. Матёрое лицо разгладилось, глаза широко распахнулись, узкие губы растянулись в обаятельнейше-хитроватой улыбке. Он вылетел на площадку, как молния, как Флэш, как искрящийся факел. Угорал, подкалывал соперников, пока не знающих, с кем связались. Мишка вновь оказался молодым, счастливым и весёлым парнем. И Эрика всего раздувало от восторга и гордости. Особенно, когда Миша начал играть и, конечно же, без труда всех обыгрывать. Не делся никуда тот знакомый, природный, лёгкий огонёк. Не смогла тюряга убить эту невероятную взрывную энергию, подчиняющую всё вокруг. Миша стал по-настоящему свободен, как и был когда-то. К концу тренировки Эрик понял, что совсем не обращает внимания на Славика, словно его и не существует. Ну, а кто был этот долговязый, тяжёлый Славик, по сравнению с бойким и ловким Мишкой. Это как диплодока и Т-рекса сравнивать — выбор очевиден. — Слышь, малой, — задорно сказал Миха на выходе из клуба, снова приобнимая Эрика за плечи. — Видал же, как я твоих додиков уделал? Тут грех не отметить победу, пойдём-ка прикупим бутылочку. Пить алкоголь после тренировки идея не самая здравая и правильная, но Михе всегда было похуй на правила. Он и не выдохся, демон, закурил, зажимая сигарету в улыбающемся оскале. Только раскрасневшаяся, влажноватая шея, выдавала его физическую раскалённость. Эрик ухватился за ворот братовской куртки, закрыл молнию до самого верха. — Простудишься, — объяснил он и повёл Миху в ближайший магаз. Купили коньяк. Миха голосовал за водку, Эрик за виски, в итоге сошлись на чём-то среднем. Взяли лимон и шоколадные конфеты. Пить начали уже в автобусе — Миша настоял. Из горлышка, как оголодавшие алкаши. Стало сначала очень горько и жгуче, аж в носу и глазах, а потом сладко и горячо. Хорошо. И очень смешно. Миха не переставал прикалываться. Схватил лимон, подышал на него, потёр о куртку, и укусил, словно яблоко. Эрик смеялся и охуевал, не веря, что так возможно есть кислятину и нисколечко не сморщиться. Липкий сок тёк по набритому подбородку, затекал за шиворот, а Миха продолжал с равнодушным лицом кусать и делать жадные коньячные глотки. Эрик не отставал. Жрать лимон, разумеется, он таким беспощадным образом не смог, скривился, заплевался, а вот коньяк пил на достойном уровне. Ноги домой не шли. Остановились на общем балконе. Миша закурил, осмелевший Эрик попросил сигаретку тоже. — Хуй тебе, — усмехнулся Миша. — Курить он вздумал. Чё взрослый стал, Рикки-Тикки? Смотри, а то мать увидит и опять скажет, что я плохо на тебя влияю. — Да не скажет. Дай одну, — улыбнулся Эрик, подкрадываясь и нацеливаясь на положенную в карман пачку. Сообразив хитрый манёвр, Миха захватил наглеца своей лапищей, загрёб его фыркающую, сопротивляющую голову в подмышку, так быстро и сильно, что шапка слетела. — Лан, одну тяжку, — расщедрился и протянул зажжённую сигарету к приподнявшемуся лицу. Эрик покладисто кивнул, расслабился, приоткрыл рот, давая Мише самому поднести сигарету. Фильтр был немного влажноватым и сдавленным от зубов. Какое удовольствие испытал Эрик прикладываясь к нему и представляя Мишины губы, его вкус. Наверное, лимонный. И пофиг на всё. Вот так, в объятиях, полусогнутый, пойманный, как беззащитный котёнок, Эрик вдыхал не дым, а Мишу, ощущал невесомое касание его пальцев к губам и размазывался, растекался. Глаза сами собой прикрылись, но наслаждение сигаретного контакта тут же закончилось. — Ля, присосался, — нарочито ворчливо сказал Миша, отпуская Эрика, и сделал три короткие быстрые тяги следом. «Косвенный поцелуй. То через бутылку, теперь через сигарету, осталось только по-настоящему», — возбуждённо пронеслось в Эриковых мыслях. Сформировалось окончательно. Безумное. Оно резко отрезвило, позвоночник обдало холодом. Зябко поёжившись, Эрик хлебнул «Старейшины», стараясь выжечь поцелуйное требование собственных ненормальных губ. Некоторое время воцарилось молчание. Вроде неловкое, но непонятно почему. — Плохо там было? — неизбежно вырвалось. Миха сразу понял о чём речь, пошуршал шестерёнками, смачно сплюнул с балкона. — А сам как думаешь, малой? Плохо. Одиноко. Больно. Погано. Хуёво. Нечестно. Чудовищно. Ошибочно! И всё по дурости. По дурости. — Но теперь-то всё будет хорошо? Миха не ответил, выкинул сигу щелчком указательного пальца. — А как иначе? У нас ещё полбутылки, и целый карман конфет. Живём, братец, живём! Он усмехнулся, хлопнул по карману, вытащил одну конфету, закинул в рот, расплющил шоколад по зубам, делая дебильную коричневую улыбку. Умел он такое проворачивать — смывать всё дерьмо одним лёгким движением, превращать даже самое болезненное в шутку. Как в тот день, перед тем, как отправиться на то «пацанское дело». Он пришёл, отпульнул Эрика с компа, раззадоривая его обзывательствами. Эрик, конечно, заныл, за что получил щипки в рёбра и надраенную кулаком макушку. Так Миша прощался. Знал, что дело гиблое, чувствовал интуитивно. Так долго он не хотел уходить, всё докапывался и докапывался. Вот бы просто обнял. Эрик скривился, типа осуждает некрасивое чавканье и неприличное поведение, но улыбку не сдержал. А ну и ладно. Похуй! Ещё один жадный глоток, ещё немного счастливого притворства, что всё хорошо. Ведь всё хорошо. Было бы, если бы не… — Дай запью, а то, сука, прилипло… — Миха подошёл ближе, положил грузную руку на шею, другой выхватил узурпированную бутылку, отпил, по-варварски прополоскал зубы. И застыл, пригнулся с любопытством. — Ты чё, малой, дрожишь? Замёрз, чтоль? Бочина, шурша курткой, прижалась крепче, рука с шеи скользнула по спине, опустилась на поясницу. — Рики-Тикки, ты чё залип? Набухался уже? — Миха нагнулся, пытаясь поймать взглядом опущенные глаза и вжатое в плечи лицо. Гад бессердечный, навалился так, что Эрику стало невыносимо дышать. А может, это от алкоголя, а может, от молниеносной смены эмоций. Или от его неправильно близкого нахождения. Его горячего, приторно-коньячного дыхания у щеки. Его руки, прожигающей поясницу. Его всего. Эрик резко повернулся, взглянул на губы брата, украшенные шоколадной крошкой в уголке, потом на удивлённые голубые глаза, и снова на губы. Зачем так близко. Зачем так больно. Зачем так нужно. Не выдержал. Эрик втемяшился своими губами. Не поцеловал, а ударил в цель, прилип на пару секунд, не имеющий ни малейшей силёнки пошевелиться и прочувствовать запретный миг. Да вообще понять, что, нахуй, происходит. Откуда взялась эта бешеная смелость и нездоровое, самоубийственное безрассудство. Осмелиться нарушить эту границу, обвитую колючей морально-нравственной проволокой. Нелепо и тупо смазавшись, Эрик отпрянул, глубоко набирая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Он задыхался. Картинка перед глазами шла светящимися радужными точками. Где-то в глубине переносицы закололо, пришлось затереть нос ледяным кулаком. — Малой, ты чё? — медленно выговорил Миша. — Спокуха… Не ерепенься. Всё нормалды… Я понимаю. Ты нажрался. Не боись… Погнали-ка лучше домой. Он хотел подойти, чтобы вывести с балкона брата, но благоразумно остановился. Эрик сам рванул домой, быстро-быстро, не оборачиваясь, скидывая кроссовки, скрываясь в ванной, судорожно что-то отрицая, царапая под кипятком ладони и замёрзшее лицо. Отражение в зеркале смотрело с ужасом. Пряди у лица поднялись драными перьями, торчали в разные стороны. Лицо побелело, вокруг глаз посинело от полчища венок. И такой урод поцеловал Мишу? Такой полупьяный дебил? Позволил, блядь, покусился на святое, на запретное. Эрик шлёпнул себя со всей силы по щеке, шмыгнул носом и полез под душ, чтобы там немного протрезветь, смыть с себя бушующий стыд и похныкать. До глубокой ночи братья не общались. Эрик в сторону Миши не смотрел, отворачивался, накрывался одеялом, прятался, мечтал раствориться, лопнуть мыльным пузырём. Видимо, прикидываться спящим у него не очень-то получалось. — Да лан, Рики-Тикки, чё ты трагедию устроил, — зазвучал голос Миши несколько насмешливо. — Ну чмокнул по-братски, с кем не бывает. По пьяни и не такие случайности слу… — Это не случайность… Ну, падать в бездну, так падать честно. По-мужски. Пусть знает, что Эрик за свои действия отвечает. Он должен подвести черту, иначе сдохнет. Миша призадумался, молчал долго. — Ты пидор, что ли? То есть, единственное, что его взволновало — это факт пидорства? Эрик гневно зарычал в подушку, заворочался. «А ничего, что мы родные братья? А ничего, что между нами разница восемь лет, почти вечность? А ничего, что я до беспамятства втюрился в тебя, хотя нельзя?» — Лан, харош ныть, — фыркнул Миша. Скрипнул матрас, тяжело застучали голые ступни по ламинату. «Пожалуйста, не подходи. Пожалуйста, не подходи…» — тщетно молился Эрик, но хрен ему, а не покой. Одеяло нагло сдёрнули, что-то холодное стеклянное приложилось к подобравшейся от страха ноге. Всего лишь бутылка, но почему-то очень обидно, что не рука. — Давай допьём. На, глотни, успокойся, — грозно приказал Миша. И пришлось пить. Так хотя бы легче было воспринимать провал. Эрик намеревался допить целиком жгучий напиток, до самого дна, желал вернуть рассеявшуюся спасительную пьяность, делавшую так хорошо телу и мозгу. Забыть бы всё и точка, но нахлебаться, как назло, не дали, вырвали соску, шлёпнув по руке. — Не истери. Лучше поговорим по-взрослому. Пришлось собраться, выдохнуть, сцепить зубы. Алкоголь, растекающийся жаром по глотке, подействовал, а серьёзный голос брата подсобил. Снова не Мишка, а Миха, и с Михой спорить стрёмно. Он сидел на кровати, в ногах, полуоголённый, очерченный подсветкой стоящего на столе системника. Нереальный. Очень близкий и недоступный. — Да похуй на это всё. Пидор — не пидор. Петух — не петух. На зоне я и не на такое насмотрелся, это всё цветочками кажется… — выдохнул тяжело, откинувшись спиной на стену, глотнул коньяка, клацнул языком. — На какое такое? — Да на тех же контролёров, стригущих гнилые ногти на ногах зубами или на… Да похуй, лучше тебе не знать… — задумался. — Как грица, лучше бздеть, чем нам нюхать… Так что, Рикки-Тикки, если по нраву тебе хуйцы, я не осужу. Уж точно не я… Он-то не осуждал, но разве он знал, что хуец интересует Эрика только один единственный, тот который сейчас уложен был налево в трусах. Полумрак подчеркнул эту верхнюю линию складки, как стрелку указателя, бесчестно цепляя взгляд Эрика. Не надо было пить. Опять повело. Оно никуда не ушло, никуда не делось, только ещё больше сконцентрировалось. Не стоило Мише снова приближаться, вот зачем он так жестоко? Понял же всё, но всё равно подошёл. Зачем он это сделал? Зачем начал этот непонятный разговор? Не контролируя себя, Эрик неспешно поменял положение, переполз вперёд, типа за бутылкой, упёрся коленями брату в бедро. Миша чуть повернул голову, как-то загадочно смотря на распрямлённый торс Эрика, протянул руку, коснулся его колена, погладил легонько кончиками пальцев. — Ты так вымахал, — сказал на полушёпоте. — Я тебя не узнал сначала. — Я тебя тоже, — Эрик отдал бутылку, облизнулся. Дышать становилось опять тяжело. Происходило что-то ужасное, страшное, но возбуждающее. Миша был рядом, распластанный по-хозяйски и какой-то странной напряжённостью и неподвижностью тела. Эрик ощущал это собственной шкурой. Весь его костно-мясной набор требовал притянуться. Уложиться у татуированного бочка, прижаться по-кошачьи, что Эрик и сделал. Миша положил ладонь на его голову, пододвинулся поближе, чтобы упереться носом в макушку. Шумно занюхнул, потеребил волосы, снова занюхнул. У Эрика от такого внимания к собственной персоне сердце нездорово замолотило. Наверное, через вогнутую грудь можно было бы заметить быстрое колебание кожи. Скучал. Как же сильно он скучал и хотел. Закрыв глаза, Эрик приласкался к брату, заёрзал, потираясь щекой о мягкий ворс на груди, плавно задвинул бедро повыше, недвусмысленно двигая тазом. — У меня на тебя стоит, — оповестил зачем-то, хотя Миша, наверняка, заметил упирающуюся в ногу твёрдость. — Хочешь, передёрни, малой. Я не осужу. Наоборот, думаю, тебе полегчает… Давай, Рикки-Тикки, — коротко остриженные ногти шкрябнули по позвонкам, вызвав табун мурашек. — Не стесняйся. Горячий поток дыхания обдал макушку, раздалось несколько одобряющих чмоков. Будь у Эрика силы, он бы поднял горящее от стыда лицо, напал бы на желаемые губы, но оставалось довольствоваться малым. Хотя как — «малым». Разрешение на дрочку и так было сверх щедрым подарком. Приспустив трусы, Эрик вытащил взмокший член, задвигал рукой. Первые несколько стяжек робко, а после сильнее, всем телом, прибиваясь, как волна к скале. Миша не реагировал, но и не отталкивал, ждал без единого движения. Только немного вздрагивал, когда Эрик, забывшись, утыкался в ключицу и высовывал кончик языка. Прилизывал пахнущую морской солью и лимоном кожу. Кончил быстро и обильно, вывалил на сношаемое бедро три жидких полосы спермы и рухнул, шумно дыша. Мир взорвался на несколько космических мгновений и так же быстро спрессовался в жёсткий ледяной комочек. Освободившийся Миша поднялся, поспешил к своей дорожной сумке, ища салфетки. — Прости, малой, большего тебе дать не могу, — устало оповестил он, натянул шорты и вышел за дверь покурить.

***

Все стало очень плохо. Благородно-благотворительный поступок не решил проблему, а усугубил. Миша, судя по его виду, жалел, что дал собой попользоваться. Он кардинально поменял отношение, откатился обратно к тому угрюмому, задумчивому чужаку, кем являлся в самом начале. Не удосуживался даже взглянуть на Эрика. Вдобавок, дома участились ссоры. Отчим заколебал. Всё ему было не так. То полотенце Миша не туда повесил, то ботинки не на коврик поставил после своих таинственных прогулок, то сожрал сыр любимый. Миша молчал-молчал, а тут взял и начал огрызаться. Потерял своё величественное спокойствие. Телефон его, молчавший ранее, разошёлся звонками, утягивая Мишу в непонятные, очень важные дела, продолжающиеся допоздна. Один раз брат вообще пришёл к вечеру следующего дня, заторможенный, несуразно двигающийся, практически не моргающий и пахнущий гадкими чужими духами. Мама сильно взбеленилась, заявила, если ему уже не нужна крыша, пусть тогда проваливает. Отчим самодовольно поддакивал. Эрик не догонял, почему они все так злятся на Мишу. И почему Миша сам злится? Почему бы всем не договориться и делать всё нормально, как изначально планировалось? Как же там — работа, время? Куда всё делось? Почему все начали беситься и спешить куда-то? Нагоняющийся мутный пиздец пророчил скорое Мишино исчезновение, а Эрик не хотел. Боялся до жути, что так и не успеет поговорить с братом, извиниться, покаяться, восстановить оборвавшуюся связь. Эта неопределённость с ума сводила. Ту ночь, которую Миша не возвратился, Эрик провёл на его матрасе, вдыхал любимый запах сухой кожи и травяного лосьона, пропитавшего подушку. Скучал. Заводился физически, а после рычал от обиды, бил себя по щекам, по тянущимся к члену рукам, ненавидел себя за свои отвратительные желания, ненавидел беспощадную несправедливую природу, сотворившую его таким уродом. — Миш, ты скоро уйдёшь, да? — несколько дней понадобилось, чтобы задать этот простой, казалось, бы вопрос. Несколько дней и ночей. В темноте легче было собрать яйца в кулак. — Говорил же, что свалю. — Ты опять во что-то ввязался? — Эрик видел накануне, как злобно Миша кидал несколько оранжевых пятёрок отчиму, а тот, ругаясь, подбирал их с пола. — Тебе не похуй, малой? Спи давай. Голос звучал раздражённо, но Эрик не обижался. Знал, что вина перед братом слишком велика. У него же и так жизнь не сахар. Все против него. Весь мир против, только один Эрик «за». Да он бы всё, что имел, отдал, чтобы исправить это недоразумение. Всю свою любовь. Братскую, не братскую, хуй пойми какую. Двойную, тройную, бесконечную. Эрик поднялся, на цыпочках подошёл к матрасу. Не думал, не сомневался, просто знал — так надо. Прилёг сзади, к повёрнутому к стене телу. Приложился лицом между лопаток. — Лучше не лезь… Не лезь с этими своими пидорскими штучками. Я не в настроении. Теперь, и похоже навсегда, он был не в настроении. Не веселился, не улыбался. Улетучивался куда-то очень далеко, но Эрик не собирался отпускать. Не теперь, когда он его нашёл и почувствовал. Узнал. — Я обнять хочу… Просто обнять, можно? Не дождавшись отмашки, рука Эрика поползла по горячему плечу, сжала нервозно вздрогнувшую мышцу, как раз на перекосившейся морде дракона. Подержав немного плашмя, будто успокаивая зверя, Эрик не обнаружил сопротивления и продолжил поглаживания. Терять ему было нечего. Отчаяние придавало храбрости. Типа похуй, лишь бы ещё немного почувствовать его. Погладив дракона, Эрик спустился к предплечью, нащупывая, сквозь ворс, плотные рубцы. И дальше, к широкому запястью. К жёстким, покрытым корой костяшкам, и пальцам… Любимым пальцам. Легонечко между ними в приоткрывшихся и тут же закрывшихся перепонках. Не спеша Эрик вернулся наверх, провёл по коротким волосам, со всей нежностью и целомудренностью, на которую был способен. Миша машинально потянулся, вроде удовольственно, но голос прозвучал сердито: — Заканчивай. — Извини, — вздохнул Эрик и приложился губами к плечу. Не собирался слушаться и останавливаться. Правила исчезли для него окончательно. И гори оно всё адским пламенем. Даже, если бы Миша захотел его убить, Эрик позволил бы. Похуй. Лишь ещё немножечко, ещё… Вот сейчас, и всё… Ещё секунда, ещё один сладкий кусочек, ещё один нужный сантиметр, ещё поцелуй… Эрик целовал мягко, двигаясь к шее, к затылку, к уху. Крошечными сухими поцелуйчиками. Не зная, как правильно надо, чтобы было приятно. Миша неопределённо засопел, напрягся. — Малой, блядь, что же ты творишь? Ты же меня в могилу сведёшь… Говорил страдальчески, но не останавливал. Из жалости? Пусть. Эрик пошире приоткрыл рот, вобрал терпкую шейную складку, прижался сам, проскальзывая ладонью вперёд — немного по животу и к паху. Дотронулся до твёрдого и… — Вот это ты борщанул, — зарычал потерявший терпение Миха, схватил обнаглевшую руку и яростно её выкрутил. Громко скрипнул матрас, ухнул накачанный воздух под сильным толчком. Растерянного Эрика перевернуло на спину, раздавило больно, раскатало катком. Миша очутился сверху. Он грубо раскидал ноги, оттолкнул машинально взмахивающие руки, придавил Эрика всем весом. — Я ж голодный… Я ж ласки не знал вечность, а ты… Дразнить меня вздумал, шкет… Поиграть со мной решил? Совсем берега попутал. Я ж тебя выебу, до пизды мне пацан ты или девка… Ты даже похож на девку… — Миша с хищным оскалом оглядел размётанное под собой тело. — Красивый, сука. Сладенький… Он пригнулся и впился губами в грудь, засосал смачно. Эрик выгнулся и тихонько вскрикнул. — Тихо, блядь! — зашипел Миша, впечатывая ладонь в его рот. — Сам же хотел. Ходил гудком крутил, тёк, как сука, а я же всё видел. Я же тебя берёг, по-братски, блядь, сдерживался, до последнего… Неуклюжими рывками Миха попытался стянуть с Эрика трусы, но болтающиеся ноги мешали и расползались, не препятствовали, просто не знали куда деться. Разозлившись, Миха рванул со всей силы, треснула ткань, растянулась полоской, оставляя на бедре горящий след. Эрик что-то забурчал, заныл в ладонь. — Завали, кому говорю. Мамка услышит. Очень много гнилой злости, как вскрывшийся абсцесс, выплёскивающаяся наружу лава. Чья это злость? Кому она адресована? Да неважно. Слишком поздно. Миша плюнул себе на пальцы, засунул руку в открытую промежность. — Не зажимайся, будет только хуже… — нашёл анус, надавил, а другой рукой сильнее стиснул Эриков жужжащий рот. — Тебе понравится. Ты же хотел, малой, на вафлю сигануть… Хотел хуя сочного… Хотел? Палец зашёл слишком быстро. Одна фаланга… Вторая, какими-то болезненными щелчками, будто между ними были стальные соединения, и до самого упора, через пережатые мышцы. Наполненные влагой глаза зажмурились, пятки зашелестели по резиновой поверхности матраса, а потом… Всё куда-то провалилось с острой болью. Тело Эрика упало, расслабилось, будто завершило все процессы жизнедеятельности, только глотка, по инерции, продолжала издавать протяжные беззвучные урчания. Миха застыл, не ожидая такой заметной перемены. Пригляделся к лицу брата и испуганно убрал руку с красного лица. Услышал вырвавшиеся на свободу всхлипы. Увидел ручейки слёз, зигзагами утекающие вниз к размётанным чёрным волосам. — Малой, ты чё? Эй… Блядь, ну ты чё? Палец выскользнул из ануса. Миха спешно вытер его о простыню, обхватил обеими руками плачущее лицо. — Рикки-Тикки… Да не плачь ты… Сука, чё ж это я… Напугать только хотел… Напугать… Чтоб ты вкурил наконец, что нехуй меня любить… Нехуй… Да, блядь… Ну не реви… Малой, пожалуйста… Он шептал, но Эрик слышал каждое слово оглушающим криком. Чувствовал грубые ладони, пытающиеся утереть поток слёз и делающие только хуже. Эта бесполезная жалость. Эти размягчившиеся пальцы, ныряющие в волосы у висков, собирающие прядки. Дрожание Мишиного тяжёлого тела. Адский жар. Боль. Вина. Сожаление. Страх. Расколотые на множество частей сердца — едва бьющееся Эрика и огромное, стальное, прижавшееся сверху Мишино. Миша — снова Миша — пригнулся к лицу, выискивая убегающий мокрый взгляд. — Малой… Ну прости… Я чмо. Я монстр, грязный, вонючий мудозвон, видишь же? Видишь? Ну ты понял наконец? Ты понял? Его несло, уничтожало, наказывало. Эрик чувствовал, и слова не имели значения. Мишино неровное дыхание металось, вскользь касалось мокрых скул, щёк, ушей. Жёсткие губы осторожно и хаотично попадали куда придётся, и всё больше по рту, горящему после захвата. Лечебно-охлаждающе и жизненно необходимо. — Рикки-Тикки… — повторял Миша, теперь совсем поцелуйно, вминающе, утягивающе. — Маленький ты мой. Братик мой… Прости… Родной, любимый… Не осталось никакой ярости в нём. Одна искупительная нежность, понятная двоим во всём мире. И пусть она надрывная, неправильная, но другой они не могли знать. Нельзя разломать что-то хрупкое в ладони и не порезаться. Слёзы постепенно исчезли, мягкие языки, соединяющиеся в плотном вакууме, размыли остаточную солёность. Эрик обхватил руками шею, подтянулся, усаживаясь на бёдра. Первый поцелуй для брата. Всё тело для брата. Пусть держит. И Миша держал. Руки его хаотично наглаживали спину и рёбра, впивались немного щекотно и растопырено, как когда-то, но доставая до голых ягодиц, отдёргивались. Боялись, зато Эрик больше нет. Он двигался навстречу сам, извивался, потираясь стояком в Мишин живот. Направлялся пальцами к пережатому бугру в трусах, забирался под резинку, прощупывая колючую, недавно выбритую щетину и контрастно-бархатистую кожу члена. — Мы не будем, — нехотя отлипнув от поцелуя сказал Миша. — Не так, маленький. Не сейчас… Эрик недовольно цыкнул, высвободил заслуженное, разглядывая с интересом сверху вниз. Отчасти он понимал, что после такого агрессивного начала не готов принять в себя ничего настолько твёрдого, как бы не хотелось, а хотелось пиздец. Поэтому принялся играться, щупать, оттягивать крайнюю плоть, сравнивая свой небольшой и гладкий член с этим венистым и объёмным. Очень разные и такие похожие, оба обильно истекают смазкой и подпрыгивают от касаний, пульсируют. Двумя ладонями Эрик соединил их, потёр головку о головку, дырочку о дырочку, смешивая выступающие капли. Миша набрал воздух через зубы, будто от боли, впился пальцами в бока Эрика, выдвинул таз вперёд. Дальше слов не было. Не имён, ни прозвищ, ни просьб, ни поисков прощения. Только движения нежных и внимательных рук. Долгие и неостанавливающиеся поцелуи. Долгожданная близость. Совершенно иная, и, почему-то, совершенно естественная, не постыдная. Остальное будет потом. Обязательно всё будет хорошо.

***

Что-то грохнулось на пол, разбилось, зазвенело. Разрушился шаткий мирок запретного счастья. — Это… что такое? — сквозь сон, замедленно и вязко послышался мамин голос. — Это… что это? Рикки… Миша вскочил первым, как ошпаренный. Эрик же возвращался в реальность из сладкого усталого небытия с трудом. Заелозил недовольно, ища тёплую, прежде обнимающую живот руку. — Да, не… Постой, ты не так поняла… — Ах ты мразь… Что ты наделал? Что ты наделал?! Пиздец всё-таки настал. Он был в мамином ужасающем крике, в обрушившемся холоде. Эрик открыл глаза, повернул голову ко входу в комнату. В тумане, в полном неверии увидел застывшую, ужасающе позеленевшую маму, торопливо одевающегося Мишку, валяющиеся у матраса скомканные салфетки, сбитую в ноги простынь, свои разорванные труселя. — Мразь… — повторяла мама. — Как ты мог так поступить? Развратил… Развратил родного брата… Принёс свои зековские законы в наш дом… Изнасиловал… Развратил… Мразь, выродок! Тьфу! Она плюнула, но Миша увернулся. Вбежал отчим, оглядел охуевше красочную картину и закоченел. Наконец-то ему, вечно трындящему, по поводу и без, нечего было сказать. — Рикки… — Ма, всё не так, как ты думаешь… Миша здесь ни при чём, — Эрик истерически усмехнулся, потому что и он, и Миша были ой, как причём. При чём-то таком, что очень сложно и громоздки укладывалось в голове и плавно превращалось в выдумку. В невозможную дикую фантазию, которую обезумевший Эрик сам себе придумал. Какое-то запредельное удовольствие, особенное соединение, без пошлости и разврата. Чистейшая любовь и нежность. Нет, этого не могло произойти, а, значит, оно не могло никуда испариться. Не могло закончиться так быстро и убого! Не могла судьба так зло посмеяться! Не могла! — Слушай, мам, успокойся, я всё объясню, — начал Миша. — Ничего не было. Мы просто… — Заткнись! Не хочу слушать твои лживые слова! Извращенец! Мразь! Педофил! Я же… Даже тебя в дом свой пустила, я же тебе всё простила… Столько старалась для тебя. Прощала и прощала… Верила! А ты… Она сняла с ноги тапочек, швырнула, снова промахнулась, затряслась, вся перекособочилась. Отчим воспринял это, как призыв к действию, подлетел к Мише, толкнул. — Забирай свои вещи и вали нахуй! Пошёл быстро, давай-давай, пока я тебе зубы не выбил! Миша стоял каменным столбом, терпел толчки, нелепые удары ладонью по уху. Не шевелился. И Эрик не шевелился тоже, глядел, нихуяшеньки не понимал. — Давай! Давай, мразота! А то сейчас ментов вызову, присядешь опять… Пошёл! Последний удар получился очень сильным и поседевшую голову Михи откинуло в сторону, он размял челюсть, медленно повернулся к сумке, взял её и побрёл на выход. Мать отскочила, плечики её заходили ходуном, глаза раскраснелись, но она не плакала. Слёзы, застывшие янтарной кромкой по нижнему веку, законсервировали ненависть и отвращение. Душа Эрика, отделившись от задеревеневшего тела, взлетела с самой глубокой и потаённой точки, провернув сальто, упала, переламывая с хрустом кости. Встать бы. Встать. Помешать. Что-то сделать. Объяснить. Доказать матери, отчиму, им, да всем на свете, что Миша не плохой. Он хороший, он добрый. Он самый лучший! Он любит Эрика! А Эрик любит его! Слова застыли в глотке. Эрик не мог сделать даже вздоха. И обидно же, сука, что никакого полноценного секса не случилось — Миша так и не позволил. Он берёг и заботился. Он ни в чём был не виноват и не заслуживал такой ненависти. Невиновный, вновь осуждённый, растоптанный, Миша исчезал из виду. За хлопком двери спасительная туманность разума рассеялась и начался кошмарный, давящий хаос — вопросы, беспокойство, мамин шок, её суматошно вжимающиеся в плечи Эрика руки, вздохи, отчимовское: «Надо ментов, освидетельствовать, посадить…» — Ничего не было. Ничего не было. Он меня не трогал! — бесконечно повторял Эрик, закрывал уши, убегал и закрывался в ванной. Шептал что-то льющейся воде. Придумывал оправдания. Слышал топот за дверью. Сжимал разрывающуюся от боли голову. И сам исчезал.

***

Сдавать Мишу не стали. Постыдились, не хотели окончательно позориться, пожалели времени, нервов. Пострадали и потихоньку затихли. Мама осталась с тайными ночными рыданиями, разочарованием, глубокой материнской болью, которую и близко никто бы не смог разделить. Отчим — с надменным торжеством правоты и облегчением. А Эрик… А что Эрик? Он остался один. Ночью он садился на край своей кровати, глядел в опустевший угол долго, не моргая, пока мир не сходился в круг с краёв, не сужался до яркого дрожащего пятна. Тело покалывало в разных частях, подёргивалось. Где-то иголочка в ребро, где-то в затылке, челюсти, мизинце ноги очень плотно внутри грудной клетки. Там иголок находился целый клубок, и ворошился ещё, сука. Веки жгло, по щекам скатывалось горячее, но Эрик не обращал никакого внимания. Он не жалел, не грустил, не думал. В тот день, наблюдая молча за отдаляющейся фигурой, знал точно, что это конец. Миша не вернётся. Второй раз не прокатит. Миша ушёл туда, откуда нет шанса выбраться. Там один путь — вниз, без вариантов. Миша умеет такое проворачивать — превращать свою жизнь в дерьмо. И не догадывается даже, что способен на гораздо большее. Эрик не успел ему рассказать. Да теперь-то какая разница. Наверное, нужно всё забыть. Продолжить жить, как раньше. Перестать открывать и закрывать дверь подъездного балкона, ожидая увидеть угрюмого курягу. Перестать просыпаться в горячечном липком сне, ища глазами старого комнатного призрака с задранными ногами. Эрик должен перестать слышать фантомное, несуществующее, его — только его — родное, глупое и некрасивое «Рикки-Тикки». И этот прокуренный грубый голос. И уютный, излечивающий все душевные раны запах. Эти тяжелые, разукрашенные руки. Задумчивое, потерянное лицо… Забыть. Или нет? А может, ну его нахуй? В этот раз Эрик, кажется, не согласен. Он давно не безвольный глупый ребёнок и не запуганное ссыкло. Он часть той самой энергии взрыва. Его маленькая, но такая же сильная часть. И только он способен подвести в самом конце черту, а не какая-то там судьба, играющая по грязным бесчестным правилам. Что есть правильно, что нужно, уже похуй. Эрик сможет его отыскать. И узнает. Обязательно узнает.