Не узнал

Чем больше пытаешься притормозить время, хватаешь его за вздыбленный хвост, тянешь назад, тем сильнее оно вырывается, царапается, раздирает плоть. Остаётся только одно — отпустить. Опустить израненные руки и чувствовать стекающие по коже ручейки. Кровь не останавливается, но конец почему-то не приходит, как бы этого сильно не хотелось. И проходит день, громкий и требующий решения бесконечных задач, а за ним ночь, задыхающаяся и холодная. И снова ебучий беспомощный день. И снова ночь — да пошла она, тварь, бесит. И снова, и снова, и снова месяц за месяцем. — Эрик, эй! Какой-то парень, он иногда именно «какой-то», помахал ладонью перед лицом. Ясное лицо, не способный полностью смыкаться рот из-за прикуса, губы красной пухлой галочкой. Их Эрик целовал множество раз, целых полгода вот уже, но до сих пор не смог привыкнуть к яркости, к влажности, к их неиссякаемой жажде словесности. — Ты меня слушаешь? Опять залип, блин, робот… Я тебя спрашиваю, куда ты собрался? Мы же хотели сериал досмотреть. Забыл? — Нет… не забыл, — ответил Эрик, задумчиво почесав бровь. — Посмотрим. Завтра суббота всё равно. Я ненадолго. — В смысле, ненадолго? Куда? Зачем? — не унимался Макс. Видок у него был обескураженный. Ещё бы, зашли в метро, а тут ему вывалили внезапное: «Мне… это… короче, на другую станцию». Вечер поздний, лекция по иммунологии в восемь закончилась. Оба устали, домой, в их общую снимаемую комнатку собирались, по традиции — пожрать, поваляться и на боковую. Конечно, Макс охренел. — Не пойму. Ты к родителям, что ли, в гости, собрался? Сейчас же поздно. И с чего вдруг? Вы же в контрах. Или помириться решили перед твоим днём рождения? Эрик не успел выдумать отмазку. Он и осознать полноценно не успел, что собирается совершить один из самых тупейших поступков в жизни, но Макс своими предположениями невольно помог. Подсказал идеальный вариант лжи. — Да не знаю я, — пожались плечи. — Ну, так вышло. Забей. Я на часок. — Эм, ладно… — выговорил Макс обеспокоенно. — Только давай правда не долго. А то ты после телефонных разговоров с матерью всегда убитый, а сейчас, блин… Осторожней, короче, не трать нервы. Хорошо? Кивнув и даже выдав успокоительное подобие улыбки, Эрик двинулся к подъехавшему поезду. На полпути Макс его окликнул. — Оставлю тебе макарошек. По-флотски буду делать, нормас? — Да, норм. Хотя не норм. Жирно получалось, фарш неприятно хрустел на зубах, макароны слипались, но выбора не было. Бюджет находился в режиме жёсткой экономии, всё на что хватало, то и варганили. Точнее, варганил Макс, а получалось у него, честно говоря, так себе. А ведь летом заказывали доставки, транжирили деньги на всякую ерунду. Эрик работал в спорт магазе продавцом, Макс в батутном центре, но как началась учёба — второй курс оказался не такой облегчённо школьный — на подработки у обоих перестало хватать сил, пришлось подтянуть пояски. К тому же, мама заметно сократила благотворительные, как она говорила, выплаты. Всё потому, что вырвавшийся на свободу сынишка позволял много дней не отвечать на звонки, а если и отвечал, то хамил. Бесился, что с него требуют удалённый отчёт за каждый чих и читают нотации. Хватит уже, натерпелся. Подачки того не стоили. Эрик и так многое отдал, поддавшись на слёзные ультиматумы и манипуляции, лишь бы мама с подпёздывающим отчимом угомонились. Поступил в один из крупнейших медицинских вузов на стоматологический факультет — вот, пожалуйста, учусь, смотрите, всё хорошо, отъебитесь наконец! Живу отдельно, видите? На работу устроился. Как-то справляюсь, не дохну. Но лучше бы Эрик сдох. Первый год он об этом частенько задумывался, но умереть не мог. Ниточкой тянули периодические захаживания на чужие страницы в «инстраграме». Не так часто, как раньше, но всё же. Такой сомнительный, но успокаивающий ритуал перед сном. Всего две страницы. Два человека, которых удалось вспомнить и найти с большим трудом, далее создать фейки, типа красивеньких девчонок, чтобы попасть к ним в подписчики. Один парень редко выкладывал какую-нибудь специфичную хуету. Другой вёл себя довольно активно, выёбывался — красивые тачки, фоточки из заграницы, селфи из фитнес-клуба, «сторис», где он куда-то вечно едет за рулём. Леван. Старый дружок Миши со школы. Мама его терпеть не могла, называла тараканом, сейчас бы Эрик назвал его «суетологом». Никаких доказательств, что Миша с ним контактировал после отсидки, не было, но иных зацепок не имелось. С кем-то же велись телефонные разговоры два года назад. Может, с другими сидельцами или вообще новыми людьми, но их Эрик не знал. Ничего не знал. Выяснить, что же случилось в роковой день устроенного разбойного нападения он так и не смог. Мама могла бы рассказать, только толку. С ней говорить о Мише… Невозможно. Катастрофично. Бесполезно, как мёртвому припарка. В начале Эрик искренне пытался, умолял что-то сделать, помочь как-нибудь брата найти и вернуть — да, настолько разрослось его глупое отчаяние. Однажды в Эрика полетела тарелка, разлетелась об стену прямо у уха, уловившего сквозь оглушающий звон: «Ещё раз ты произнесёшь это имя…» То что? Ну вот что, блядь? Что бы мама сделала? Выгнала бы, убила? Да и пусть. У Эрика внутри и так царила выжженная равнина. И последние ростки жизни, чудом сохранившиеся, державшиеся непонятно на чём, постепенно вяли. Время шло, оставив Эрика лишь с этими стерилизованными страницами в соцсетях. Несколько дней назад он зашёл вновь, равнодушно просматривая однообразные сторис lev_shark555, и внезапно, на одном коротком беззаботном видосике, на размазанной доле секунды, увидел чью-то руку, держащую трубку от кальяна. Из-под рукава футболки виднелся хвост вытатуированного дракона. Эрик вскочил, промотал раз, два, три, десять. Сделал скриншот, увеличил. Да! Похож! Синеватый огненный хвост. И родинка слева, ну или это пиксель, неважно. И широкое запястье. И лёгкий волосяной уголок у ребра ладони… Похоже. Похоже. Должно принадлежать ему. Пожалуйста… Оказалось, больно. Возвращаться. Ощущать язычки пламенных воспоминаний. Ловить перекрученные задом-наперёд образы. Это как собирать мелкие осколки разбитого зеркала — видишь куски, режешься, и составить полную картину не получается. Эрик хорошо помнил чувства — всё или ничего. Облака или пропасть. И сны, бесконечно повторяющиеся сны. Глубокий, переполненный нежностью голос, называющий выдуманным звериным именем. Вспоминать больше мешал душащий спазм в горле, не проходящий, не вылечивающийся. С ним будто бы пришлось смириться, но стоило увидеть хвост дракона, ненавистный ком прорвало горячей кислотой. Эрик убежал в ванную, сжимая кулаки, скрипя зубами, сгоняя яростный жар с лица холодной водой. Сука… Он где-то там. Существует. Остальное, нахуй, не имеет значения. Сколько можно себя убеждать в обратном? За необъяснимым приступом злости, на выдохе, пришла благодарность. Спасибо! Спасибо за шанс. Так и должно быть за всю вселенскую несправедливость, за всю случившуюся херню… А иначе зачем нужна была эта измучившая заноза надежды? Вчера Эрик опять пролистал подписчиков Левана, просмотрел ставшие поневоле знакомыми фото. Маячила среди бессмысленных лент одна инста-дива, чёрноволосая пухлогубая красотка, обстоятельно публикующая любые маломальские действия. Ранее Эрик отслеживал у неё моменты из Левановского «мерса» с тёмной лапой на тонкой коленке. Сегодня девушка собиралась на какое-то важное мероприятие, делала когтистый маникюр, пила шампанское с подружкой на обед, снимала видео, рассказывая невидимым друзьям о свои планах, вскользь упомянула предстоящий вечер в неком «дворике». Всего полчаса игры в детектива — лучше бы Эрик пошёл не на зубное, а на ментовское, честное слово — где-то относительно недалеко нашёлся банкетный ресторан «Медвежий дворик». Сомнительная связь, но… Ладно, совершенно не связь! Никакой логики и ответа на вопрос: «При чём здесь вообще Миша?» Он — бывший зек, бомж, отщепенец. А Леван, с его тёлками и моднявыми качками, явно из другой лиги, при деньжатах, при понтах. «Дворик», судя по фото, место с ненавязчивым и благородным налётом «виайпишности». Убогий сталкер Эрик нафантазировал хуй знает что, притянул всё за уши, погрузился в шизоидные бредни. Не зря мама попугаем твердила, что сыночку надо к мозгоправу походить. Правда одна — связи нет и быть не может. Скриншот мутный. Дракон на руке, или не дракон, да мало ли чей, партак обыкновенный. Рука просто мужская, крупная. Миша из снов часто говорил: «Малой, ты ёбнулся? Я умер». Почему-то во снах он всегда умирал или уже был мёртвый. Холодный, сумрачный, сделанный из камня. У Эрика никак не получалось к нему прикоснуться, приблизиться, вечно творящийся апокалипсис, в разных проявлениях, мешал. Но что бы не происходило, Эрик не прекращал попытки и сейчас не собирался. Открылись двери вагона. Нужная станция. Проложив пешеходный маршрут по карте, Эрик потопал в никуда. Раньше он не умел медленно ходить, летал, торопился всё без особой причины, а теперь в теле разрослась тяжесть. Мышцы зацементировались — кому скажешь, что они когда-то легко пружинили на баскетболе — не поверят. По ночам случались судороги. Иголка, предусмотрительно воткнутая в штору, одномоментно помогала, снимала спазм. На парах Эрик справлялся с непроизвольными сокращениями прихлопывая икры и больно щипая бёдра. Макс замечал и упрашивал сходить ко врачу. Сговорились, блядь. Только Макс на неврологию грешил. И кошмары к ней приписывал, от которых Эрик частенько с нечеловеческим подвыванием просыпался. И про проблемы с финишированием в сексе не забыл, добавил в анамнез. Зачем, собственно, Эрик трахался, сложно сказать. Вроде физическая потребность. Тянуло, активизировалось, член вставал, а по факту, когда процесс начинался, чувствительность улетучивалась, оставляя мазохистически приятное напряжение. Странное полудовольственное занемение, не способное принести облегчение, но временами отвлекающее. Неплохо, в принципе, если не думать об оргазме и не ждать его. Макса бывало жалко. Сам разрядившийся, иногда он мог утомительно долго корячиться, стараться ублажить, задрачивал, сосал до посинения, разминая челюсть. Эрик уже: «Ладно, забей. Мне и так нормально», а Макс всё равно продолжал. Расстраивался, себя корил: «Что-то неправильно делаю? Ты скажи. Как хочешь? Хочешь поменяемся? Ты меня. Или хочешь игрушку другую купим?» «Ничего не хочу». И не хотел с самого начала. Случилось, как случилось. Макс с первого курса активную симпатию проявлял. Влюбился, дурачок, а Эрику было не до того. Долгое время он провёл в овощном состоянии, в отрыве от действительности. Тело делало что-то на автомате, а подуставшая от терзаний душенька дремала. Благо, навыки бездумных заучиваний помогали учиться, даже успокаивали. Люди тоже не напрягали. Большинство ребят с курса были каждый сам за себя. Потом с мамой и отчимом стряслись срачки окончательные, и понадобилось из родного дома подальше свалить. Тут и Макс, как всегда, с идеально подходящими предложениями нарисовался. И соблазнил позже, сумел, настырный. Поебались чудесным тихим вечерочком. Эрик утром думал: «Нахуя…» Какой-то Максим, а не тот, кто надо, первый. И пусть симпатичный, хороший, ласковый, но… сука, не тот и не так. Целуя его, Эрик ощущал чужой острый язык, ребристое нёбо, инородную липкую слюну, которую после хотелось утереть с собственных губ. Глаза не закрывались в такие моменты, голова не отключалась. Ну не получалось, блядь. Можно было бы, конечно, представлять кое-что, или лучше сказать, кое-кого другого, но Эрик считал это кощунством. Смешивать запрятанное, драгоценное, почти нереальное с невзрачным и сухим реальным. Он и дрочить на воспоминания перестал, потому что за кратким мигом удовольствия наступало поганое опустошение, хоть стой, хоть падай, хоть на стенку лезь. Сейчас Эрик, осенний, в ветровке с капюшоном, кепке, старым рюкзаком на поджатых плечах, стоял через дорогу от вывески «Медвежий дворик». Сверху каменной арки злобно рычал латунный медведь, намекая, что левые Эрики просто так туда не зайдут. Дорогие тачки на парковке, сверкая бочинами, презрительно это подтверждали. Левановского «мерса» не наблюдалось, да Эрик и не ждал. Сев на ледяную скамейку автобусной остановки, он закурил. Осмотрелся — эстакада, спец площадка с уставшими автобусами, длинный жестяной забор, огромное жёлтое промышленное здание, окружённое пихтами, пара грязных фур вдоль дороги, жилые дома поодаль. Уныло и безжизненно, серо-серо, проезжающие мимо машины редки. Одна подъехала к ресторану. Вышли парень и девушка не славянской внешности, нарядные, красивые, пощебетали и скрылись за массивными дверями. Наверное, внутри тепло, весело и вкусно. И там точно нет никаких суровых заблудших призраков, выгнанных когда-то с позором из семьи. Невозможно. Эрик всё придумал. И Мишу придумал. Его не было никогда. Он не возвращался из тюряги, изъясняясь на какой-то недоделанной фене, не спал в родном углу, не позволял делать то, что братья делать не имеют права. И он никогда не любил. Эрик ёбнулся. Сколько он просидел, пялясь на вереницу подъезжающих гостей? Час, полтора? Замёрз окончательно, выкурил полпачки, разодрал все кутикулы в труху. Непонятно когда у него появилась привычка срезать ногти до мяса. Вот чтобы прям до острой боли и кровавой кромки, которую можно потом долго и успокаивающе ковырять случайными предметами. Телефон вибрировал: «Эрик, ну как ты? Не разругались? Ты когда приед…» Эрик не прочитывал, не отвечал. Врать-то он никогда не умел, так зачем сейчас начинать учиться. Он как-нибудь отмажется потом невнятным молчанием, или самостоятельный Макс придумает логичное объяснение. Неважно. Даже смешно насколько это неважно. Бедный Макс, угораздило же его. Интересно, какая бы у него была реакция, узнай он правду? Назвал бы Эрика извращенцем, отвратительным, гадким инцестником. Или сумасшедшим? Помешанным, одержимым? Да без разницы, как не называй, никто всё равно никогда не поймёт. Например, как понять и описать непреодолимую и нерациональную тягу зайти в проклятую медвежью берлогу, которая, сука, не отпускает, а только увеличивается с каждой натикавшей минутой. Вот как, если не единственной объясняющей фразой: «Он там». Это выше разума. Наверное, это нечто вроде зова крови. Эрик встал, подрыгался, бросил щелчком сигарету, двинулся через дорогу. Он, в самом деле, твёрдо намерился войти, и похуй, что будет. Выгонят, так выгонят, зато совесть чиста останется, может, и поспать нормально удастся. Гениальный, казалось бы, план «я сделал всё, что мог», но он оборвался. Ко входу подкатил большой чёрный «лексус», вынудив Эрика остановиться, затаившись среди других машин, выглядывая, как вороватый хорёк. Из «лексуса» вылезли двое пузатеньких мужчин лет сорока пяти. Пассажир строил джентльмена, помогая молодой высоченной девице выйти из задней двери. Водитель в это время подошёл к автоматически поднявшейся крышке багажника, уныло взглянул на огромнейшую несуразную вязанку красных роз. — Позвони Лёхе, попроси кого-нибудь помочь дотащить, — посоветовал пассажир, закуривая. Девчонка недовольно закатила глаза. Ей в длинном облегающем платье и кожаном пиджачке было явно холодно. — Слушай, тут для Нелли Амирановны у нас подарочек, — сказал водитель, до кого-то дозвонившись. — Сами не допрём. Пошли крепких ребят, будь другом. — Говорил же, надо доставкой, отдельно, — хмыкнул пассажир. — Ничего ты не понимаешь, Андрюха. Надо красиво. Они любят так… Ты, кстати, в курсе, здесь настоящий медведь есть? И волки живые. — Где? — В пизде. В ресторане. — Что, прям внутри? — Да, блядь. С нами водку будут пить… — хохотнул водитель. — Вольеры у них там, на территории, клетки. Я тебе покажу, охереешь. Эрик увлечённо слушал разговор, хотя не понимал о чём речь, и совершенно не заметил вышедших из берлоги парней. Пока один лыбился и жал приехавшим руки, другой сразу молча и деловито подошёл к багажнику. — Да постой, Мишка, надо вдвоём, аккуратно, — начал водитель. — Сам справлюсь. На нём была белая рубашка с прострочкой. Она туго растянулась по широкой спине, когда руки обхватили основание роз. С небольшим усилием композиция поднялась в воздух. Лицо, ткнувшись в перевязанные бантом стебли, повернулось на бок. Взгляд устремился под ноги, вперёд, а затем, совершенно случайно, на забывшего как дышать Эрика. Сколько здесь шагов до? Десять, пятнадцать? Увидел. Узнал. Оба узнали. Время замедлилось, стянулось в одну тугую линию между. И тут же — хуяк — оборвалось с треском — Миша отвернулся, пошёл спокойненько дальше. Исчезли и незнакомцы, шумно, с улыбками, с рассеянной сигаретной дымкой вокруг. Закрылись двери, с задержкой моргнули фонари «лексуса», и снова наступила тишина. Не шевельнуться и вдохнуть, воздух застрял на полпути не достигая лёгких. Быстро приложив руку к сердцу, Эрик проверил, бьётся ли? Скрутил со всей силы кожу на пурпурной перемёрзшей кисти. Сон или нет? Расползающийся белый след, утверждал, что это ебучая реальность. И это он. Он. Он. Он. Здесь. Нет, не он. Другой. Брат был сухой, потерянный, изуродованный тюремным заточением, уходящий во тьму. А этот… Какой? Хуй знает. Другой. И дело не в новой современной стрижке с бритыми височками, не в заросших густой щетиной щеках и приличной одежонке. А в чём? Дрожащими пальцами Эрик попытался поджечь сигарету. Тщетно зачиркал зажигалкой, и, взбесившись, бросил её о стену. — Ля, какие мы злые, — пробасило. Эрик толком не видел откуда. В голове подпрыгнуло и вскружилось. Свет фонарей, пульсируя, растёкся, укалывая глаза и превращая окружающее в набор нечётких пятен. Чёрно-белое пятно стремительно двигалось к Эрику. Оно буквально пролетело разделяющее расстояние, угрожающе расправив плечи, вытянув голову вперёд, словно собираясь наброситься и загрызть насмерть. — Ну и чё ты, блядь, здесь забыл, долбоёб? А? Какого хуя ты здесь делаешь? Я тебя спрашиваю, вафел ты тупорылый, — Эрика смачно толкнуло в плечо. Он отшатнулся, еле устояв на ногах, машинально попятился назад, упершись в крыло машины. — Ты вообще понимаешь, чё ты, сука, творишь? Понимаешь, как рискуешь? Как рискую я? А, малой? — пятно зашипело с несовместимой горькой смесью злости и удивления. — Как ты меня вообще выследил? Как, ёб твою мать? — Я? — вяло переспросил Эрик, пялясь вниз на начищенные носы суетливо шаркающих ботинок. — Я… это… Миш… Собственные колени плавненько подогнулись, не выдержав гравитации. Говорил Макс с утра покушать, впихивал насильно яичницу, а Эрик всё — не хочу, аппетита нет. Вот и получил заслуженное, растерял остатки сил, потратил всё на выдумки и слепую веру. Оказалось, удерживать невидимую нить без конца очень энергозатратное действо. Миха ловко предупредил неизбежное падение, с лёгкостью подтянул тряпичное тело за ворот, поставил на ноги, придерживая ладонью грудь. Ядерно-горячая — Эрик ощутил через тонкую бумажную ветровку и взмокшую футболку. — Возьми яйца в кулак, — отрезвляюще похлопало по щекам, — и катись к хуям, усёк? — Нет, — медленно покачал головой Эрик. — Не уйду. — Уйдёшь, как миленький. И забудешь, и больше не будешь искать. Ты меня понял? Повторяю, ты меня понял, сопляк? — Нет, Миш… — почему-то губы растянулись в улыбке, а выталкивающие наружу слова стали смешливо-подрагивающими. — Лучше убей, ладно? Пожалуйста. Я прошу. Просто убей и всё… Я не хочу… — Эрик не сдержался и надрывно усмехнулся. — Не хочу без тебя… — и сглотнув, тихо-тихо в конце добавил. — Жить не хочу. Блядь, ну какой смысл? Вокруг фонаря расползлась остроконечная звезда. Устало утерев нос рукавом, Эрик залип на неё без единой мысли. Как сказал бы один из университетских лекторов: «Ускакали зайчатки разума». Впивающаяся в плащевку рука болезненно оторвалась. Зазвучала злобная череда ругательств, топнула нога по асфальту. — Сука! Ну почему ты это со мной делаешь? Снова… Незнакомая версия брата металась из стороны в сторону раненным зверем, нервозно потирала пальцами уголки губ. Пылала, раскалённая, как стальной прут, а Эрик… А что Эрик? Он наоборот заледенел. С дороги спасительно отвлекающе газанула машина, дерзко заехала на парковку, слепя белыми фарами буквами «г». Миха повернулся, опознал подъезжающих, затем резко схватил Эрика за плечо, пихнул в противоположную сторону. — Ладно, хер с тобой… Завтра в час подъеду, — горячо шурхнуло по ушной раковине. — Куда? — не понял Эрик. — Я живу в другом месте. — Да знаю я, где ты живёшь, малой, — цыкнул Миха. — И с кем живёшь, знаю. С этим своим пидорком долговязым… Ну? Чё пялишься? Не тебе же одному, умнику, меня выслеживать… Всё. Вали давай, заебал. Жди завтра.

***

Чашка, наполненная кипятком и пакетиком «Липтон», обжигала руку. Эрик морщился, но на тумбочку не ставил. Так и сидел, привариваясь кожей к стеклу, не отрываясь глядел на копошащегося в конспектах Макса. И впрямь долговязый. Какой-то нескладный, неуклюжий, с нечёткой костной структурой лица, округлым подбородком, оленьими глазами. Не Эриков типаж и близко. Странно, что они сошлись. Если это можно назвать схождением в романтическом плане. Никаких ведь обещаний, предложений встречаться, слащавых ярлыков «мой парень», «бойфренд-хуефренд» и прочего не вешалось. После того, как они в первый раз потрахались и начали повторять процедуру время от времени, ничего не изменилось, дружба осталась дружбой. Макс не предъявлял никаких требований, не разводил на тему отношений ненужных разговоров, хотя мог. Да, он точно мог, будь ему важно. Значит, им обоим неважно. Это просто форма совместного досуга, не более, чем посмотреть сериал, например. Присмирив попискивания совести — дура, что же она раньше не просыпалась, сердечко так-то занято было всегда — Эрик сделал горячий и безвкусный глоток, тяжело вздохнул. — Ты чего накуксился? — спросил Макс. — Всё из-за вчерашнего расстраиваешься? — Уже нет. Оправдания не понадобились. Как и ожидалось, Макс додумал сам. И извинился ещё за то, что доставал сообщениями, типа ты там, несчастный Эрик, в семейных разборках мучился, а тут я лез и мешался. Макс хороший до тошноты. Врать ему себе дороже, но и рассказывать про любимого брата, который должен был приехать через полчаса, тоже хреново. Эрик вообще никому не рассказывал про Мишино существование, будто сам сомневался. И теперь ни хрена не понимал, что за встреча предстоит. Вчерашняя, виденная во снах сотни раз, долгожданная, жизненно необходимая, вышла хуже не придумаешь. Снова сильные изменения. Снова Миша — не Миша. Его вид. Его вспышка ярости. Посылания, отшвыривания Эрика, как прилипшую к подошве жвачку. Похоже, для него всё случившееся, та ночь, надкусывание запретного плода, стали чем-то далёким и недозволительным. Он больше не голодная аморальная зверюга. На вид - пристойный человек, нашедший новый путь среди каких-то богачей. Всё-таки вчера Эрик не сильно верил, что найдёт его. Часть сознания представляла брата в ужасных условиях, в полном упадке и одиночестве. Где-нибудь в притоне с вонючими бомжами и алкашами, предельно гадко и беспросветно, вплоть до получения второго срока или угрозы смерти. Другая же часть, привыкшая обласкивать себя фантазиями, накрутила воспалённый мозг тупой идеей. Не исключено, что это случилось из-за разрастающегося в последнее время желания побыть одному. Вот и вышло, что вышло. И хуёво вышло, раз Миша настолько сильно взбесился. Заехать он сегодня пообещал чисто из жалости к мелкому глупому братику. И тайно приглядывал он всё это время за ним из-за братских переживаний. Желал бы иного, большего — спасти, вернуть, вылечить — объявился бы. Почему не объявился, блядь? Одевался Эрик в подавленном настроении. На вопрос Макса: «Куда ты?», ответил: «Скоро вернусь». Макс разворчался, не понимая и ища объяснения, предлагая, если в магазин, то сходить вместе, напоминая зачем-то, что надо готовиться к понедельничному тесту по «пропеду», словно нарочно задерживая и не отпуская. Эрик чуть не запустил в него кроссовком, но вовремя вспомнил, что пуляться обувью — мамина фишка, а не его. Молча хлопнув дверью, он вышел, закурил у подъезда. Взгляд заметался по случайным прохожим, точнее по мужчинам. Вон тот вдали, вроде похож? Нет, не он. А этот коренастый гопник? Нет, новый Миха далеко не гопник. Он теперь непонятно кто. Неожиданно у чёрной «камри», припаркованной у мусорки, моргнули фары. Эрик глянул в отблескивающее лобовое, ничего не увидел, но шагнул вперёд, открыл дверь, сел в машину. Шмыгнувший нос вобрал запах автомобильного ароматизатора — кофе и корица, на контрасте с прохладой воздуха и горечью выкуренной сигареты показавшийся излишне приторным и химозным. Эрик начал поворачивать голову к водителю, опасливо, нервно подрагивая, но взгляд застопорился на руке, расслабленно висящей на кожаном подлокотнике. Крупные пальцы с широкими короткими ногтями и сбитые тёмные костяшки были хорошо знакомы. Они всегда производили особенное впечатление. Два года назад эта рука держала компьютерную мышку, укрощала баскетбольный мяч, взлохмачивала Эриковы вороньи космы, трогала такие места, которые не должна была. Она была груба в необдуманных порывах и, ища искупления, училась нежности. Она училась любить иначе, но ей не дали. — Так и будем молчать? — пробурчал низкий голос. — А о чём говорить? — спросил Эрик, царапая молнию ветровки. — Я ебу? Ты ж меня выловил, шпиён херов. И, кстати, каким макаром? Москва — город не маленький, да и я нигде не светился. — Не знаю. — В смысле? А чё знаешь? — Знаю, что не могу без тебя, — Эрик сглотнул, сам не ожидая, что это так скоро из него вырвется, видимо, слишком долго копилось. Цыкнул язык, набрался через сжатые зубы воздух. — Начинается, бля-ядь… Ну, хорошо же всё было, ебаный в рот. Чё ж тебе спокойно не живётся? Или ты думаешь, что от мамки свалил и можно всякую херню творить? Вынюхивать чё-то, лезть, куда не звали. — Ты разве не звал? Медленно взглянуть — ничего страшного, но почему-то страшно невыносимо. Когда-то безрассудно-подростковому Эрику было легче подрочить на бедро брата, чем сейчас встретиться с ним взглядом. Миша, тот самый, но другой, не знакомо притягательный с плюшевой сероватой бородой, смотрел печально, густые брови его сдвинулись, образуя залом. И откуда взялась печаль, если слова звучали сердито, без пяти минут агрессивно? Почувствовав, что мимика выдаёт искренние эмоции, Миша потёр переносицу. — Малой, давай по чесноку, без разжёвывания соплей. Лады? Нам нельзя общаться. И это факт. У тебя своя жизнь, у меня своя. Конечно, если понадобится помощь, ну, если совсем, блядь, припрёт, я помогу, по-братски, базару ноль. Я даже дам тебе номер… Хочешь? Дай телефон, запишу… — Миша немного выгнулся к пассажирскому и хлопнул тыльной стороной ладони по животу Эрика. Тот нехотя полез за телефоном, разблокировал, протянул, коснувшись на секунду пальца. — На, пожалуйста, — набрались цифры на экране, мелькнул прозвон. — На крайний случай, понял? И матери не говори. Хотя ей и так похуй, но всё равно. Не говори, что меня видел. Тебе же лучше будет. — Считаешь, мне будет лучше? Какое великодушие, — хмыкнул Эрик. — Не ёрничай, а лучше слушай, что я тебе говорю, — Миша сложил пальцы в щепотку в неком твёрдом указательном жесте, будто собираясь стукнуть этим клювом Эрику по лбу. — Выкинь. Из. Тупой. Башки. Эту. Блядь. Свою. Поебень. Учись, живи дальше, как нормальный человек, лобызайся со своим гамадрилом. Будь просто счастлив, малой. А про то, что было, забудь, усёк? Эрик прищурился злобно, расходящийся по хребту жар подрасслабил, придал смелости. — А что было? — кольнул намеренно. Повисла пауза. Желваки на лице Миши заходили ходуном. — Неважно. — Нет, ты скажи. Скажи, что именно неважно? То, что мы целовались? Или то, что мы хотели заняться сексом? Или, может, мне забыть, как ты постанывал, кончая мне в рот? Миша молчал. Не шевелясь, не моргая, не выражая ни намёка на эмоции, казалось, даже не дышал. Крошечным шажком глаза опустились Эрику на губы и снова вернулись, блестящие, холодные. Непонятно на что был расчёт у провокации, возможно, на удар по наглому ебальнику, способный поставить мозги на место, но точно не на это. Не на сраную печаль и жалость. — Чё ты от меня хочешь? — затравленно выговорил Миша. И... стало стыдно и обидно, и ненавистно. К самому себе, в первую очередь. Эрик сглотнул, распрямился. — Да ничего. Я всё понимаю. Нам нельзя быть вместе ни как братьям, ни как… Кхм… — хотел прочистить горло, но вышло уродское кряканье. — Ладно. Ты прав. Неважно. У тебя теперь шикарная жизнь с красивыми розами, волками и медведями… Кстати, скажи им, что машины можно и другого цвета брать, не только чёрного, вот они удивятся… Не дав времени на продолжение диалога ни себе, ни Мише, Эрик схватился за ручку двери, выскочил прочь. — Да куда ты втопил? Рикки-Тикки… Вот же ж, сука… — донеслось из-за спины. Не оборачиваться. Бежать в подъезд. Закрыться. Забыть. Всё было давно, во сне. Запретное, прекрасное, ебанутое, незаслуженное. Ничего не осталось. Это не Миша, а его облагороженный призрак, и одевающийся иначе, и даже говорящий как-то по-другому, подевавший куда-то все гадкие зековские замашки, забывший слова, которые шептал одной выдуманной ночью. Это человек, рванувший следом, чужак, самозванец… Истерично запиликал домофон. Эрик намерился скрыться в спасительном подъездном полумраке, но не успел. Сзади настигло, толкнуло в лопатки за порог, захлопнуло за собой дверь. — Ты, блядь, вообще нихуя не понимаешь, малой, — шумно выдохнул тёмный силуэт, надвигаясь, заставляя вжаться в лестничный угол. — Думаешь, я в игрушки играю? Думаешь, что у меня может быть шикарная жизнь? После всего, что я натворил? Серьезно? Ты в каком мире розовых поней живёшь? Ты за кого меня принимаешь? В том-то и вопрос. Сильная лапища прибила ускользающего, не желающего знать ответ Эрика к стенке. Прижав коленом, чтобы не рыпался, Миша пригнулся, зашептал быстро: — Я старался… Честно старался позаботиться о тебе. Сделать так, чтобы ты не имел со мной дела, потому что так правильно. Почему ты этого не понимаешь? Почему ты мне не помогаешь? Вот нахуй ты вчера припёрся? Нахуй, блядь? Ну почему ты такой… такой… Глаза — две узкие светящиеся точки в тени — лазерно, прожигающе вперились в Эрика. Руки беспощадно вцепились в бока, продавили рёбра. С болезненным и рваным вдохом Эрик захватил сигаретное, чуть мятное. Не то, которое помнил, но и не чужое. — Какой? — спросил он, глядя на приоткрывшийся рот. — Ну какой? Что-то произносилось без звука, едва заметно вздрагивала мышца щеки, укрытая коротким ворсом. У висков и скул волоски были почему-то светлые, а под нижней губой, увлажнившейся от нервно пробежавшегося кончика языка, совсем белые. Неважно, что Миша пытался сказать и зачем, тело его не слушалось. Прибивалось напряжённым дыханием, тянулось и причиняло боль грубыми стискивающими пальцами, потому что не умело проигрывать и объяснять. Оно не могло признаться себе в том, чего хочет по-настоящему, но Эрик всё прекрасно понял. Чуть вытянув голову вперёд, он легонько боднул горячий лоб своим лбом, провёл кончиком носа по носу, проверяя, раззадоривая. Миша шипя дёрнулся, выражая безмолвное: «Нет-нет-нет». Безжалостно схватил Эрика за загривок. Смешной, думал, что возьмёт ситуацию под контроль, но только ухудшил положение. Поймав, вскинув лицо наверх, рассмотрев Эрика вблизи, задыхающегося, желающего, Миша замер. Через ветровку чувствовалось его забившееся молотом большое сердце. Бам-бам — электрическими зарядами. Нейтрализуя. Раз. Два. Всё, хватит сопротивляться… Веки прикрылись, пальцы постепенно расслабились. Приближение к поцелую — боль, но было уже не страшно. Пунктирно, дрожа приложилась верхняя губа, затем нижняя, обжигающе-ледяная, прилипла на мгновение. В животе у Эрика рухнуло вниз. Его-его-его губы, как и запомнились, такие же, жестковатые, гладкие, без единой полосочки и морщинки, но умеющие целовать до потери ориентации в пространстве. Поймав их, найдя их наконец-то вполне реальными, Эрик подался навстречу, нетерпеливо вторгаясь во влажное пространство языком, вцепился со всей дури в Мишины каменные предплечья — не отпущу, блядь. Схваченный откликнулся, унёс в блаженную темноту глубоким поцелуем. Эрик даже не услышал вызванный сверху лифт, не почувствовал забравшуюся под одежду руку, сухие подушечки пальцев, царапнувшие сосок. Его практически не существовало. Он исчез вместе с зелёными стенами, обшарпанными лестничными перилами и оставленной под лестницей детской коляской. Лишь вздрогнул, как разбитая подъездная лампа, когда рявкнула молния на собственных джинсах. Горячие пальцы ворвались в трусы и, не успев ничего сделать, остановились. Напрягшись, с невнятным и постыдным полуписком Эрик измученно повис на плечах, неровно задышал в ворот чёрного лонгслива. Быстрое окончание Мишу мгновенно отрезвило. Он отстранился, плюхнул запачканную ладонь о стену, растёр сперму о побелку. Лифт уже подъезжал к первому этажу. — Здрасьте, — проблеял Эрик вышедшей и испугавшейся бабульке. Миша же молчал, увлечённо и убийственно долго изучал напольную плитку, затем выдохнул мучительно. — Не могу я так, Рикки-Тикки… Не могу…

***

С утра позвонила мама. Сонный Эрик посмотрел на телефон — всего десять часов, выключил звук и уткнулся обратно в подушку. — Не ответишь? — поинтересовался Макс. Он сидел рядом — спина к шторе, маленький столик с включённым ноутбуком пододвинут к кровати. Не дождавшись ответа, коснулся лохматого затылка, медленно пригладил чёрные пряди. — С днём рождения. — Спасибо, — ответил Эрик и дальше погрузился в полусон. Что-то очень колючее, кислотно-оранжевое. Беззвучное. Кричи — не кричи, никто не услышит. Маленький человечек один в квартире. То он радовался, что день рождения попадает на выходной, не надо сидеть на уроках в день рождения, слушать поздравления, формальные и неискренние, ведь всем наплевать. Но, проснувшись в полнейшей тишине, мальчик расстроился. Мамы нигде не было. Да, она пришла позже, принесла любимые песочные пироженки из соседней пекарни, обняла, поздравила, пообещала на ужин нормальный торт и запечённую курицу с картошкой, но ощущение раздавливающей пустоты, словно Эрик вообще один во всей вселенной, никуда не делось. — А где Миша? — Откуда я знаю? — раздражённо отвечала мама. — Шляется, как всегда. С четверга он не появлялся дома. Эрик надеялся, что на праздник брат всё-таки придёт. Все вместе сядут за уставленный стол, будут радоваться — юбилей как-никак, веский повод собраться. Так и прополз день в ожидании, а потом ели курицу, пили чай, смотрели параллельно телик. Эрик благодарил за подаренный плеер. Миха возник на пороге поздно вечером. Мама хотела сделать вид, что не заметила его, но перед тем, как скрыться в спальне, была вынуждена приложить над собой усилие и сказать: «Не забудь поздравить брата». — Да я помню, — беззаботно отмахнулся Миха и залетел в комнату, растормошил волосы на пригибающейся и уклоняющейся от резких движений голове. — Чё, здоровяк? С днюшечкой. Айда подарю подарок. — Куда? — растерялся Эрик. — Да там… в машине. Пойдём, Рикки-Тикки. Тихонько давай, одевайся, и на цыпочках, чтобы мама не слышала. На пять минуточек. От него терпко разило перегаром и сигаретами. А в области живота, на чужой футболке с ярким принтом, куда Миха прижимал мальца, играя и забавляясь его бултыханиями, пахло приторным дешманским одеколоном. Тоже чужим. Эрик задыхался, ворчал, хватал воздух, как рыбка, но улыбался. В машине не оказалось никакого подарка, да и пофиг. Михин дружок, то ли Андрей, то ли Олег, кисленько хмыкнул: «Нахуй ты шкета взял?» — У пацана день рождения, ёпта. Отметить положено, — отвечал Миха. Дальше сложилась из кусочков пазла чья-то оранжевая старая хата, наполненная громкой музыкой и левыми людьми. Среди них Эрик ощущал себя пришельцем, попавшим в другой мир. В какой-то крутой фильм. Его трогали красивые, смеющиеся взрослые девушки, говорили, какой он красивый мальчик, а каким красивым вырастет — ух! Миха крепко держал брата за шею сзади, поглаживал затылок, не отпускал, кивал гордо. После он же наливал водку, приказывал выпить, потому что так надо — Эрик взрослый сегодня, ему можно всё. Больше в памяти ничего толком не отложилось. Калейдоскоп звуков и цветов. Хохот собственный глупенький и сторонний разношерстный. Горечь во рту, запитая «колой», огонь в животе. Рука, держащая за плечо, чтобы блюющий Эрик не вывалился из двери машины. Мамины крики уже дома. Мишины пьяные смешки. — Да я ж ненадолго… На часок всего его покатать забрал. Чё такого? Днюха же, пусть веселится. — Ему десять, Михаил! Десять! — И чё? Он выпил-то децл. Тоже мне проблема… Эрик резко открыл глаза, сглотнул, будто снова ощущая то раздирающее, отвратительное в горле, после проведённой у тазика ночи. Побежал в туалет, думал стошнит, но не стошнило. Это всего лишь был сон, смешавшийся с давним воспоминанием. Немного погодя, собрав разваренное тело в этой плоской и бесцветной реальности, Эрик обнаружил, что Макса в квартире нет, соседки тоже — она всегда уезжала на выходные. Стояла гробовая тишина, раздавливая виски. Сколько, интересно, времени? Полпервого. Пиздец. На телефоне успело собраться несколько пропущенных от мамы. И как бы, сука, не хотелось, но необходимо было ей перезвонить. В болезненные уши с ходу полилась череда претензий и упрёков за долгий ленивый сон, за игнорирование. Не потерялись и извечные вопросы: «Когда приедешь, покажешься?» И только в конце докатилось поздравление с пожеланиями трудиться, учиться, да успехов побольше. Так же мама не забыла пожелать встретить хорошую девушку. Непонятно, чем она слушала ранее, когда Эрик открыто говорил, что живёт со своим парнем. Говорил он это, разумеется, из вредности, но безрезультатно. Мама в упор отказывалась верить и присылала контакты специалиста по решению психологических проблем. Считала, что «голубые» прихоти выросли из травмы. Было бы всё так просто. Конечно, Эрик, не исключал, что где-то в его жизни произошёл надлом. Если хорошенько подумать, он поразительно легко смирился с тягой к парням и с любовью трахаться в задницу, а после смирился с любовью к тому, кто эту задницу ему мыл в совсем мелком детстве. Наверное, Эрик и впрямь ненормален. Лежа в наполненной ванне до скукоживания кожи на пальцах, откусывая отмершую кожу около ногтей, он долго выискивал в ноющем мозгу причины своей неадекватности. Вот это нестерпимое желание. Потворство похоти. Чувства, появляющиеся именно тогда, когда он рядом, и не проходящие даже, когда его нет годами. Даже от мыслей, от образа всплывающего под веками, по мышцам проходило напряжение. Эрик провёл рукой по костлявой ноге, по лысому колену, по внутренней части бедра, призывающей подняться выше, к всплывающему в остывающей воде члену. Чуть передёрнул, без особого интереса, через сопротивление засунул в себя палец. Ничего не почувствовал. Хуёво. Вчера Эрик даже не смог насладиться желанным моментом близости, оставшимся на губах поцелуем и обрывистым внезапным оргазмом. Вчера осталось только — сука, блядь, ну почему так? Непонимание. Почему «не могу»? Дотянувшись до телефона, лежащего на краю раковины, Эрик открыл список звонков. Собирался нажать на последний, не записанный. Позвонить. Отправить сообщение. Позвать. Попросить приехать. А зачем? Пальцы застыли на пару минут и… медленно разжались. Телефон плюхнулся в воду, скатился по животу в бок, глухо стукнулся об акриловую поверхность. «Классно, если бы это был включённый фен», — подумал Эрик, откинув голову назад. Не образумься он и отправь зов, Миша бы точно приехал. Но не потому что хотел, а потому что не мог бы иначе. Не могу — звучавшее эхом в голове, всё расставило по местам. Оказалось, и Эрика не обошли изменения за время разлуки. Он уже не был тем глупым, голодным до физического удовольствия мальчишкой, клавшем хуй на нормы и желания брата. Он не мог заставлять любить себя, такого убогого, извращённого. Впрочем, как и сам полюбить кого-то другого тоже не мог. Через час вернулся Макс, с «Тирольским» пирогом, бутылкой шампанского, ещё какими-то вкусностями и подарком — новым рюкзаком. Эрик мысленно усмехнулся: «Спасибо, чувство вины! На, пожалуйста, добивай. Хуже уже не будет. Да, я — мразь. У нас это семейное». Решение было уже принято. Осталось только сообщить Максу короткое и многозначительное: «Я хочу съехать». Тот сначала ничего не понял и потом тоже ничего не понял, растерялся, разозлился, не дождавшись вразумительных объяснений. Успокоившись, опять устроил самобичевание, упрашивал обсудить образовавшуюся проблему, беспокоился, куда Эрик собрался. Без денег. Без друзей. Где он будет жить? Вернётся обратно домой? Эрик понятия не имел — может, в общагу попробовать. А может, отчислиться, устроиться на работу и жить одному. Без разницы, как по «аксиоме Эскобара» — что то хуйня, что это хуйня. Выслушав апатичные размышления, Макс, раскрасневшийся, перенервничавший, открыл шампанское, разлил по кружкам, протянул Эрику. Пузырьки ударили в нос. Сладкая жидкость, ни разу не коньяк, от которого когда-то становилось горячо и легко внутри, забыться не помогала, а наоборот нагоняла тоски. — Давай нормально, а? — не выдержал Эрик тягостного молчания. — Я сгоняю в магаз. Куплю что покрепче. Мы с тобой, сколько живём, ни разу даже не бухали. — Завтра же тест… — уныло буркнул Макс, но останавливать не стал. Хороший он всё-таки парень, простой. Жалко, что судьба издевательски несправедлива. Даёт то, что нельзя забрать. Забирает то, что должно принадлежать. Такая хуета. Выйдя на улицу, Эрик закурил, засмотрелся на ржавый слой неба, выглядывающий между двух панелек. Остальное небо было чёрное. Когда успело так стемнеть? По привычке Эрик похлопал по карманам, ища телефон, но вспомнил, что утопил его. Во, дебил. — Чё потерял? — раздалось с тротуара. Когда он вышел? Откуда? Проклятый чёрный призрак просочился сквозь припаркованные машины, размеренным шагом подошёл к подъезду. — Ну, чё вылупился, малой? Дай сигу. Глядя куда-то в сторону, очень невозмутимо, держа руки в карманах, Миша дождался, пока впавший в ступор брат очухается, даст сигарету, прикурит. Затянулся и, сжав фильтр зубами, выпустил дым через уголки рта. — С телефоном что у тебя? Недоступен. — Что ты здесь забыл? — Эрик пропустил вопрос мимо ушей. — Беру с тебя пример. Сижу, выжидаю. — Чего? — А хуй знает. Миша вытащил сигарету указательным и большим пальцем, выдохнул густое облако дыма, сплюнул в сторону. — Я думал ты всё — не можешь, — холодно начал Эрик. — Индюк думал — в суп попал. — Отлично. Значит, я в супе. Пойду, пожалуй, поварюсь. Эрик начал было движение в сторону магазина, но Миша дёрнул его за рукав. — Заебал ты убегать. Чё ты как истеричка бешеная? По-пацански поговорить не можешь? — Скажи ещё «по-братски». — Да, по-братски, Рикки. Как-нибудь. Пойдём в тачку, побазарим. — Не хочу я в твою тачку, — Эрик с силой вырвался из хватки, встряхнул собравшуюся гармошкой ткань. — Да она и не моя. Считай, рабочая, — устало выговорил Миша. — Поздравляю. Отличная работа. Надо маме сказать, что ты не валяешься где-нибудь в канаве. И всё у тебя заебись. Вон, какой деловой. На пару мгновений зависла пауза, затем лицо Мишино перекосилось. Что это? Сожаление? Стыд? — Да, заебись. Погнали, покажу… — он откинул бычок и, хищно прищурившись, приблизился. — Погнали-погнали. Ну, чего пятишься? Ссышь, малой? — Я никуда с тобой не поеду. — Поедешь. Иди, блядь, сюда, — излюбленным жестом Миха хлопнул по Эрикову загривку, вцепился грубо, нагибая голову вниз. Эрик не особо старался сопротивляться, не хотел касаться, создавая ненужное сейчас электрическое напряжение. Он знал, к чему это приводит, поэтому просто закаменел и позволил направить и буквально запихнуть своё тело к «камри». Завёлся двигатель. Вжалась педаль газа. Миша меланхолично потёр усы — новая привычка, вырулил на дорогу. — Хочу, чтобы ты уяснил одно… — сказал он чуть погодя. — Точнее, хочу, чтобы ты, еблан, наконец перестал меня идеализировать. Слышать такие словечки из его уст было странно. Как же он, блядь, изменился… Эрика аж передёрнуло, отдалило. — Мог бы просто не приезжать. — Да ты же потом красивую причину и для этого нашёл бы. Чем парировать? Ну чем? Замолчали оба. Ехали куда-то бесконечно. Вспомнился бедный Макс, ждущий, потерянный, не имеющий возможности позвонить, узнать куда его псевдо-бойфренд подевался. И ладно, пусть думает, что случилось несчастье, ему так легче будет пережить расставание. Эрик даже представил, как машина, играющая в «шашки», на большой скорости врезается. И всё. Конец. Родился и умер в один день. Рядом с тем, кого любишь, но не можешь быть с ним вместе. Разве не прекрасная смерть? Очень ироничная, как и весь этот уебанский мир. К сожалению, Миша вёл уверенно. Лицо его посерело, а глаза вовсе исчезли в тени. На гадание, что у него на уме, не хватало сил. Когда остановились, Эрик окончательно растеряв волю, вышел, пошёл туда, куда его вели. К старой пятиэтажке, в подъезд, воняющий кошачьей ссаниной. Зазвенели ключи, открылась чёрная заляпанная дверь. Ноги без страха переступили порог. Включился свет — просто одинокая лампочка «Ильича», без люстры. Вяленько осветила антресоли, затянутый почему-то линолеумом шкаф. — Можешь не снимать кросы. Насрать, — произнёс Миха. Эрик его не послушался, всё равно снял, ступил на грязный пол белоснежными носками, пошёл в комнату. Древняя бабушинская однушка — забытая богом медвежья берлога. Кухня без гарнитура, одна плита, коричневая от копоти и жира, стол и стул со сталинских времён, с облезлыми углами. В комнатке пиздец — мешки, пыльные коробки, какие-то конструкции, прикрытые простынёй. Мусор всюду. Не квартира, а помойка. Или склад. — Это чьё? — В душе не ебу. — Значит, ты здесь живёшь? — резюмировал Эрик, оглядывая допотопный бархатный диван в нише, светлый след, от снятого ковра над ним, смятое постельное бельё, которое захотелось нормально отбелить и расправить. — Кантуюсь в перерывах от работы. — И что за работа? — Сложно сказать, — шумно выдохнул Миша. — Не для тех, кому есть что терять. Он присел на диван, опершись локтями на колени, почесал бороду. В окружающем бардаке, в спёртом воздухе, кисловатом от плесени, разросшейся под обоями, он выглядел болезным, пришибленным, очень похожим на того, вышедшего из тюряги Миху. Особенно несуразным и неуместным показался его прикид — тёмно-синяя, дорогая на вид, рубашка и чёрные джинсы. Здесь как раз бы подошли те рваные трусы. — И? — Эрик замер в центре комнаты. — Мне тебя пожалеть? Удивиться? Оценить загадочность? Что надо делать? — Делай чё хочешь, малой, — поджались губы. — Только выкинь, нахуй, розовые очки. Видишь, блядь? Я не в раю, но и не в аду. Вытянул кое-как, в залупу залез, но, знаешь, я не жалуюсь. Всё могло бы быть хуже. Гора-а-аздо хуже… Но и хорошо быть уже ничего не может. Потому что я проебался, как минимум, миллион раз. И как бы я сильно не старался… Всё, ладно. В пизду… — зло цыкнув, Миша поднялся. — Насмотрелся? Доволен? Поехали обратно. Эрик отшагнул назад. — Вот как? Значит, привёз совесть облегчить? Очень мило. — Да при чём тут совесть? — не понял Миша. — Я о тебе забочусь, малой. Что бы ты не думал, что можешь со мной жить — не тужить, как ебучая пидорская парочка, или как там ты хочешь… Вот он такой я, кусок дерьма, шестёрка ебаная, не стоящая ни копейки. Кинут опять, как мясо — не заметят. Оступлюсь и сгнию на шконке… И нахуй я никому не сдался. Только тебе, долбоёбу… И то, блядь, потому что крышу тебе подпортил. Хуй в штанах удержать не смог… Старший брат, блядь, называется… Грудь его тяжело вздымалась. Белки его широко распахнутых глаз раскраснелись, а по кромке нижних век расползлись блестящие полосы, застыли смолой, ни наружу, ни обратно. Эрику невыносимо захотелось прикрыть глаза ладонью. Ощутить эту незнакомую энергию. Она всё ещё теплилась в теле брата, живая, пусть и обрубленная, затянувшаяся, как культя. Странно, но жалости не было. Да и заметь хоть намёк на добивающую жалость, Миша бы не подпустил ближе. Не дал подойти. Его и так выворачивало от собственной ничтожности, куда уж больше. Хватит с него. Шаг. Второй. Эрик поднял руку над Мишиным сердцем, не коснулся, так и оставил на весу, на тонкой горячей воздушной прослойке. — Я тебя люблю. — Какой же ты ебанутый… — горько выцедилось сквозь сжатые зубы. — Зачем? Ну зачем тебе всё это? — А у меня сегодня день рождения. И как сказал кто-то, когда-то… сегодня можно всё. Ладонь легла на грудь, поползла наверх по рубашке. Двумя пальцами под ворот, по алой резиновой коже, шевельнувшемуся кадыку, мягкой щетине, к губам, с появившимся на них сухим зигзагом. Не убирая пальцев, Эрик приложился к приоткрывшейся бледной линии ртом. Не целуя, просто разделяя воздух. Долго, пока не закружилась голова, а машинально двинувшийся таз не напоролся на красноречивую твёрдость. Они оба — ебанутые. Когда они готовились в одной духовке, хоть и с разницей в восемь лет, произошёл какой-то генетический сбой. И с природой не поспоришь. Их тянуло и будет тянуть неизбежно каждой сраной сломанной молекулой. И на слова похуй. И на обстоятельства. Сплошной белый шум. Опьянев, соединились быстро, почти вгрызаясь, размазываясь. Миша жёстко к себе, за талию. За затылок тяжёлой рукой. — Пиздец тебя хочу… Пиздец тебя люблю… Слышишь, Рикки-Тикки? Эрик не слышал, отщёлкивал пуговицы рубашки, оттягивал ремень, сдирая с крупных бёдер джинсы. Затем с себя. Быстро и ловко, словно всю жизнь готовился. — В ванную? — с трудом отлепившись от поцелуя, спросил Миша. — Нет… Нормально. Я с утра так и не поел. — Да я вижу, что ты не жрёшь ни хрена. Одни кости, да кожа осталась… — губы скользнули по шее, рывком к впалому солнечному сплетению, лизнули сосок. — Маленький, блядь… Какой ты… Как меня от тебя кроет… Он подхватил Эрика под ягодицы и резким поворотом бросил его на диван. Набросился поцелуями на голый торс, пробежал языком по венке на лобке. Ничего не стесняясь, забывшись, потёрся щекотной щекой о ствол. Эрик едва сдержался не кончить и даже обрадовался, что Миша не принялся делать минет, просто поигрался, полизал вокруг, наоставлял красных пятен и полос. — Сейчас. Погоди… — нехотя оторвался, встал к заваленному комоду. Пока он копался в ящике, Эрик, приподнявшись на локтях, завороженно, всё ещё не веря, судорожно дёргаясь от перевозбуждения, изучал его голое тело, подсвеченное полудохлым светом настенного светильника. Пыль золотыми частичками поднималась в воздух, окружала заметно распухлевшие мышцы, покрытые блёклыми татуировками, плотные белые ягодицы, рельефные лопатки и стальную трапецию. Сделанный из камня. Он. Он не может растаять, исчезнуть снова. Ни за что. Ни на день, ни на год. Чтобы придать моменту большей реальности, закрепить её полностью, Эрик ущипнул себя, усмехнулся, заметив брошенный рядом непочатый тюбик смазки. Какой-то дурацкой, из разряда тех, что продаются на кассе любого магазина.  — Для меня подготовил? — Хотел проверить, встаёт ли у меня на парней или только на тебя, — честно ответил Миша, укладываясь обратно и отдирая зубами этикетку. — И как? Взятый в кулак член весомо ударил по Эрикову бедру. — Сам как думаешь? Не дождавшись ответа, язык глубоко закрутился в открывшийся было рот. Залитые смазкой пальцы приложились к промежности. Помнили о причинённой когда-то боли и действовали крайне осторожно, растирали, надавливали, проталкиваясь внутрь. На миг Эрик дрогнул, ощутив давление на удовольственную точку. Миша отпрянул и со всей серьёзностью взглянул в глаза. — Не надо? Эрик умоляюще помотал головой, сжал за предплечье просунутую между ног руку, задвигал ей сам. Затем передвинулся на бок, поудобнее, принимая второй палец, позволил губам облобызать седьмой позвонок, загривок и ухо. Когда пальцы стали заходить свободнее и быстрее, Эрика покрыло мурашками, плавненько потянуло из сознания, но он вовремя остановился. — Миш, войди без резинки... — потираясь о тыкающийся сзади стояк, попросил он. — Хочу почувствовать нормально... — Ебать, малой, какой ты распущенный, — тихо выговорил Миша, убирая пальцы и подставляя член. — Вот пытаюсь же грамотно, а ты с ума меня сводишь… Слова просели в коротких успокаивающих поцелуях. Входило туго, но Эрик не мог ждать, расслабившись, двинул тазом назад. Немного больно, но у них, всё, блядь, больно. Они оба - сгустки бессмысленной боли, не знающие, что такое правильно — не правильно. Им не объяснили, а, может, они, долбоёбы, неверно истолковали. Два сапога — пара. Одна кровь. В конце концов, какая разница, как любить друг друга? Главное, любить, а с остальным можно разобраться. Об этом, покачивающийся от движений, привыкший думать о чём-то во время секса Эрик собирался думать позже. Он наконец размяк, отпустил себя. Трахался Миша охуенно, умело, размягчив тело под собой первым оргазмом, он перевернул его на спину, накрыл приятной тяжестью сверху, зацеловывая, гипнотически зашёптывая. Что-то на своём уникальном, влюблённо-матершинном. То разгонялся, как берсерк, то замедлялся, убирал прилипающие к лицу волосы, запрокидывал дрожащие Эриковы ноги, достигая нужного, до криков, угла. Кончив сам, неожиданно мягко, тихо простонав в губы, он не отклонился, не вытащил член, продолжил набивать Эрика толчками. Дальше не особо запомнилось. В какой-то момент их вырубило, а утром одновременно разбудило звонком телефона. Миша поразительно бодро поднялся, взял трубку. — Да… Да, Лёв… Во сколько? Сколько? Пушкино? Ты охуел? А чё не Армавир? Ладно, ладно… Да понял я… Ща соберусь и поеду. — Я с тобой, — дождавшись конца разговора, пробурчал Эрик, протирая глаза. — Какой, блядь, со мной? — цыкнул Миша. — Сегодня понедельник. Топай на пары. — Не хочу. Вообще не хочу никогда ни на какие пары. — Не беси, Рикки-Тикки. И даже не мечтай. Ты получишь вышку. Хоть кто-то в нашей семье получит. У меня, кстати, вот тут зуб болит, — он помассировал щёку, — потом починишь по-братски. Увидев нарочито погрустневший взгляд, Миша смилостивился, подошёл, погладил чёрную макушку. Эрик по-кошачьи подставился под ладонь, уткнулся носом в мясистый пресс, вдохнул мускусный запах блядской дорожки. Чистый запах секса, от которого сразу повело пьяно и потянуло вниз. Кончиками пальцев по бархатным венам полутвёрдого члена. Миша тоже почувствовал тягу и тут же отклонил голову. — Э, нет, неугомонный. Вечером, часов в одиннадцать заеду, а сейчас давай, собирайся резче. Вздохнув, Эрик кряхтя поднялся, прощупал липкие следы между ослабленных ног. Протирал их неуклюже у раковины, разбрызгивая по бурой плитке воду, набирал зубной пасты и полоскал рот без щётки. Бок о бок с Мишей. Обсуждали что-то без напряга, что теперь делать, и почему вообще такая стрёмная берлога, как здесь можно жить. — Да я и не жил, — отвечал Миша, целуя в коридоре. Целуя в подъезде, у двери, урывками, как пубертатный школьник, массируя бедро Эрика в тачке, подвозя до метро, не отпуская, хотя сам же подпинывал. Такая угловатая неприспособленность к любви. Такое отчаянное навёрстывание времени. Когда хочется его замедлить, оно только сильнее разгоняется. Но, провожая глазами уезжающую «камри», Эрик думал, что они с Мишей с этой проблемой уже как-нибудь разберутся. Узнают, что надо делать, и как правильно. Обязательно узнают.