F*ck The System

Несмотря на прошедшее с того момента время, Дарону и Сержу было все ещё стыдно смотреть и тем более разговаривать друг с другом. Раньше им было комфортно вдвоем, им было легко общаться и никакого смущения и в помине не было. Теперь все совершенно по-другому. Им стыдно находиться рядом, они избегают встречи их взглядов, а общаться и вовсе невозможно. Серж чувствовал вину за содеянное, Дарон думал, что сделал что-то не так, поэтому тот избегает его. Каждый винил себя, Шаво и Джон не понимали, почему их друзья резко поникли. В какой-то момент Танкян и Малакян начали писать песни втайне. Оба назвали песню «Суицид» и писали свои чувства, изливали душу. «Я не думаю, что ты веришь В мой самоправданный суицид, Я плачу, когда ангелы заслуживают смерти. В мой самооправданный суицид, Я плачу, когда ангелы заслуживают смерти». Эти слова Дарон большую часть времени слышал у себя в голове, не зная происхождения самих фраз. Но моментально пришло вдохновение написать песню. Малакян как будто раздвоился. Одна его часть кричала ему «Хватит страдать! Ты ещё будешь счастлив! Ты не сможешь умереть!», другая- совершенная противоположность пищала, сводя с ума: «Ты ему не нужен! Ты ему как обычная игрушка! Он не будет страдать! Ты.Ему.Не.Нужен!». Ангелами музыкант считал свои мысли о любви. Не только к Сержу, в целом о таком понятии как «любовь». Он не перестал верить в неё, нет. Дэр просто усомнился в ее достоверности. Ему начало казаться, что это явление очень быстротечно и неимоверно неискренне. Люди могут легко врать, недооценивать чувства другого, ранить человека своим молчанием. Когда ты не хочешь делать больно, ты можешь сделать ещё больнее тем, что будешь неискренним и фальшивым. Дарон утопал в этих мыслях. Он начал больше курить, создав из этого свою отдушину. Никотином он заглаживал все неровности своей души. Серж вёл себя немного по-другому. Он выходил на улицу, виделся с друзьями, в том числе с Шаво и Джоном, но они не знали, какая буря эмоций бушует в его голове. "Проснись! (Проснись!..) Макияж чуть-чуть поправь, схватив кисть, (макияж), Шрамы после встряски — скрой их! (Шрамы после встряски — скрой их!..) Почему ты оставила ключи на столе? Твой выход — создать очередную байку о себе». «Создай очередную байку о себе» звучало как идеальный выход из ситуации по мнению Танкяна. Он считал, что сейчас не надо идти к Дэру, хотя желание несомненно было. Он хотел помочь ему, успокоить, но понимал, что только усугубит ситуацию и в лучшем случае просто надавит на больное и возлюбленный заплачет. В худшем- ребята перестанут общаться вовсе, если не перестают сейчас. К счастью ли, к сожалению ли, подобные упадки в жизни имеют свойство заканчиваться, точно так же произошло и со ступором в отношениях — преграда в виде жестокого стыда развалилась всего за один откровенный вечер. Творческая душа часто убегает в иной мир от извечной суеты, лишнего фонящего шума улиц опустевшего к вечеру города, но заполненного толпами жителей днём, и от надоедливых проблем, крутивших одну и ту же карусель событий. В этот раз Дарон пришёл на крышу соседнего дома. Пугающая завораживающая высота, подкрашенная цветами наступающих зевающих сумерек, колющий спину ветер, взлахмативший волосы, и горький дым сигареты, давно ставший сладким. И печаль, и одиночество складывались в общую картинку пазла реальности. Думал ли Дарон о Серже? О, чёрт, как он хотел перестать, остановить этот поток завываний внутри себя, прекратить душить воспоминаниями, но убиваться временем и ненавистью — единственная возможность проснуться от розового сна с милыми фантазиями в прошлом. Что было надеждой? Пустые слова. Как обычно. Нередкие суицидальные размышления наталкивают на отвратительные действия. Встав на самый край, Дэр даже не знал, что трепыхает в его груди: резкий глоток ледяного воздуха или же отчаянное сердце, молящее одуматься? В любом случае, выбор был сделан за него. — Хей, Малки! — Знакомый голос. Жаль, уже не настолько родной. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Дарон молчал, задумчиво глядя мокрыми глазами на его внезапного собеседника. Комок в горле проглотился не сразу. Танкян лишь подсел рядом и приобнял его, осторожно, наблюдая за реакций. Тонкие пальцы огладили руку, ни на что не намекая, но гитарист сразу всё понял. Волновался не только он один. Возможно, и их любовь ещё имеет место быть?.. — Слушай, — Серж беспокойно оглянулся, сжимая чужую ладонь и кусая губы в поисках подходящих слов. — На свете бывает всякое. Человека может убить всё, что угодно: оса, авария, таблетки и так далее. Но изнутри его могут убить только память и чувства. Не дай произойти жуткому взрыву, ладно? Дэр дёрнулся, абсолютно не понимая, к чему подобное вступление. По спине прошлась линия мурашек, ноги подкосились, тело задрожало, ощущая неприветливый холодок крыши прямо сейчас. Но в глубине души он знал, что Серж имеет виду. То, что Танки чуть было не увидел собственными глазами. Солист схватил его крепче, зарываясь лицом в волосы. Казалось, им очень тяжело в этот момент сидеть вместе и пытаться разгребсти накопленное дерьмо, но одновременно словно наступало облегчение, отпускающее обиды и трудности. — Знаешь, Дэр, нам незачем скрывать, что больно обоим. Я скучал по тебе и жалею, что не мог извиниться раньше. — Несколько слов должны перевернуть их разум. Несколько слов. — Прости меня. — Любое счастье рушится из-за мелочи. Я уже понял. Прости и ты меня. — Наконец-то ответил юноша ломким голосом. — И заткнись, прежде чем сказать, что мне не за что извиняться. Горьковатые скривившиеся улыбки, сжатые ладони, переплетённые ноги... Романтика? Возможно. Но Малакяну полностью наплевать на вид со стороны. Ему очень хорошо в тёплых объятиях, пускай он и плачет, осознавая, что свободен от прошлых страхов. Сейчас пару не видно— ни семья, ни общество, никто не посмеет в чём-либо обвинить и пригрозить. Мимолётные поцелуи в щёки, в шею, губы, поглаживания, мягкий плавный переход в игру с языками, и последний взгляд в то прошлое, полное бессмысленных страданий. "Отпускаем?"— Прошептал Дэр. "Отпускаем"— рассмеялся Сержи. *** — Как думаешь, где ребята ошиваются? Прогулка Шаво, Джона и их общего друга слегка не задалась, а именно, тот самый друг не был приглашён Джоном, краснеющим каждый раз, когда Шаво спрашивал об этом, насчёт колегг по группе и других знакомых, но постоянно Долмаян врал об их занятости и пожимал плечами, якобы не его вина. Вот уже битый час они гуляли вдвоём, отчего сердце ударника полыхало жарким огнём, дыхание сводило, а живот сжимало. Басист же настойчиво искал хотя бы варианты попутчиков, дабы не смотреть в глаза друга, которые обрели странное выражение сожаления, надежды и немой просьбы. Это пугало, но в то же время привлекало. Уходить домой он не хотел, но напряжение собеседника чувствовалось отменно. — Прости, но я, наверное, лучше домой отправлюсь. На улице сильно холодно. Слова, резанувшие по ушам Джона со всего размаху в который раз. Вызвавшись проводить, он пытался, честно пытался понять, почему прячет голову в капюшон, боится смотреть в соседние глаза и случайно коснуться шершавой руки. Но разве кто-нибудь мог такое объяснить?