Двое

Дениэл умылся ледяной водой и посмотрел в зеркало. В нём отражался человек тридцати четырёх лет. Хотя объективно он выглядел младше: красивый, ухоженный, как это называется, «лощёный». И неспроста. Дениэл работал актёром. За почти пятнадцать лет активного продвижения он добился изначальной цели: получил определённую популярность и узнаваемость, жизнеспособно зарабатывал на гонорарах, приобрёл множество полезных знакомств и связей. Словом — карьера шла полным ходом в гору. Однако Дениэл, смотревший на «идеальную версию себя» в зеркале, не был счастлив. — Если бы это лицо не приносило деньги, набил бы его тебе, — зло процедил он сквозь зубы. Капли воды стекали, как слёзы. Нет, они стекали гораздо драматичнее, чем слёзы. От слёз только опухаешь и краснеешь, как грёбанный помидор. Сцена не терпит ничего настоящего, только искусственное. Живые цветы никогда не будут хорошо смотреться на сцене, как неживые, а от настоящих слёз не дрогнет ни одна душа в зале; зато от фальшивых слёз начнётся массовая истерия и восторженные рукоплескания. Дениэл давно усвоил правила сценической игры: только искусственное порождает живое. Твои эмоции и чувства как человека обесценивались и не были никому нужны: они никого не задевали, кроме тебя самого. Маленькая личная трагедия — капля в бушующем океане, а от тебя ждали капли в искусственном пруду. — С кем ты там? Дениэл дёрнулся и сглотнул. — Ни с кем, — наспех вытерев лицо полотенцем, Дениэл вернулся в комнату, распахнул пошире окно. Душно и липко. Душем это ощущение не отмывалось. — Ты в порядке? — последовал недоумённый вопрос Оливера. — Я в полном хаосе и отвергаю порядок, — усмехнулся Дениэл. — В полном? — Крайне полном. — В смысле? Потупленный взгляд. Глаза закатывались уже машинально. — Не нагружайся, Олли. Завтра снимаем последние минуты и по домам, — усталым жестом — по волосам. Дениэл был измотан съёмками и вопросами, на которые не было сил отвечать. — Но мы же увидимся потом, как вернёмся в город? Вернуться бы туда, в этот город, для начала. — Может быть. Да, скорее всего да, — Дениэл стал лениво натягивать трусы и джинсы на влажные после душа ноги. Оливер был его коллегой по съёмкам: играл друга главного героя сериала о возрастном кризисе. Дениэл же играл непутёвого брата, который употреблял наркотики и периодически появлялся в жизни семьи в охапку с кучей проблем и зависимостей. По сюжету их герои не контактировали в кадре, хотя от серии к серии упоминали имена друг друга, посыпая те проклятиями и ненавистью, ведь в прошлом этих двоих связывало гораздо большее: они когда-то были втайне ото всех любовниками. Дениэл не заметил, как они с Оливером и сами стали любовниками за две недели работы бок о бок. Несколько раз Оливер заходил к Дэну после съёмок в номер на поговорить и пропустить стаканчик виски из мини-бара. Потом они быстро трахались и расходились. Потом точно так же заходил в номер Оливера и Дениэл. Главное условие — молчание, потому что лишняя огласка никому не была нужна, особенно замужнему Дениэлу. Правда, вспоминал на работе о своём статусе он редко, никогда не носил обручальное кольцо, иначе приходилось бы каждый раз снимать перед выходом в кадр, так что Дениэл в принципе его не надевал. Кольцо лежало где-то в кармашке чемодана, рядом с рисунком сына и общей семейной фотографией. И кольцо, и фото Дениэл видел в командировках дважды: разбирая чемодан в трейлере или отеле и собирая чемодан обратно. Фото, всегда упрекая, смотрело из-под сетчатого кармана на потерянного Дэна. Рисунок, неизменно наживую, колол между рёбер. — Мы успеем пересечься завтра до отъезда? — вместо прощания спросил Оливер и вальяжно разлёгся на развороченной кровати, пока Дениэл обувался у двери. — Не глупи. Ещё предложи пересечься завтра в туалетной кабинке самолёта, — раздражённо цокнул в ответ Дэн. — Я бы и там пересёкся. Никогда не трахался в самолёте, — на этом моменте Дениэл хлопнул дверью и направился в свой номер. Вообще-то, Дениэл любил своего мужа. Но последние три года всё так запуталось и сместилось, что разобраться было трудно. Дэн изменял ему эпизодически, не только с Оливером и не только в командировках. А пару раз он так напился после предпоказа, что честно не знал, все ли эпизоды возможно было теперь вспомнить. Странно, как эти «эпизоды» до сих нигде не всплыли. Что-что, а выбирал Дэн окружение и любовников не особенно болтливых или таких, кто не стал бы сливать подробности жёлтой прессе даже за деньги либо кто не вспомнил бы наутро, как и сам Дэн, о произошедшем между ними. Дениэла забавляло, что он никогда не забывал резинки, в каком бы состоянии ни был. Наверное, попросту боялся за себя и не ждал грома в грозу. Сев на кровать, в темноте номера Дениэл шумно вздохнул. Полные липкого отчаяния лёгкие. Пропущенный вызов от Тео и смс от него же: «Не хочу тебя отвлекать от работы, только скажи, во сколько ты приедешь? Мы хотим тебя встретить с Томом, как полагается встречать командированных» Вот чёрт. Дениэл запоздало отправил примерное время своего прибытия и достал из мини-бара, который опустел за две недели, последнюю банку пива. Та со скрежетом поддалась ловким пальцам, предостерегающе шипя содержимым. Проблема была как раз-таки в том, что он любил своего мужа. Наверное, если бы не любил, было бы проще: тайком ходишь налево и играешь роль семьянина. Вот только Дениэл чувствовал, что не играет дома: он запутался и не понимал, где Дениэл Хилл, муж Теодора Хилла и отец Томаса Хилла, а где Дениэл Хант, актёр, приметная звезда современного экрана и подонок по совместительству. Дениэл и выпивать-то не любил, тем более пиво в банке, отдававшее не то чистящим средством, не то сбором трав из пригорода. В титрах он всегда указывался как Хант — это его старая фамилия, до замужества. Дениэл оставил её в качестве творческого псевдонима, оплота индивидуальности и прежнего себя, яркого и амбициозного человека, можно сказать, с манией величия. Последствия нарциссической травмы? Доказать маме с папой, что ты чего-то стоишь? Хотя бы их любви. Мерзость и инфантилизм. Зачем же он изменял? На этот вопрос Дениэлу тоже было сложно ответить. Наверное, чтобы ощутить свободу и вседозволенность, быть тем классным парнем, которого все хотят: и на экране, и в постели. Маска, как гриб, приросла и проросла ядовитыми спорами. Мама говорила: «Твоё отсутствие вряд ли кто-то заметит в этом мире, люди постоянно рождаются и умирают, приходят и уходят, опаздывают и задерживаются. Но твоё присутствие здесь и сейчас должны замечать абсолютно все. Вот тогда ты станешь тем, кем хочешь, Дэнни» Стану тем, кем хочешь ты, мама. Известным человеком. Тем не менее. Наверняка мама и не догадывалась, насколько буквально Дениэл прислушался к её словам и насколько глубоко его разъела череда нелогичных выборов. Почти сутки спустя Дениэл стоял на пороге своей квартиры. Прибежал Томми, налетел муж. Дениэл не успел морально подготовиться к возвращению домой. Не потренировал улыбку и лицо в зеркале заднего вида такси. Не проконтролировал взгляд загнанного животного, который полагалось с себя сдирать перед Тео. — Дэнни, ты наконец-то дома, — шёпот на ухо отозвался мурашками по спине, но они пробежали совсем не от радости встречи. Дениэл испугался, так как понимал, что нужно побыстрее переключаться с Ханта обратно на Хилла и адаптироваться. Вот только это упорно не получалось. Словно заело кнопку, из-за чего поломался весь механизм. Хант не знал, как бы отреагировал Хилл. Он хотел домой? Он счастлив оказаться дома? Он хотел прикасаться к мужу? Дениэл застывшими руками обнял Тео и пошёл умыться перед ужином. Стены, потолок, даже пол — все поверхности сдавливали его, как какую-то безвольную букашку, которая ничего не осознает, только ползёт себе да ползёт в надежде не быть расплющенной. За ужином Дениэл вспомнил, что он — папа замечательного сына. С Томом всегда выходило легче: ребёнок был чист и понятен в своих намерениях и чувствах, и Дениэл этим в хорошем смысле заражался. Всё вокруг прояснялось и тоже становилось понятно. Но, когда они остались один на один с Тео, вернулась нехорошая дрожь по спине. Первым делом вопросы были о съёмках. Дениэл нервно сделал несколько глотков вина. Алкоголя было многовато за последние недели, это точно. Переживая о внешнем виде и фигуре, Дэн редко закусывал. Приходилось чем-то жертвовать. Цепочка жертвенности имела начало, но никогда не заканчивалась. — Я подумал... может, съездим вместе куда-нибудь? В тепло или, наоборот, в дикую местность, в горы... Куда захочешь, а? — рука мужа однозначно легла на бедро. У них будет секс. Ловушка захлопнулась. Хорошо, что почти не ел, как чувствовал, про себя с усмешкой подумал Дэн. Дениэл был на грани отчаяния и капитуляции. Он время от времени размышлял, когда и стоит ли вообще говорить Тео об изменах. Это казалось более невероятным, чем внезапная война или сброшенная на город атомная бомба. Если Дениэл скажет ему, то атомная бомба упадёт прямо в сердце Тео. Дениэл просто не мог. Как? Лишить себя и его всего этого? В горле барахлил вопрос себе же: «всего этого» — чего? Пока они сидели на кухне, лицо Дениэла приняло уже всевозможные гримасы. Прям-таки актёр первого плана. Вопрос о поездке Дениэл постарался тактично задвинуть в долгий ящик, приправив резонной причиной усталости от командировок. — Конечно, как скажешь, извини. Я только... очень соскучился по тебе, и я просто подумал... Нет, естественно, не бери пока в голову, это лишь планы и намётки, не более, — Дениэл попытался отстраниться от мысли о том, что он конченый человек и поступает с мужем как последняя... Залить желчь вином да побольше. Пей свою ложь, пока в ней не захлебнёшься. Но следом Тео потянулся за поцелуем, и Дениэл не отстранился. Поцелуи прерывали диалог, Дэн мог хотя бы на пару мгновений перестать танцевать на раскалённых углях своей совести. Если при этом закрывать глаза, то кажется, что всё снова хорошо и безопасно. Ладонь мужа бродила от бедра до колена и обратно, ища взаимности. Дениэл её охотно давал: так они продлят заминку и не придётся говорить дальше. Руки Дэна гладили плечи, шею, остальное, до чего он только дотягивался. — Иди ко мне, — просьба Тео показалась светом в конце тоннеля. Дениэл с готовностью переместился на его колени и целовал настойчивее. Пускай поскорее секс, пускай он будет медленным и долгим, только бы не произносить ни слова. Когда Дениэл трахался, он ни о чём не думал. А когда трахался на стороне, то бонусом ничего не чувствовал. — Пойдём в спальню? Ты... — Дэн проявил инициативу, почувствовав, что муж определённо завёлся, как раз вовремя. Слов было уже слишком много. Голова почти раскололась. Дениэл готов был поклясться, что слышал треск собственного черепа. — Да... но я быстро... я приберусь, и надо к Тому зайти, мы же обещали, — конечно, посуда и ребёнок. У Тео последнее время это стояло в приоритете — оставалось согласиться и пойти в детскую. Посуда. Ребёнок. Работа. Что-то ещё. Дениэл. Пирамида антипотребностей. Дениэлу стало мерзко от своих рассуждений, но они казались обидно-правдивыми. Они с Тео как муж и муж в перечне важных дел не значились. Оправдывать таким образом свои измены Дениэл не хотел, но понимал, что отчасти поэтому и стал изменять. Нет, он ценил хозяйственность Тео, ценил его старания для ребёнка, уважал его трудоголизм, ведь сам был тем ещё трудоголиком. Впрочем, укреплению отношений это способствовало мало. Всё было как-то «мимо» темы их двоих. Если раньше Дэн ощущал себя центром вселенной, то теперь центр явно сместился куда-то на галёрку. Дениэл видел, чувствовал кожей, как Тео его боготворил и превозносил, окружая заботой, занимаясь бытом, воспитанием сына, но это... Это было не то, и Дениэл не мог объяснить себе или тем более Тео почему. Тео давно воспринимал их отношения как норму жизни, и Дениэл закономерно стал испытывать раздражение в острой смеси ревности ко всему, чего касались руки и голова мужа. Человек, который изменял, испытывал ревность. Театр абсурда и жалости к себе. Дениэл не понимал, как это всё умещалось в нём одном. Когда приоритеты были соблюдены, они шагнули в спальню. Дэн не знал, как подступиться к мужу, как его трогать и как сближаться. Знакомое до каждой морщинки и каждого волоска тело казалось совершенно посторонним, неизвестным. Тео же в курсе, что он ждёт? Тео стал с жадностью его целовать, и Дениэл отстранённо принимал эти отпечатки губ на себе, стараясь расслабиться. Иначе — будет ясен подвох. Играть в постели удовольствие было нетрудно: дышать почаще, выгибаться. Дениэл не испытывал отторжения, но и притяжения испытывал мало, привыкнув к раскрепощённости и свободе на стороне. Как странно: Тео знал и любил его так долго. Почему свобода — в чужой неизвестности? Когда Тео делал ему минет, получилось хоть немного отключиться головой. Дениэл признавал, что ни с кем он не чувствовал себя таким... открытым нараспашку. Плохо вязалось со свободой и раскрепощённостью на стороне. Да плевать. Казалось, даже движения в сексе муж втайне репетировал, как Дениэл репетировал роли. Конечно, он так не делал. Но создавалось именно такое ощущение: Дениэл не помнил, когда последний раз у Тео что-то где-то не получилось, затекла посередине процесса поясница или защемило нерв. Ну им же не по двадцать лет. Что-то защемить ведь когда-нибудь может? Ну пожалуйста. Дениэл внутри себя умолял мужа запнуться. Чтобы они посмеялись. Чтобы Тео не был настолько идеальным. Чтобы подноготная Дениэла не казалось ему чумой во время пира. Если Дэн расскажет правду, это закончится? Так Дениэлу тоже не хотелось. Ну и привереда. — Я тебя люблю, очень тебя люблю, — прорезался вкрадчивый шёпот, нарушивший настрой на мозговую отключку. Дабы не растерять настрой совсем, Дениэл улыбнулся и достал заблаговременно приготовленную резинку. Козырь в рукаве. Точнее, в обёртке, которой он хищно провёл по чужому носу. Замолчи, господи, замолчи. Просто трахни меня. Желательно без слов. Так он подумал. В лёгких закололо. — И я тебя, Тедди, — тихое подтверждение. Дениэл погладил мужа по щеке, чтобы усмирить его пыл на вербальные нежности. Вдруг вернётся разговор, оборвавшийся на кухне. Он протянул резинку. К облегчению Дениэла, Тео больше ничего не сказал. Можно снова выключить голову, забыться и отдать поводья телу. Возможно, у него с утра останется воспоминание о хорошем сексе. Этого более чем хватит. Дениэл не чувствовал, что его использовали или принуждали: Тео был так вкрадчив, деликатен, мягок, что через движение у Дэна заходилось в новой волне тревоги сердце. От Тео неизменно приятно пахло парфюмом, свежестью, чистотой, и Дэну нравилось подныривать к его ключицам, где под дугой выпиравшей кости была самая тёплая и нежная кожа. — Том услышит, — внезапные слова окатили кипятком. От неожиданности Дениэл едва не грохнулся на выглаженные простыни. Снова напоминание о приоритетах. Дениэл не был дураком, чтобы стонать в полный голос. Зачем ему обрывают крылья даже сейчас? Как будто Дэн мог забыть, что дома, в другой комнате, ещё спал ребёнок. Хотелось плюнуть Тео в лицо что-то вроде: «Ты можешь не называть его имя, хотя бы когда мы, твою мать, стоим раком?» Он не плюнул. Хотелось убежать, скрыться от разворачивавшейся трагикомедии. Если на кухне Дэн мечтал о сексе, то теперь он мечтал о его конце. Тео — прекрасный партнёр по кровати, но как будто донельзя нелепый муж. Наконец-то оргазм, и они падают по своим сторонам. У Дениэла ноет затылок, словно подушка — необтёсанный камень. Нужно хоть что-то сказать. Выдавить из себя что-то положительное, приободряющее. — Ужин был вкусным, — отлично, а теперь прилечь поближе, приласкаться. Муж такое любит. Тео и правда довольно выдохнул. — Когда ты не рядом, я пустая раскраска, — прошептал Тео, и до Дениэла не сразу дошло, что обращаются к нему. Больше-то не к кому обращаться, рассудил он. — Что? — как сейчас могла всплыть раскраска, Дениэл не очень улавливал. А затем обрушивались слова — их было слишком много. Дениэл смотрел в потолок застывшими глазами и ничего не понимал: как он мог изменять мужу столько лет? А главное — как этот человек ничего до сих пор не понял и жил в доме из стекла. Дениэл отравлялся от слова к слову, в него выстреливали предложения, били под дых паузы и улыбки, он захлёбывался в чужих интонациях и падал с моста на каждом восторженном вдохе. Отчётливо понятно стало одно: Дениэл Хилл был последней тварью. Закружилась голова, в горле пересохло, как при похмелье. На кухне осталось вино. Больше невозможно, больше он не выдержит ни единого слова, а если оно будет, то Дэн умрёт по-настоящему, прямо сейчас в кровати. — Я знаю и не забываю об этом, Тедди, — выдавил он из последних сил, для правдоподобности поцеловал Тео и ушёл в ванную, по пути перехватив из горла несколько больших глотков вина. Да нет, он в ванную почти бежал. К горлу подступало. За закрытой дверью, кажется, Дениэла слегка отпустило. Но только он взглянул на себя в зеркало — тошнота комом поднялась в рот: его вывернуло от одного своего вида. Знобило и лихорадило от понимания, в какой спектакль превратилась их жизнь с Тео. Раньше их дом был крепким и деревянным, а не из стекла, о которое можно только резаться и биться. Дениэл долго не мог уснуть: его всё ещё потряхивало от услышанного после секса. И пока Тео спал, обнимая мужа, тот вспоминал время, когда дом был на двоих и неиллюзорным. Они познакомились на вечеринке. У Дениэла был очередной, двадцать шестой, день рождения. Тео, стеснительному и галантному высокому брюнету, было двадцать восемь. Дэну он сразу приглянулся, и, когда все порядочно напились, он набрался смелости сделать первый шаг. На той вечеринке они целовались на рассвете после продолжительных разговоров по душам. Ещё не как пара или любовники, но как люди, нашедшие друг друга в толпе. Дениэл был с собой не до конца честен: на вечеринке он также встретил свою школьную любовь. Кажется, поцелуй с Тео был ему назло. Дэн уже толком не помнил: восемь лет назад, в самом деле. Они были разными: Дениэл — театральный актёр второго плана, Тео только начинал работать в рекламе. Помимо прочего, Тео увлекался фотографией и иногда брался за оформление вывесок офисным конторкам. И раньше он писал картины. Но в этом Дениэл тоже уже не был уверен. Воспоминания могли подводить. Но он точно помнил, что в Тео его зацепили ум, честность, страсть к жизни и внутренний стержень. И ещё сотня мелочей, о которых Дэн постепенно узнавал на свиданиях, прогулках и совместных поездках за город на выходные. У Тео была старая отцовская машина, в которой они впервые переспали, когда ездили на очередной пикник спустя пару месяцев после знакомства. «Вот, значит, как должно быть», — подумал Дениэл в тот день. Было хорошо. Было «дома». Можно было представить выражение лица Дениэла, если бы он узнал о том, какие воспоминания о букетно-конфетном периоде были у мужа. Мягко говоря, факты не совпадали. Дэн до чёртиков влюбился. Ему казалось, что его никто так не любил, как это планомерно и красиво делал Тео. Однажды Тео смог прийти на его выступление в театре. Специально вырвался пораньше с работы — лишь бы увидеть. «Жизнь есть сон» Кальдерона в авангардно-смелой интерпретации режиссёра — точно, это был оно. После занавеса Тео принёс в гримёрку букет цветов. Какие-то невероятно огромные и душистые белые розы. Голова Дениэла тонула в их аромате. Он весь тонул в переполнявших его чувствах и завидовал сам себе. За восемь лет отношений они выросли как люди, как сотрудники. Дениэла заметили продюсеры, посыпались роли в средних проектах и клипах популярных певцов. Тео нашёл себя как талантливый рекламщик, поднялся по карьерной лестнице до руководителя отдела маркетинга филиала одной из фирм-монополистов на рынке. Однако это не мешало им быть просто Дэнни и Тедди наедине. Заниматься любовью, наслаждаться любовью и преумножать её с каждым годом отношений, воплотить свою любовь в ребёнке, которого они захотели после свадьбы. Тео хотел больше. Дениэл ему доверял. Муж полностью погрузился в воспитание маленького человека, и Дениэл тоже был хоть как-то погружён, но потом что-то случилось. Исказилось, как в побитом зеркале. Измена, вторая, третья. После третьей Дениэл уже не считал, постоянно себе напоминая, насколько велико и омерзительно такое предательство. Он просто изменял время от времени, не представляя, как к этому относиться в первую очередь внутри себя. Сегодня Дениэл, лежа в постели с Тео, очнулся. Прошло три года. Три года страшных и лживых ран, несовместимых с семейной стеклянно-идеальной жизнью, какой её продолжал видеть Тео. Если муж видел всё в жизнеутверждающих тонах, то Дениэл предпочёл сбиться со счёта и вовсе закрыть глаза. Иначе захлебнулся бы в тошноте и осколках той любви, в которой они друг другу поклялись в медовый месяц. Человек ко всему привыкает. Дениэл Хант привык изменять. Тео — ничего об этом не знать. Но ненадолго.