Двое

Фредерик Хант был обеспеченным человеком, мечтавшим построить дом, посадить дерево и вырастить сына, который продолжит благородно вкладывать его мудрость уже в своих детей. Фредерик грубил; не разговаривал, а спорил, возмущался, доводил и изводил. Единственным человеком, кто был ему не по зубам, оказалась Луиза Хант, в девичестве Марлоу. Лу Марлоу мечтала стать фигуристкой и выступать на мировых кубках, блистая костюмом и своим мастерством. Они познакомились в колледже. На занятиях по этике общения, куда случайно занесло и Луизу, Фредерик громче всех высказывал недовольство современным укладом. Он не относил себя ни к демократам, ни к республиканцам. «Принять любой устав — значит, подписаться под собственным рабством», — так говорил двадцатилетний мистер Хант. Его любимой книгой был «Мартин Иден», которого он перечитывал по крайней мере раз десять. Луиза знала биографии всех олимпийских чемпионов по фигурному катанию. И хотя амбициозная Лу получила травму колена ещё в двенадцать, что навсегда закрыло перед ней перспективы быть профессиональной спортсменкой, она всё-таки надеялась стать чемпионкой. Но как? Фредерик Хант пришёлся очень кстати.

Часть 1: «Оленёнок»

— Ещё, — очередная команда, — быстрее, быстрее! Мальчик жадно глотал раскалённый от бега воздух. Холодный поток ветра, забираясь под его футболку и — почти — кожу, отскакивал прямо в лёгкие. Ребёнок закашлялся, подавившись ветром, и упал на нежные коленки. Это не к добру: могут запачкаться новенькие шорты в белую полоску. — Я не могу больше... Я... я... не могу, — мальчик с надрывом сглотнул очередной острый ком воздуха и не поднялся. Шорты были испачканы. Его ноги, ровные палочки, украшенные синяками от слишком частых падений, стали каменными. Он — скульптура в этом вечернем саду. Не «Писающий мальчик», а «Мальчик с грязными шортами». — Матерь Божья, ну он же задохнётся! — третий голос, грубый, но не такой холодный, как тот, что отдавал команды. Этот голос может забрать и скупо обогреть. Не сегодня, но однажды. — Ещё разок вокруг дома ему не повредит, да? Мальчик, трясясь, кивнул. Третий голос с неразличимой тихой бранью скрылся за массивной дверью и вскоре пропал. Мальчик. Дом. Грязные шорты. Лава в лёгких. Поздний вечер. На соседнем участке залаяла собака, которая, наверное, чуяла тошнотворную кашу холодного детского пота и горячего воздуха. Ещё разок вокруг дома. Он сможет. Мальчик, пошатываясь, поднялся и — в награду — получил подзатыльник. Да-да, грязные шорты. Никакого удивления. Несясь последний круг, мальчик чувствовал, как его согнутые по бокам руки плавно поднимались и опускались, как крылышки. Совсем немного — на каждое столкновение ступни о росистую лужайку. Кроссовки тоже могут запачкаться о траву. И на них тоже есть белые полоски. Вторая награда за осиленную дистанцию — подзатыльник. Да, вдобавок кроссовки. Когда мальчик уже лежал в полудрёме с пустым ноющим желудком, потому что позволить себе ужин — потерять всё, на кровать опустилось что-то увесистое, приминая одеяло. Детские губы невольно сжались. Он ведь всё вымыл и вычистил грязь. — Если ты однажды дашь себе слабину, то это станет привычкой, — металлически рассуждал голос. — Наберёшь двадцать фунтов, будешь толстым и немощным. Тренировки важны, правда? Мальчик молча кивнул. Отчётливо, чтобы было понятно, что он не халтурит в ответах. — Я не слышу, — когтями царапнул голос. Халтурит. Собрать последние силы, напрячь пустой, впалый живот. — Да, — слово отскочило со свистом. Воздух проскользнул по ожогам внутри. — Хороший мальчик, — тяжёлые хлопки по облаку одеяла. Поднявшиеся крошечные пылинки можно разглядеть, если посмотреть на лампу ночника. Ночник ещё пригодится. Когда дом заснул и воздух стал прохладнее, чтобы застелить ожоги в груди, мальчик нырнул с ночником под одеяло. У светильника не длинный провод, поэтому глубоким нырок не вышел. Но мальчику достаточно и такого. «Оленёнок, стой! Я не причиню тебе вреда!» — шепчет охотник, опуская ружьё. Его ладони большие и шершавые. Оленёнок хмурит пушистые брови и жмётся к дереву. Он боится людей. Его маму безжалостно застрелили люди посреди одинокой зимы. Охотник улыбается и медленно приближается к оленёнку. Шаги хрустят, утопая в белоснежных сугробах. Маленькая головка лопоухого оленёнка теряется в гигантской ладони охотника. Он ласково треплет животное, чувствуя серебряную влагу оленьих слёз. Животные тоже умеют плакать, только человек это не всегда замечает, особенно если причиняет ему боль. «Вот видишь, бояться незачем, хороший мальчик», — оленёнок боязливо жмётся к исполосованной морщинами руке. Шаги в развалку. Ночник не выдаст погасшей лампочкой. Он верный товарищ. Быть настолько тихим, насколько возможно. Потерпеть огонь воздуха ещё немного. Мальчик тонул в волнах одеяла, подхватывавших его сбоку, у самого края. На виске — сухой отпечаток губ. В них — наставление, в них — надежда. Засыпая, мальчик видел себя на лесной опушке, в ворохе мёрзлых листьев, перешёптывавшихся от точечных движений гладких копытцев. На четырёх ножках-палочках он скакал по горкам, с гулким треском оставляя паутины на скользких зеркалах луж. «Бемби! Бемби! — эхом кличет охотник, которого совсем не видно за снежными буграми. — Убегай, мальчик, убегай!»

Часть 2: «Имя»

Стояла невыносимая жара. Класс плавился: ученики вместе с учительницей сливались в одну горячую массу приглушённых звуков и удушающих запахов. Мальчик играл с солнцем: когда то не видело, он исподтишка щурился, медленно поворачиваясь к дрожащему от жара окну. Солнце лукаво подыгрывало и заглядывало обратно, проверяя, смотрит ли он. Мальчик уже не смотрел. И так снова и снова. За соседней партой растекался второй мальчик. Он не играл с солнцем, он старательно прятался от него за влажной от текущих ладоней тетрадкой. Казалось, ещё немного, и из тетради второго мальчика выльются чернила, и все его каллиграфические старания и сползут ручейком на ботинки. — Ты уже решил уравнение? — острый ноготь ткнул в клетчатые листки, не тронутые ни рукой, ни ручкой. Мальчик прервал игру с солнцем и посмотрел в упор. Застали врасплох. — Да, в уме, — сглотнул подсохший комок. — Неужели? И какой ответ? — учительница немного наклонилась к нему, чтобы вокруг не узнали секретное число. От неё тяжело пахло ароматическим маслом. Наверное, её тоже опалили лучи. Он шепчет «одна восемнадцатая». Учительница вторит ему: «Хороший мальчик, Даниэль» — Его зовут Дениэл, — несуразно вмешался тот, второй, с мокрой тетрадкой. — Конечно, конечно, Даниэ-эль, — протянула учительница, думавшая, что для идеального имени не хватило толчка языка на гласном. Мальчик снова кивнул, вздыхая, и обвёл глазами пустые бумажные клетки, похожие на решётку. — Эй, Дэн, ты сегодня с нами? Мальчик выскользнул глазами из напечатанных голубым прутьев. Второй мальчик, полный и неуклюжий, с азартом глазел на него. — Бенджамин! — ударил голос учительницы. Мальчик дал знак второму. Он в деле.

Часть 3: «Племя»

Вождь Аарон Лучезарный подаёт сигнал постепенно наступать. Соплеменники держатся рядом, их всего трое: Бенджамин Гора На Утёсе, Кристофер Крепкий Зуб и Дениэл Полуночный Охотник. — У нас раненый, он не дотянет до перелеска, — шепчет Полуночный Охотник, прихватывая крепче воздух на плече. — Если мы не пойдём сейчас, то все туда не попадём, — сурово констатирует Лучезарный. Вождь прав. Измождённый раной боец не может продолжить путь. Охотник аккуратно кладёт его, опирая затуманенную голову о холодный камень. Ему бесконечно жаль. Это его вина. Охотник мог быть на его месте, если бы перехватил грудью стрелу. — Идём, больше ждать нельзя, — командует Вождь. Охотник вытирает детские слёзы и кладет рядом с невидимым раненым две веточки белых цветов из-под индейских ног. Гора На Утёсе давит смешок и подталкивает Охотника к тропе. Идти дальше, как сказал Лучезарный. Цикады в зарослях начинают бесперебойно зудеть. Гул от редко проезжающих машин на шоссе грязно мешается с треском от насекомых и сухой травы. Племя в полуприсед движется к цели. Это их последний шанс выжить. — Там, у озера! — яростно шепчет Крепкий Зуб, тыча пальцем в гигантскую пробоину на дороге от автомобильных колёс, которая заполнилась дождём накануне. — Они тоже не идиоты, — оценивает ситуацию Вождь и хмурит выгоревшие полоски бровей. — Кто-то должен стать приманкой, — размышляет Крепкий Зуб. Пошли шепотки. Стать приманкой — значит, выписать себе стрелу. Прошлая уже вмешалась в их планы, попав точно в цель. — Зуб прав. Или кто-то жертвует собой, или мы все погибнем, — слова Лучезарного источают мудрость, которую никто не хотел говорить вслух. Никто бы не предложил Вождя. Вождь — спасение. Зуб, Охотник и Гора нерешительно переглядываются. Как сделать выбор? — Я уже принёс смерть. И я должен забрать её обратно, унести из племени, — понимает Охотник. — Это мой долг. Вождь пронзительно смотрит на него и медленно моргает, одобряя. — Тебе воздастся. Отныне ты Бесстрашный Охотник. Мы нарекаем тебя так, — ветер треплет пшеничные пряди Лучезарного, его небесные глаза окутывают спокойствием и смирением всех остальных. С Бесстрашным Охотником все прощаются по очереди. Гора На Утёсе хлопает его тонкие плечи, Лучезарный крепко жмёт руку, а Зуб до тихого вскрика задирает ухо. — Чтобы, когда попадёт стрела, тебе было не так больно, — поясняет Зуб. Обмануть боль. Умно. Охотник благодарит каждого, набирает побольше сухого воздуха в обожжённые лёгкие и выходит навстречу врагам. Пока его истязают стрелы, одна за другой, а израненное тело тряпично падает, племя успевает скрыться. Жертва была не напрасна. Охотник, распластавшись на каменистой земле, чувствует, как из него вытекает жизнь — такая же вязкая, металлическая, бурная, как кровь в его теле. Когда закончится кровь, наступит спокойствие. Он делает последний вдох, и взгляд останавливается, как стрелка часов в полночь. Его время вышло. Спустя минуту мальчики его поднимают и отряхивают налипшую пыль с ног и рук. — Я почти поверил, что ты это... того, — смеялся Кристофер. — А я, кажется, наступил пару раз на твоего раненого, — подхватил смешок Бенджамин. — Я видел, как в «Вожде краснокожих» один из них упал прямо так же, как ты! Не отличишь, — шерстя каштановые волосы мальчика, чтобы вытряхнуть все камешки, подытожил Аарон. Мальчик пожал пыльные руки восхищённого и благодарного племени. Солнце уже низко. — Завтра! — обещание, брошенное братству. Каштановый мальчик бежал в глубину щебёнчатой улицы. Три штрафных круга за опоздание язвительно поджидали его прямо у увешанной виноградом калитки. Пока разогрелся, пока не отправился в индейский перистый рай, нужно бежать. Охотник приносит себя в жертву, чтобы спасти племя. Как же спастись в собственном племени? Ответ предусмотрен один: никогда ничего не бояться.

Часть 4: «Ступенька»

Тонкие губы обхватили огонёк сигареты. Через мгновение из них вышел клубок тёплого дыма. — Будешь? — ещё две затяжки, и дойдёт до самого фильтра. Юноша покачал головой, не принимая приглашение докурить. Он знал, что запах налипнет на одежду и пальцы и выдаст его в самый неподходящий момент. — Ну как хочешь, — не осталось и последних двух затяжек. — Чего такой вялый? — окурок бросился из руки и покатился на горячий асфальт, наверное, куда-то по своим делам. Ответ нашёлся не сразу. Спустя пару минут материализовался и оформился в голове. — Просто устал. Учил до трёх ночи и не спал ни хрена, — между ними вывалилось признание. Нелепое и шарообразное. Улыбка тонкими губами. Да, он знает, каково это — не спать. — Ты про спектакль или физику? — Всё. Понимающий кивок пшеничной головой. — Придёшь посмотреть? — Не знаю. Надо сестру домой отвести, — и предвосхищая грустный дом бровей, последовала реплика. — Постараюсь. Старание — это хорошо. Стараться нужно. Вдалеке раздался звонок. Вот и пришло время физики. Юноша вошёл в душный класс вслед за пшеничной головой, к прядям которой до дрожи хотелось прикоснуться. Первая любовь приходит как удар колокола, как раскат грома, как выдох после нырка. Когда контрольный тест был написан, глаза то и дело косились в сторону окна, на котором отливали золотом светлые волосы, когда солнце ласково поглаживало взбудораженный затылок. Нет большей трагедии, чем первая любовь. Он бережно носил её во взмокших ладонях, в сжатых губах, в судорожной сердечной мышце, заходившейся вихрем по пустынной дороге, на которой больше никого не было. Кроме Вождя. Как часто он представлял их встречу на безжизненном отрезке земли, превращающемся в цветущий сад от одного перекрёстного взгляда, от столкновения грудных клеток, бьющихся друг другу в такт. Принеся его в жертву, Вождь на деле его спас, сам того не осознавая. В затхлом книжном лабиринте отцовской библиотеки было Сказание о Вальгалле. Достойные воины заслуживают вечное наслаждение своими подвигами. Бесстрашный Охотник, несомненно, стал одним из них: ждал часа, когда на острых крыльях его душу подхватит Валькирия и бережно перенесёт сквозь горизонт, облака, толщи ледяного воздуха, куда не долетают ни самолёты, ни космические аппараты. Во вселенский покой и почитание храбрости. Вождь подарил Охотнику надежду и томление в очаге человеческих судеб. Когда же Валькирия избавит его от оков и наградит покоем? Охотник ждал, испепелялся, мучился всеми костями и суставами, но она не приходила. Не приходил никто. Кроме Вождя. С облачной пшеницей в волосах и всем горизонтом — нет — небосводом в глазах. Мог ли Вождь знать? Мог ли Он быть Валькирией, дарующей бесконечную нежность и покой? Высшие силы играют в прятки уже семь лет. Охотник больше не прятался. Он устал и хотел насладиться покоем. Покой наступал, когда Охотник касался кончиками пальцев колосков пшеницы, снимая невидимую мошку с переспелых зёрен. Покой продолжался, когда Охотник без ночника на коротком проводе нырял в небесные океаны и не дышал так долго, как только умел. Лёгкие выжигались и обугливались, но он этого не замечал, потому что очень давно научился у Зуба обманывать боль. Покой не заканчивался, когда подушку опалял жар тайного дыхания, а в каштановые волосы вплеталась надежда на то, что однажды Вождь придёт за ним. Когда будет готов. Или когда будет готов сам Охотник. Они на чердаке пристанища Вождя. Здесь он без доспехов, ядовитых стрел. Вождь списывал домашку, потому что Охотник учился лучше прочих, хотя вёл себя — едва ли. Охотник хотел подложить на поля тетради знак, символ, сигнал. Показать, что он уже готов. Поля всё ещё чистые, не считая тюрьмы напечатанных клеток. Они на ступенях запасного выхода школы. Вождь курил трубку мира, смакуя гадостный дым, потому что он старше и мудрее всех людей на свете вместе взятых. Охотник, осторожно перехватывая у случайного ветра следы отравы, надеялся, что в них будет запах самого Вождя: сухой, терпкий, бесконечный. Они в пустом музыкальном классе. Вождь прозрачными пальцами касался белых клавиш инструмента, и Охотник переставал отделять белое на белом. Ему виделось, что клавиши — это отростки рук Вождя. Из сердечной мышцы прямо в струны под деревянным корпусом второго тела выливалась музыка сухого задымлённого ветра. Вождь цинично шептал себе партитуру, словно древний чародей, читавший смертельное заклинание. Когда Вождь будет готов? Ведь Охотник давно подготовился. В карманном зеркале отражался Охотник, совсем на себя не похожий. Каштан волос заколот и прикручен к голове. Сегодня он должен показать. Сегодня — всё. Пускай Вождь увидит и поймёт. Пускай все они, наконец, узнают истину. Настал момент, и Охотник с усилием преодолел узкую крутую лесенку, последним спазмом в висках повторяя отрывок текста. Костюм сдавливал тело, как плохо сидящая вторая кожа. Осталась последняя ступень перед залом, поглощённым испепеляющим прожекторами, родителями, студентами и учителями. Давящий башмак крючковатым носом уцепился за деревянную перекладину, не отпуская, умоляя одуматься. Грохот, падение костюма в человеке прямо на сцену. В зале тихие смешки, несколько недовольных вздохов. Охотник незаметно отряхнул колени и задвигался в центр, под самый луч прожектора. Жалобно он преодолел и текст. Все верят, что так и задумано, а не перекладина уродливо преградила путь. Бедный и несчастный человек без сил. Или костюм с человеком? Стоя посреди ряженой массы, Охотник проживал прощальные мгновения земной жизни: выбежала прозрачная слеза, решительно несущаяся к высокому воротнику. Звон ладоней и ладошек. Триумф. Поверили даже враги. Охотник не видел перед собой ничего, кроме пустынной дороги, на которой к нему сделали шаг, сев во второй ряд и поглотив небом в глазах. Пространство меркло и тянулось, разрывающими толчками преобразуясь в запасной школьный вход. Ветер пополам с дымом. — Ты сам упал? — отраву бесцеремонно выдохнули из тонких губ и носа. — А ты как думаешь? — вызов в зелёных охотничьих глазах. Пожатие острых плеч. Вождь не знал, как идти дальше, как справиться с пустыней, когда глаза разрезал песок. Зато Охотник знает. Он видел первый шаг. Сердце сейчас выкатится из горла и кровянисто плюхнется им в ноги. Присвой, хватай, сохрани, отнеси за горизонт. Охотник разгадал испытание и больше не ждёт Валькирию. Он ждёт Вождя. Ладони обнимают затылок, чувствуют пальцами неровность пшеничных волос и кожи под ними. Вот-вот плюхнется сгусток сердца и погибнет, измучившись. Больше нельзя томиться. Тонкие губы накрыты другими, влажными и дрожащими. Охотник весь — дрожь. — Ты чего?! Ты... ты из этих?! — битой по каштановой голове. Вокруг — тишина, только цикады и гул одиноких машин на шоссе. Быть выжженным пустынной дорогой на пути или обочиной в попытке бегства? Земная тряска за плечи. — Ты не из этих, — блёкло вынес вердикт Охотник и улыбнулся пустоте впереди. — Идиотина. Конечно, нет, — турбулентность закончилась. Всё закончилось, размашисто споткнувшись и оборвавшись, как изношенный столетиями трос. Вальгаллы не существует. Валькирий не существует. Вождя тоже никогда не было. Был только Аарон и опалённый солнечной пшеницей Охотник. Никто не поверил. Никто не подпустил к высокому воротнику слезу. — Если что, я накурился, — поднялась вата ног и поплелась вдоль раскаленных углей дороги. Дениэлу было шестнадцать и невыносимо больно. — Ты где был? Мы сорок минут ждали, — недовольно скрипнула мама, когда он пришёл домой. — Физику сдал? — Сдал, привет, — Охотник снял камни ботинок, упёрся углом лопатки о стену. — На что? Почему не записался на кросс в выходные? — когда чайник закипал, у него трепыхалась с металлическим лязгом крышка. Вылитая мама в этот момент. Сдал он на отлично. Как и всё остальное. — Отвали, не пойду я на твой дебильный кросс. Сама бегай, — колючий плевок, чтобы поделиться болью, от которой вот-вот задохнешься. — Ты совсем страх потерял? — вот и отец, тоже не знавший, что с этой болью делать. Он потерял всё. Они даже понятия не имеют, как много. И не должны. — Я сама запишу тебя, пойдёшь ещё как! — едкая мамина угроза до самой двери в комнату. Трескучая тишина. — Оставь, ну не хочет он. Только выслушаешь опять, — жёлтый свет на светофоре родительского разговора. Разочарованный мамин вздох. Крепкий Зуб учил его задирать ухо, чтобы обмануть боль. Если Охотник вырежет заточенным осколком надежды собственное сердце, боль позволит себя обмануть?

Часть 5: «Охотник и добыча»

Во рту слишком пересохло, чтобы пить ещё. Свет. Шум. Музыка. Давящие стройностью стены. Дениэл развалился в потрёпанном кутежами большом кресле. Потом он выстирает всю одежду, потому что невозможно вообразить, что раньше было на этой доживающей последние дни обивке. Сейчас был только он и стакан виски с колой, в котором пузырьки подскакивали к поверхности, чтобы соединиться с комнатным гулом, испарившись. Влажный кончик указательного пальца обводил круглую грань посуды в ладони. Если бы была тишина, то раздался бы протяжный и тихий писк стеклянной песни. По интернету гуляло видео, где так играли на всём чайном сервизе. Тяжело дышать от угарной смеси сигарет и травы. Дениэл не курил и не собирался подпускать злосчастный дым к своей одежде, своему телу. Дениэлу двадцать шесть, он почти всегда играл вторые по значимости роли в театре, больше не спотыкаясь и тренируя себя к сцене. Дни и ночи за заучиванием текста, проникновенные слёзы, проколотое сердце. Да он до зубов вооружен всем необходимым для любых театральных, и жизненных заодно, испытаний. Выходя подышать от обжигающего прокуренного воздуха, Дениэл натянул бесформенную кофту, которую позаимствовал несколько месяцев назад у бывшего. Вернее, стащил. Роль вещевого вора ему особенно пришлась по душе среди прочих. Шаги плясали не в такт голове, и он прихватил деревянный поручень ступенек у крыльца. Ну и вечер... на которой его затащили коллеги по цеху под лозунгом «там будут все». Куда все, туда и Дениэл. Нужно светить лицом. На бледной коже бликовали следы непривычно-ярких звёзд. Где же все они, когда в них столь сильно нуждаешься? — Я упаду? — звёзды в глазах смазались и исчезли. Остались только ночь и человек, севший рядом на ступеньку. Дениэл неопределённо повёл плечом — ему плевать. Если и правда упадёшь, он поднимать не станет, танцующе перешагнёт и пойдёт допивать вискарь. Укол в висок, помутнение, обморок вместе со всеми звёздами, отлетающими в глаза напротив. Щелчок зажигалки. Ветер пополам с дымом. Кожа липнет к спине под футболкой, сердце мясистой кашей бесцеремонно плюхается Дениэлу в ноги и, наверное, пачкает обувь, его душу и взгляд неприкрытым ужасом. Скошенная пшеница волосах, в глазах — небосвод, нарочито выбивающийся из тьмы. Дениэл забывает, как дышать. Это точно Аарон. Вождь, идол, мечта из юношеского мифа. Не узнал? — Аарон, — с зажатой зубами сигаретой протянул ладонь знакомец. Небо вот-вот поглотит, изломает и выплюнет. Оставит бороться с предзнаменованием в одиночку. — Дениэл, — Охотник прицеливается и филигранно попадает в жизненно важное место. Руки встретились всего на секунду, едва скользя мимо друг друга, как по катку. На небосводе — растерянные тучи совести. — Не узнал тебя, привет, — Аарон подавил улыбку и сделал две затяжки подряд, чтобы подарить им ещё несколько секунд перед новым метким ударом. — Девушка затащила, какая-то их богемная встреча. Как хорошенько напьётся, отвезу её домой. Первое замечание: «богемная встреча» обернулась тривиальнейшей из вечеринок со сносящим с ног водопадом алкоголя и припророшившими мозг курительными смесями. Второе замечание: его девушка играет в театральном оркестре. Прыткая скрипачка, всюду пихающая своё мнение, которое у неё не спрашивают дирижёры. Третье замечание: у Дениэла сегодня нет пары и некого поставить между ними. Опять голое столкновение грудных клеток с хрустом рёбер и ударами «под ложечку». Тянет провалом. — Мой парень тоже ждёт, когда я напьюсь. Всё никак не получается, — Охотник заносит лживую стрелу. С неё пугливо капает яд. Они не разговаривали десять лет. С того самого вечера, когда Дениэл не смог обмануть боль и сдался. Охотник готов взять реванш и поразить цель, раньше служившей его спасением, но приведшей к его же поражению по неосторожности. Аарон сверлил в нём дыру, хотя, казалось бы, куда больше можно оставить, чем не сосчитать сколько лет назад. — А кто твоя девушка? — Охотник притворяется, что его отрекошетила собственная стрела. — Лиана, тёмненькая, высокая. Она в оркестре.. Прочь притворство. Заносит стрелу. Целится. Ещё ровнее. Буквально на градус. — ...в «Репертуаре», — осталось только нанести удар. Дениэл знал эту крикливую скрипачку, потому что они работали в одном грёбанном театре. — Точно, — стушевался Аарон и заодно потушил сигарету о ступеньку. Ещё раз избежать поражения не получится. Ноги с готовностью запружинили, поднимая Охотника из засады. Лишь позволить стреле выскользнуть из двух пальцев. Как выпавшей на горячий асфальт сигарете. — Передай Лиане: если она не перестанет нести чушь на репетициях, Эш и Бредли, — помощник режиссёра и ведущий дирижёр — четвёртое замечание, — выгонят её к херам, потому что эта сука всем надоела. Аарон приоткрыл рот, чтобы произнести тишину, и сглотнул ядовитый воздух. Предсмертный вдох жертвы. Как Охотнику отрадно самому лишить её жизни, вырезать из себя через боль, которую уже ничем не обманешь, и вдребезги разбить миф о реальность. Ноги остаточным принципом уже пружинили внутрь. Дениэл залпом допил свой стакан и стал протискиваться за добавкой. Пятое замечание: ему нужно больше виски, чем он изначально планировал. Шестое замечание: когда рука тянется за бутылкой по липкой барной стойке, она, как побитый штормом парусник, утыкается кровоточащим пробоинами носом в спасительный берег. У берега высокий рост, хорошее тело и аквамариновые глаза. — Думаю, хватит на всех, бери, — улыбка. Охотник и взял. — Дениэл, а ты? — подлив и виновнику столкновения, он протянул дрожащий от музыкальных басов стакан для визгливого чоканья с таким же. — Теодор, — говорит виновник чуть громче, чтобы точно было слышно в вязкой толпе веселящихся. Охотник склоняется к земле, трогает лесной ковёр под ногами, пытаясь убедиться, что он реален, когда щекочет босые индейские ноги. Его тяжёлый шторм окончен. Теперь он может идти пешком по береговой полоске столько, сколько захочет. — У меня сегодня день рождения, кстати. И у нескольких человек тоже. Ну, это для предлога, зачем я тут, — когда вырезаешь собственное сердце, легко показывать пустоту вместо него, не опасаясь нового удара. Ветер гуляет в груди туда-сюда. — У меня нет предлога, больше по душе соло-вечеринки в машине на полную громкость, — они чокаются второй раз, чтобы Охотнику было крепче стоять на берегу. — Вместо подарка могу предложить сигарету, — без подвоха предлагает он, обнажая ряд белых фильтров во рту гладкой пачки из своего кармана. Спустя несколько часов разговоров на ступеньке снаружи с редкими помехами в виде стекающего внутрь тел виски... Дениэл, не боясь чужих мифов и легенд, толкнул себя вперёд. Никакой дрожи, никаких пальцев на затылке. Пока губы волнисто сталкивались, вновь и вновь, сметая береговую линию, спина явственно ощутила сквозняк, буквально секунду. Аарон видел это, уводя свою пьяную скрипачку. Небосвод грязный и серый, с непроглядной тоской по пустынной шестнадцатилетней дороге. Искусный Охотник всегда настигает свою цель. И нахально усмехается в чужие губы.

Интермедия

Человек редко бывает счастлив. Исполни все его мечты, помести его туда, где его телу будет удобно и приятно, он всё равно останется недоволен. Слишком жаркая погода. Слишком холодная погода. Не тот порыв ветра: помнётся причёска. Ветра нет: становится слишком душно. Известны десятки примеры людей, у которых жизнь состояла в равенстве с мечтой, но отчего-то они не были счастливы. Но самое горестное в подобном раскладе дел — они не могут ответить даже себе, чего им не хватает. Это и называется безысходностью мечты. Как много убийств себя произошло по причине, что больше нечего хотеть. Голова попросту не создаёт образы, к которым, как в детстве за бабочкой, тянешься рукой, озарённым волшебным открытием мира вокруг. Если сильно обжечь язык, то поражённая ткань какое-то время не сможет полноценно воспринимать вкусы, реагируя только на сильнейшие перепады температур. Почему на то же, допустим, не способна обожжённая пресыщением душа? Дениэл Хант мог изобретать самые извращённые, перекрученные в голове и сердце объяснения, почему произошло так, как произошло. Он мог убеждать себя в виновности и невинности, в пресыщении и одновременно в голоде по тому, что у него было. Что было для него. Если потерять связь с шероховатой реальностью и не приходить домой, к самому себе, то запутаться очень просто. Дениэл определённо путался в собственной паутине догадок и размышлений, в поисках мифической Вальгаллы из отцовской библиотеки, сколько бы он от неё ни отрекался — ни от Вальгаллы, ни от библиотеки. Правда была лишь в том, что он не знал, почему произошло так, как произошло. И почему оно продолжалось три года.

Часть 6: «Маска»

Дениэл выпрямил спину, улыбнулся своему отражению, но тут же закатил глаза, нахмурившись. — Ты можешь сделать это нормально, а не лыбиться, как тупой олень? — со злостью спросил он второго Дениэла напротив. Тот почему-то не предпринял никаких попыток исправить выражение лица. Ещё минуту гримас отражение искренне старалось подыграть. — Да что ж такое, — Дениэл разочарованно провёл по лицу, как будто ногтями соскребая с него кожаную маску. — Шум стоит, а драки нет, что такое? Дениэл обернулся: с другого конца гримёрки стремительно приближался его отец. То есть не совсем отец. Отец по сценарию сериала, разумеется. — Пни меня по яйцам, но не ваншотом, — капитулированно попросил Дениэл, вздохнув. — В конце я должен сделать такое лицо, знаешь... Митчелл знал, он ведь тоже был в этой сцене. — Могу забрать твою банковскую карточку, и ты быстро подберёшь выражение лица, подходящее для человека, лишившегося наследства, — пошутил мужчина. — Митч, я серьёзно. Мне нужно уйти из кадра ярко, поверженно. Я продумал движения, полночи репетировал, пока ты дрых, — Дениэл усмехнулся. — А вот на лицо меня уже не хватает. Напарник присел на раскладной стул рядом с гримёрным столиком и задумчиво почесал подбородок. Он был лет на двадцать старше Дениэла. Дениэл же недавно встретил тридцать первый год. Без лишних комплексов и истерики насчёт старости. — Вариант придумывания на ходу у тебя есть? — лукаво уточнил Митчелл. — Так делают либо гении, либо такие идиоты, как ты. Я работаю над всем, чтобы не обосрать нам кино, — без злобы пометил Дениэл и устало вздохнул. Скоро их позовут снимать. Первая роль в кино. Конечно, он страшно волновался за любой, по его мнению, недочёт. Быть совершенством. Быть выше всех. Если упёрся — проломи потолок и карабкайся на ощупь. — Ну, давай посмотрим, — Митчелл встал у него за спиной, положил большие ладони в мелких морщинках на его напряжённые плечи. — Больше никакого наследства! Дениэл рассмеялся. Ну точно идиот. Собрав остатки терпения и мышечного тонуса в лице, Дениэл покорно пошёл на площадку, вспоминая, ударяли ли его когда-нибудь по яйцам и какое у него при этом было лицо. Разве что когда они мальчишками играли во дворе индейское босое племя много лет назад. Как далеко он вспомнил. Их с Митчеллом разница в возрасте назад. Стоп. Снято. Дениэл недоволен, но переснимать никто не будет, да и режиссёр не выразил какого-то протеста. Завершение съёмочного процесса Дениэл отмечал с текилой и Митчеллом в трейлере. Уж очень он душевный дядька. — Мне кажется, получилось хорошо. Ты такой, — мужчина принял огненную рюмку текилы и выпучил глаза. Дениэл отмахнулся и засмеялся от нелепого выражения его лица. Дениэла не было дома две недели, и он порядком соскучился по тёплой ванне, мягкой кровати и семье. Сын должен был вот-вот пойти в детский сад, а муж полноценно вернуться на работу. Новый этап. Дениэл так измотан от всего нового, если честно. Всё новое — сплошные испытания и проверки на прочность. — Какой-то ты понурый, нет? — Митч опрокинул вторую стопку следом. Видимо, собственная технология распития. Дениэл пока опрокинул хотя бы первую, и ту в два захода. — Хочу сниматься в нормальных проектах, — вздохнул Дэн, подливая им ещё по стопке и закусывая полукислым лимоном. — Где режиссёр говорит мне, чего он хочет от меня и фильма, а не я это выдумываю, как клоун, в гримёрке. Митчелл закурил, хотя в трейлерах курить нельзя, и пожал плечами. Ему-то уже полтинник, но и он тут. Если бы он знал, то давно бы не сидел в видавшем виды трейлере. Они опрокинули вторую — Дениэла — и третью — Митчелла. — Ты хороший мальчик, Дэн, — наставнически произнёс Митч, следом выдыхая струйку дыма. Дениэл немного поморщился: не любил едкий запах сигарет. — Побольше светись, нужные люди заметят. Мне просто никогда не хотелось жить полноценно в этом всём. Быстренько снялся на кофе и куреве — и по домам, — отшутился напарник. Дениэл кивнул потяжелевшей головой. Если упёрся, проломи потолок и карабкайся на ощупь. Ладонь Митчелла легла на его колено. Дениэл сначала усмехнулся, а потом с сомнением обвёл настороженным взглядом коллегу. — Просто хотел сказать, что с тобой было весело и комфортно работать. Дениэл скривился. — Кажется, за последние сутки я облил тебя дерьмом с ног до головы. Без обид, — виновато протянул Дэн и откинулся на стуле, когда ладонь его отпустила. Весело и комфортно. С Митчеллом бы многие поспорили. — Ты же переживаешь. Первый раз всегда сложно, — уклончиво ответил мужчина. — С тобой тоже было классно работать. Не хочешь меня усыновить часом? Митчелл рассмеялся. — Пока хватает дочки. Поступила в колледж и прогуливает, думает, я не в курсе, что она там болтается с парнями, — прозвучало с каким-то отеческим смирением. — У-у, строгий папаша. Ещё по рюмке. Через полчаса они разошлись, и Дениэл стал думать о собственном сыне, маленьком, который лишь пойдёт в детский сад. Дениэл пропустил его первые шаги, ведь был в театре, пропустил первое «папа», так как общался с коллегами после спектакля. И пролетели полтора года жизни, в которых Дениэла, как папы, толком и не было. «Хороший мальчик» оказался недостаточно хорош. Подсасывало ощущение упущенной возможности: в воспитании ребёнка, в карьере, в своей мечте. Они начали ругаться с мужем. Точнее, «неэкологично» высказывать друг другу недовольства. Дениэлу не хватало изъянов в совершенном муже, не хватало его эмоций и их осязаемых проявлений. Дениэл иногда тайно сожалел о решении так быстро после брака завести ребёнка. Они только пять лет вместе. Для него этого мало, чтобы быть уверенным в себе и других на восемнадцать-двадцать лет вперёд. Муж хотел, а Дениэл не знал, хотел ли. Наверное? Они нигде, кроме Мексики и нового жилья, не побывали. Амбиции Дениэла только росли с каждой новой ролью, теперь и в кино, а времени оставалось всё меньше и меньше. Стук. Заспанный Митчелл открыл со скрипом дверь. — Что мне сделать? — умолял Дениэл. — Как смириться с этим, как ты? Что мне сделать, Митч, чтобы не хотеть быть заметным? — он бросал в напарника вопросы, закидывал словесными булыжниками. — Я хочу болтаться с парнями, как твоя дочь, я не был готов, понимаешь? Митчелл понимал, потому что был таким же, если не хуже. Он обнимающим жестом завёл дрожащего в приступе паники Дениэла, налил ему ещё стопку из того, что они распивали. — Почему вы все, чёрт возьми, идеальные, справляющиеся, а я один дурак, который... который... Митчелл молча его обнял. Шумно вдохнув, Дениэл обжёгся изнутри текилой. — Чтобы карабкаться выше, нужно немного предать себя. Вот и весь секрет, — ладонь Митча снова на колене. — А другие? Им будет больно, — споткнувшись, упал вопрос измотанного Дениэла. — Да, но это цена. Чем больше ты проживёшь жизней и ситуаций, тем сильнее окажешься. Нужно учиться притворяться, что всё хорошо. И что ты хороший. Не просиживая ночи напролёт над выражением лица, выдавать его камере. Колючий комок в горле. Маска должна прирасти. Говорят, мозг человека порой подкидывает обладателю сценарии нестандартных или даже опасных ситуаций, чтобы осознать себя здесь и сейчас, гипотетически оценить степень собственных возможностей. Кто-то представляет, как накинется на собеседника с ножом, кто-то — как украдёт что-нибудь в магазине. Зачем это делать — никто не ответит. Но человек явственно это представляет, готов сделать одним порывом, одним прыжком через себя. Дениэл представил, как целует Митча. И поцеловал. Когда Дениэл очнулся посреди тумана мыслей, то увидел себя в отражении зеркала гримёрного столика, а позади — Митч, большими руками с морщинками обнимающий его поперёк голого живота. Рёбра уже царапали деревянную плоскость, туда-сюда, Митчелл надрывно дышал. И трахал его. Дениэл ни о чём не думал, ни о чём не сожалел в те тягучие мерзкие минуты. Его телу было то больно, то хорошо, но главное — под рёбрами он ничего не чувствовал. Дениэл не соврал, предложив Митчу себя усыновить: возрастной коллега был совершенно не в его, так сказать, вкусе. Дениэл никогда бы не обратил на него внимание в обычной жизни. Обычной — это какой? Той, от которой он теперь сбегал, спутанно занимаясь сексом с Митчем? На секунду Дениэлу стало мерзко: он чувствовал взгляд Митча и до сегодняшней ночи, видел, как ладони в морщинках инстинктивно тянулись к его плачам и бёдрам, за что кто-нибудь другой давно бы пригрозил последствиями. Думать о муже — о них — было невозможно. Дениэл смотрел на себя в прокуренном трейлере как бы со стороны, отчётливо фиксируя в голове, в каком неудобном положении они с Митчем трахаются, как неуклюже напарник пыхтел, а Дениэл почти жеманно поддавался. Когда Охотник принёс в жертву собственное сердце, ампутировав его осколком надежды много лет назад, он понял, что освободился. Если не обманывать боль, она захлестнёт настолько сильно, что всё заржавеет и онемеет. Хотя бы на миг. Ничего, чёрт возьми, не чувствовать. Годы спустя стала очевидна взаимосвязь: чем больше Дениэл чувствовал дома, в семье, в самом себе, тем больше ему хотелось заслонить глаза и уши, спрятаться на одинокой пустынной дороге, по которой ему не придётся карабкаться. Только безвольно шагать босыми ногами, пиная ошмётки вырезанного Охотником сердца. Как много раз он вспоминал те счастливые часы под одеялом с верным ночником, где он был оленёнком, превратившимся в князя леса с ветвистыми рогами, гадким утёнком, превратившемся в прекрасного лебедя, хорошим мальчиком, превратившимся в хорошего и порядочного мужчину. Там был покой. И чем чаще хотелось детского покоя, тем больше было предательства. Охотник просто не знал другого пути.