Один год Серёжи Крамского

А ведь бабушка, между прочим, оказалась не так уж и не права насчёт Чёрного человека. Серёжа (он же Крамс), можно сказать, ни на минуту не забывал о той встрече. Хотя, конечно, забывал — это ведь только так говорится: «Ни на минуту». И чем дальше, тем воспоминания и волнения делались бледнее и туманней. И даже иной раз он думал: да неправда это все. Всё равно они ещё слишком мало знакомы, даже если они встретятся, она не позволит ему поцеловать её. Тем более поднять платье, погладить по ногам. Девчонки ведь любят фасонить— ножки показать, подразнить, а потом обозвать извращенцем. Проще говоря, они вруньи. Но эта была совсем не похожа на врунью! Значит, все правда? Значит, что-то ещё произойдёт с ним? Самое главное! Словно вихрь кружился над ним, разметая в душе простое и привычное. В такие дни он плохо ел. Он и вообще-то не отличался богатырским аппетитом. Но в такие дни он особенно плохо ел. Нервничал… Это ему бабушка сообщала — сам человек ничего подобного обычно не замечает. Но продолжал упорно делать зарядку! Уже почти два месяца он её делал и не знал, на пользу это идёт или впустую. И втайне мастурбировал, представляя, как они идут по лесу, она запинается за корень и падает, её платье задирается, он падает на неё и у них «это» происходит. Вдруг однажды он додумался, что не будет толку от зарядки и мастурбации! Ведь если считается, что все болезни от нервов, то и здоровье должно быть от нервов — только от хороших нервов. Так-то! Недаром у него родня была сплошь научные работники. И приказал себе успокоиться. Оказывается, он теперь умел это — держать себя в руках. А может, просто раньше не знал, что умеет. Ведь она ему не требовалась в его прежней осторожной жизни — такая сила воли. А первое сентября надвигалось, как туча на солнышко. Стали готовиться к отъезду в Москву. И тогда он все-таки понял, что ничего не произойдёт уже: не появится девчонка. Наврала! До первого сентября оставалось лишь несколько дней — таких пустых и в то же время наполненных суетными делами. Таких и радостных и тревожно-томительных, как в очереди на укол. Несомненно, ему хотелось в школу: интересно всех увидеть, как бы заново признавая свой класс в этих загорелых незнакомцах и… незнакомках. Ну и вообще хотелось жизненных перемен — каникулы к концу всегда успевают поднадоесть. Итак, Серёжа дожил до первого сентября. Уже несколько дней он не делал зарядки и не мастурбировал — словно забыл про девчонку. Но в это как раз утро проснулся он рано. И подумалось: да неужели какая-то случайная девчонка то может приказывать ему делать зарядку, то может отменить (причём даже ничего на самом деле не приказывая и не отменяя!). Нелепость, стыд! Он поднялся и начал разные там подтягивания, рывки руками и прочее. А потом пошёл в туалет, заперся и снова представил себе, как она лежит в траве, раскинув голые красивые ноги, и он входит в неё... и спустил в унитаз. А между тем уже наступила осень… Когда не поделаешь зарядку несколько дней, то взяться за неё снова бывает очень здорово. Таким себя спортивным чувствуешь. И это он понял, Крамс… А почему и что это, кстати говоря, за Крамс такой? Крамской Серёжа — вот и весь Крамс. К знаменитому художнику Крамскому отношения их фамилия, к сожалению, не имела. Хотя… хотя, говорило семейное поверье, слишком уж редкая и необычная фамилия, чтобы совсем ничего! «Крамса» этого придумал отец. Как раз, чтобы Серёжа всегда помнил про… «совпадение». И был достоин его! Сам Серёжа, надо заметить, не любил, когда его звали Крамсом, не любил этого тайного намёка. В школе на его фамилию обращали внимания очень мало. И прозвище у него было совсем не художественное и с художниками никак не связанное. В школе его звали Корма. Потому что и на физкультуре, и в буфете, и везде «более подвижные мальчики» (как выражалась Серёжина бабушка) да и «более подвижные девочки» оттесняли уступчивого Крамса назад — на корму. Вот он и получился Крамской-Корма… Сейчас, отжавшись от пола семнадцать раз, он подумал, что, может, и перестал уже быть Кормой? Но неужели опять из-за этой девчонки? На столе его лежал шарик. Надо выкинуть его, подумал Серёжа, взял в руки шарик… Ну? И не швырнул его в окно, как собирался, а лишь подбросил на ладони. Ведь шарик, летящий с третьего этажа, у земли действительно превращается в пулю! Но по правде говоря, не это остановило Серёжу. Он ещё раз подкинул шарик… Что-то его остановило другое. «Через два месяца» — вот что она сказала! А встреча произошла ровно семнадцатого июля. Серёжа это помнил — такие даты не забываются. Ну так, значит, не прошло ещё и полутора месяцев! Опять волнение охватило его, а в ушах опять словно засвистал вихрь… Вихрь неожиданностей и перемен. Нет, чувствовал Серёжа: все-таки встреча состоится! И в то же время он отлично понимал, что это полная ерунда. Как тут встретиться: в Москве, два незнакомых человека? Проще во Вселенной вторую цивилизацию найти! Ни имени, ни фамилии. Только шарик. Он стоял под душем, а у ног его катался шарик, словно расплющенный под слоем воды. Серёжа тронул его ногой, и было неясно, то ли в нем пряталась какая-то тайна, то ли ничего в нем не пряталось… Глупая железка без начала, без конца! На завтрак бабушка ждала его, а Серёжа катал по столу шарик — снова холодный, будто на него и не лилась две минуты назад вода из горячего крана. Он всегда был холодный. И в этом, если задуматься, все-таки пряталась какая-то тайна! — Да что там у тебя? — спросила бабушка, чуть разочарованная тем, что Крамс не замечает её особого настроя. Чтобы прекратить все дальнейшие вопросы, чтобы она поняла наконец, как бесконечно далека от его тайны, Серёжа сказал: — Это, видишь ли, пароль! А потом вдруг: — И возможно, он сегодня мне пригодится. — Пригодится? Ни предчувствия, ни тем более уверенности никакой в нем не было. Получилось, что словно кто-то внутри его ну как бы проговорился. И Серёжа это услышал. И бабушка это услышала. Обменялись вопросительными взглядами. После завтрака Серёжа зачем-то положил шарик в карман школьных штанов.