She’s In Parties

Я покупал тебе выпивку, приносил цветы, Читал твои книги и разговаривал часами Каждый день так много выпивки, Такие красивые цветы, так скажи, Что я, что я, что я сделал, чтобы заслужить это? Что я, что я, что я сделал, чтобы заслужить это? С тех пор как ты ушёл, я болтаюсь без дела, Размышляю, почему мне плохо Ты ушёл, мне должно стать лучше, Но я не знаю, как мне это пережить, Как мне выдержать это? Ты всегда хотел, чтобы я стал тем, кем не являюсь, Ты всегда хотел слишком многого Теперь я могу делать то, что хочу И как мне это пережить? Как мне выдержать это? Pet Shop Boys «What Have I Done To Deserve This»

Проплыла туша Цитадели в квадрате воды и деревьев; Виктор видел сквозь темноту, что крепость рыжая. Старый, со времен Второй мировой войны, химический запах застоялся среди камней. Виктор чуял его, как будто там до сих пор была лаборатория Третьего рейха по разработке боевых отравляющих веществ. Вообще они этого дерьма больше всего хлебнули в Первую мировую, когда человечество только открыло для себя радость уничтожения с помощью газов. Они из-за этого дезертировали из армии после Вими-Ридж. Обостренное обоняние плохо сочетается с запахом фосгена, иприта и жидкого говна, которое беспрестанно текло из несчастных ублюдков — дизентерия тогда была страшная, хуже сыпного тифа, который тоже резво косил ряды. Джимми в какой-то момент психанул, но наверное, даже не из-за газа и вони. Какой-то приятель у него появился, поэт или что-то вроде того. Когда его убили… Нет, этих подробностей Виктор уже не помнил. Зато помнил, как люди торжественно клялись, что больше никаких войн не будет. А потом, в 1933 году, маленький человечек, который лаял, а не говорил, стал немецким канцлером. Холодным зимним утром в Торонто, на пике Великой депрессии, за завтраком в хорошем отеле (Виктор провернул одно незаконное, но не особенно кровавое дело, после которого у них были деньги), Джимми рассматривал в газете фотокарточку в небольшой новостной заметке. В те времена мало кого интересовала политика Веймарской республики. Все любили Берлин за кабаре, театры, художников и прочую культурную жизнь. И за то, что мужчины там могли целоваться на глазах у всех, и никто не возмущался; Виктор знал это на личном примере, он даже Джеймса заставил поцеловать его, когда они пили в одном миленьком кабаке, а потом очень весело подрались с местными бандитами… Виктор через плечо Джеймса заглянул на газетную страницу, изучил усатый портрет, и все довольно-таки быстро стало понятно. Скоро политика Веймарской республики будет интересовать всю планету. Этот человечек оседлает волну реваншизма и поднимется на ней высоко-высоко, «что было немецким, то должно снова стать немецким» и все такое. Джимми поднял на него взгляд. — Когда? — спросил он. Виктор задумался, произвел в голове подсчеты. — Лет через семь или восемь, — ответил он. — Может, меньше, если Гансы стакнутся с Советами. — Ты имеешь в виду, что они захотят поделить мир? Виктор клыками оторвал полоску жареного бекона, проглотил и кивнул. — Германии нельзя иметь свою армию, — сказал Джеймс неуверенно. Виктор хмыкнул. — Это кого-нибудь когда-нибудь останавливало? Джеймс отложил газету. Потер лоб, источая ощущение обреченности. — На чьей стороне мы будем? — вздохнул он. — «Мы» в смысле Канада? — поддразнил его Виктор. Джеймс зарычал на него, в ту минуту он был не настроен шутить. Да и когда он был на это настроен? Его мать была такой же меланхоличной, насколько Виктор ее запомнил. Иногда он украдкой наблюдал за ней. Дамочка могла печально глазеть в окно пару часов. Красивая, хоть картину с нее пиши (Джимми был весь в нее), но что-то, как это называется, ее точило. Изобрели бы в те времена веронал, ей бы не помешало его принимать. Джимми тоже бы не помешало, если бы на него что-то действовало. Ему стали сниться плохие сны, и не всегда удается затрахать его так, чтобы он вырубался без сновидений… — Не знаю, — Виктор пожал плечами. — Посмотрим, кто, скорее всего, выиграет, тогда присоединимся. Они легко могли бы воевать за нацистов, у Виктора не было бы с этим ни малейших проблем. Проблемы были у наци, объявивших всех уродов «неполноценными». Правда, это произошло только в 1941 году. Сначала нацисты наоборот зазывали мутантов в свои ряды, надеясь воспользоваться их способностями. А уж потом решили, что способности «недочеловеков» им не нужны. Была еще одна причина. Один мутант успел сбежать из Германии в 1939 году. Тогда они впервые услышали название «Заксенхаузен». Стоило Виктору только заикнуться о службе фашистам, Джеймс замотал головой. — Ни за что, — сказал он. — Эти суки проводят эксперименты на людях и на уродах. И эта херня… Он остановился, чтобы выдохнуть ярость. — Это не трудовые лагеря, Виктор. Немцы врут. Я буду воевать только против них. До Сталинграда Виктор считал, что это ошибка. Что ебучая мораль его брата втянула их в проигранную войну. После известия о Курской битве он великодушно признал, что на этот раз его расчеты не оправдались. — Русские забросают их мясом, — сказал он. — Ты был прав с самого начала, младший брат. Услышав это, Джеймс недобро на него посмотрел. — Только в этом дело? Мы побеждаем? — прорычал он. — Тебе вообще плевать, да? — Ты вместе со мной воевал на стороне Конфедерации, — напомнил Виктор. — Мне было шестнадцать! Я ничего не понимал! А когда понял, то упросил тебя уйти из армии рабовладельцев и записаться к янки. Но тебе и тогда было плевать. Виктор пожал плечами. — Мы были в Вирджинии. Ли был ближе, чем Линкольн. Ты же не думал, что я потащусь через всю Америку, чтобы сражаться за правое дело? Джеймс глянул на него с таким видом, точно поверить не может. А потом отвернулся. Чем дальше бежали стрелки, облетали календари и сменялись даты, тем чаще он так от него отворачивался. Хотелось бы винить во всем амнезию Джеймса и Ксавье с его командой добрых дел, но что толку? У них с братом давно были проблемы. Возможно, они были всегда. Только в детстве, когда они чувствовали себя одни против мира, было иначе. Есть мы, есть они. Мы выживаем и делаем для этого все. Когда Джимми был только детенышем, он не задумывался над тем, кого убивать или не убивать. Мы — звери, они — добыча. Ясно, как грязь, как говорил Уэйд. Виктор скучал по простоте тех дней, похожих теперь на сказку. «Сказка», — усмехнулся он про себя. Какие выверты начала совершать моя память. Старые добрые времена были гребаным адом. Несколько лет почти чистого голода. Без нормального жилья, без тепла. Взрослые мужики трахали меня за деньги. И им нравилось веселиться со мной: что бы ты с ним ни делал, все заживает… Они платили больше всего, когда резали меня, жгли углем, сигаретами, каленым железом, ошпаривали кипятком, как бездомную собаку, и наблюдали, как срастается кожа на уродце. Я поначалу был согласен на все. Маленький был и глупый. И, может, во мне тоже была какая-то мораль. Ведь не я убил нашего отца, как он меня ни мучил. Может быть, я сопротивлялся себе самому, пусть недолго, не так, как Джимми, который этим занимается всю свою жизнь. Но я не убивал их. Только позволял делать с собой вещи. Все равно не было ничего хуже того, что со мной делал отец. Я терпел ради Джимми, но и ради себя. До того раза, как я полоснул того мудака когтем по горлу и просто забрал его деньги… Он вынырнул в реальность сегодняшнего дня не без труда. Сжал кулак, чтобы почувствовать укусы когтей и пробудиться болью. Что-то слишком часто его стало мотать по лабиринтам воспоминаний. Надо заканчивать с этим дерьмом. Он оглянулся на Лейка, который сказал что-то, затертое гулом крови в его ушах. Он прочитал по губам, восстановив в своей голове движение слов: — Сейчас будем на месте. Стояла гладкая тишь, которую ничто не колебало, кроме хруста колес по не асфальтированной дороге (они въехали на территорию леса за городок). Забавно, Шпандау совсем рядом с Берлином, даже можно сказать, его часть. А такое ощущение, будто они уехали на край света от мегаполиса. Обыватели мирно спят. Все кафе и рестораны закрыты. Маленькое уютное болото. Он слышал копошение птиц в ветвях, лесной шорох, нарастающее сердцебиение Лейка. От него не пахло волнением; Виктора раздражало, что его трудно читать. Но остальные физические признаки никто не отменял, а Виктор и по ним мог разложить этого типа на части. — Тормози, — велел Виктор. До дома, контуры которого подъедала туманная ночь, оставалось около полукилометра. Он не хотел рисковать, если у охранников есть снайперские винтовки. Лейк заглушил мотор, вырубил фары и подобрался, как гончая перед охотой. — Как далеко он попадает? — спросил Виктор. — Кто? — удивился Лейк. Виктор иногда забывал, что другие не понимают его мысли сразу, как Джеймс; все приходится им разжевывать. — Мутант, который бьет электричеством, — пояснил он. — Свидетели, с которыми я разговаривал, сказали, что метров тридцать. Но они могли не видеть всего. — Да, — согласился Виктор, он поскреб подбородок когтем. — Слушай, как мы поступим. Мы выходим из машины, сначала идем тихо. Когда подойдем к ограде, я сорву замок, станет шумно. Так и должно быть, я хочу, чтобы нас заметили ближе к дому. По нам начнут стрелять, ты сразу падаешь. Я иду дальше, ты в это время лежишь. Они пошлют мутанта с электричеством. Он пальнет в меня своим зарядом. В этот момент ты выстрелишь ему в голову. Вспышка его осветит, ты увидишь. Только не поднимайся, стреляй с земли. Он посмотрел на Лейка, который внимательно слушал. — Все понятно? Лицо Лейка обесцветилось в коробе накуренной темноты. Сердечко сделало лишний тук-тук. — Ты хочешь, чтобы мутанта убил я? — он с усилием сглотнул. — А сам не можешь? Виктор скорчил презрительную гримасу в его просящий взгляд. — Ронни, с такими принципами, как твои, не делают того, что ты делаешь. И не обращаются ко мне. Тебе нужно то, что находится в сейфе, или нет? — Да, нужно. — Пока он отвечал, голос разросся от шепота до полноценной твердости. Он тряхнул головой. — А что дальше? — Дальше появится телепортер. С ним я разберусь. Ты добираешься до дома, если хочешь пострелять, или прячешься, если боишься. Я рекомендую спрятаться, но дело твое. За охрану ты мне не платил, только за убийство. Лейк восстановил невозмутимость. — Ты справишься с остальными? — Семь-восемь человек? — фыркнул Виктор. — Да я и не вспотею. — А если тебя убьют? Он широко ухмыльнулся. — Подожди пару минут. Он достал свой «Глок», удобно легший в ладонь. Оружие он не очень любил, но иногда в нем нуждался; некоторых можно прикончить только на расстоянии. Он не был таким волшебным стрелком, как когда-то был Норд, но с хорошей винтовкой легко снимал «цель» за километр. В нынешней ситуации снайперские навыки не помогут. Мутанты не будут от него прятаться, наоборот. Его ждет личный контакт, дорогой его сердцу; теплый металлический запах, лучше всего обеспечивающий взрыв эндорфинов в венах. Кровь понемногу разгоралась, какое-то время ему не придется вживаться в роль человека. Лейк вдруг удивленно расширил глаза. — Ты действительно в норме. Я имею в виду, ты столько вынюхал… — Мое проклятие, — скривился Виктор. — Любая эйфория длится меньше получаса. Кислота могла действовать дольше, швыряясь в мозгу смешными картинками из несуществующих мультфильмов. Однажды ЛСД загарпунил его на сутки, это был настоящий праздник. Его так окрылило, что он пошел встречать рассвет на крыше небоскреба, слушал верхние доли в звучании ветра и любовался молекулами воздуха, которые ловил руками, они оседали на кожу маленькими фиолетовыми блестящими точками… Потом Джимми сказал, что рядом с их домом нет вершины небоскреба. Что они в ебучей глуши, среди гор, что ты вообще, бля, свихнулся нахрен! Ты сидел на краю пропасти, идиот! Я едва успел тебя вытащить! Что, если бы ты упал? Эта пропасть ведет в ебучее никуда! Ты бы оттуда ползимы выбирался! Виктор счастливо улыбнулся, свалил его в снег поцелуем, и они покатились с края пропасти, долго летели вниз под прекрасную мелодию Hawkwind, падая в центр вселенной. — «Я центр этой вселенной Ветер времени дует сквозь меня И все это движется по отношению ко мне Это все плод моего разума В мире, который я разработал…» Вокруг был синий сверкающий космос во вспышках сверхновых на кончиках его нервов. Виктор вспорол когтями вселенной живот, и оттуда хлынула кровь миллионов несуществующих оттенков. Он припал к ране, слизал огромную каплю, и миллион вкусов вцепился в его язык… Он очнулся на продавленном диване в хижине, за стенами которой снежный буран раздирал воздух. Его брат сидел на деревянном стуле, который он сколотил сам, и смотрел на него с беспокойством. Он выглядел так, как будто врос в комнату, как будто был там всегда, как деревянный идол, может быть, они с Джеймсом действительно были всегда. — Ты вообще, бля, свихнулся нахрен, — сказал Джеймс. — Ты спас меня с вершины небоскреба, — сообщил Виктор, радость еще переливалась у него внутри оттенками. — Который был горой. Я вставал, или нет? — Тебе нельзя это принимать, — вздохнул Джеймс. — Ты псих. Неизвестно, что это сделает с твоим мозгом. Виктор ничего не ответил, ему было хорошо. Настоящий абсент оказывал на него любопытный эффект. После бутылки Виктор никогда не знал, где проснется. И с кем. Какое тело окажется рядом с ним — теплое или холодное. Но хороший абсент было трудно достать. Нынешний напиток, продающийся под этим названием, это ментоловая водичка с отвратительным послевкусием детского сиропа от кашля, зеленая ведьма в нем не живет. Сволочи даже полынь не вымачивают в спирту! И виски после Сухого закона испортился раз и навсегда. И ему не с кем его пить… Он опять вспоминает старые добрые времена. На хуй старые добрые времена. Детка, я любил тебя. Я не смогу никого любить так, как любил тебя. Но если я буду продолжать думать о тебе, я сойду с ума. Он открыл дверцу машины и подмигнул Лейку через плечо. — Ну что, Ронни? Пойдем немного повеселимся?