Блуждающий огонёк

«О Маглоре же говорится, что, не в силах выносить жгучую боль, он наконец бросил Сильмариль в Море, а после долго скитался вдоль морских берегов и слагал песни у кромки прибоя, терзаемый раскаянием и мукой. Ибо Маглор был искуснейшим певцом былых времен; превосходил его один лишь Даэрон из Дориата; но так и не возвратился дивный песнопевец к эльфийскому народу.» © Сильмариллион Над побережьем вновь нависали тяжёлые серые тучи, грозящиеся вот-вот пролиться холодным, проникающим всюду и несомым порывами северного ветра дождём. На побережье вновь пришла осень. И море вновь шумело, бурлило и металось, налетая волнами на камни и скалистые выступы, разбивалось о них и с шипением отползало обратно. В такую погоду не находилось смельчаков в рыбацких деревушках, что решались бы выйти в море. А те, кого ненастье всё-таки застигло на промысле, спешили укрыться на берегу и переждать. Старый рыбак не успел вернутся до непогоды. Теперь же искал место, где можно выбраться на берег и вытащить лодку. И вдруг, заплыв за узкий и длинный скальный мыс, увидел крошечную бухту, словно следом от кинжала врезающуюся в берег.А там, у скал, в наступающей вечерней мгле померещился ему слабый отблеск живого огня. Вначале не поверил он старческим глазам своим, давно утратившим былую зоркость. Но, оказавшись на каменистой отмели, разглядел впереди что-то, с виду похожее то ли на плохонькое жилище, то ли на странный курган, то ли и вовсе на простое нагромождение камней и мусора, выброшенного морем. Огонь же рыбаку не привиделся. Его свет несмело пробивался в узкое отверстие на боку сооружения. Это оказалось всё-таки жилищем. Странным, ненадёжным, грубо и кое-как сложенным, но домом. А отверстие то, по всей видимости, выполняло роль то ли окна, то ли дымохода, то ли и того, и другого разом. Внутри было сумрачно и тесно. Плясали по стенам неверные тени от пламени, ровно и жарко горевшего в простеньком очаге в дальнем конце. У очага, прямо на утоптанном земляном полу, сидел человек. И когда старик подошёл к стене дома и несмело глянул в оконце, казалось, услышал его в шуме надвигающегося шторма, оглянулся. Замер на пару мгновений, изучая нежданного гостя. После негромко произнёс, как-то странно выговаривая слова, будто давно не говорил ни с кем на этом языке. — Что стоишь на пороге? Проходи. Скоро буря придёт. Старик помедлил в растерянности. Но уже отчётливо воющий в скалах ветер был явным предвестником обещанной незнакомцем бури. В жилище, как ни странно, оказалось довольно тепло, а пахло дымом, нагретым камнем и сухими травами. Незнакомец вновь пристально смотрел в огонь, словно не замечая присевшего рядом гостя. Левой рукой как-то неловко перебирал струны положенной на колени лютни. Правую же прятал в складки одежды. Молчал. Старик тоже ничего не говорил из вежливости, чтобы не докучать хозяину дома, впустившему его к своему очагу и давшему крышу над головой на эту ночь. Вместе с тем гость изучал его взглядом, стараясь делать это неназойливо и осторожно. Сначала принял за сородича своего, только из тех, что уплыли на западный остров в конце прошлого отсчёта лет. Потом пригляделся внимательнее… И, не сдержав удивления, ахнул. Хозяин домика обернулся к нему, глянул вопросительно. — Так ты ж не человек… Ты ж из эльфов… Верно? — старику ничего не оставалось, как спросить открыто. Предполагаемый эльф помедлил с пару минут, словно бы раздумывая. Потом медленно кивнул и усмехнулся. — Верно. А что выгляжу не как прочие, да сижу тут, рядом с тобой, так это уже моё дело, и говорить с тобой о нём я не стану. Рыбак был не глуп, потому ни о чём таком спрашивать и не стал. И вспомнил он вдруг россказни стариков своей деревни, что слышал ещё будучи мальчонкой чуть выше обеденного стола ростом. А говорили деды, что их деды рассказывали, что поведали уже их деды, о странном путнике, что иногда показывался на побережье вдалеке от нахоженых троп, поселений и любопытных глаз. Говорили, что был он из эльфов, что зовут себя нолдор. То ли изгнанник, то ли отшельник, то ли беглец, то ли ещё кто, не разберёшь этих эльфов… Появлялся он всегда внезапно, словно возникал из вечерних теней или утреннего тумана. И вовсе бы его принимали за морок или призрака, если бы не голос. Он разносился над побережьем, звенел в камнях, шуршал в прибое, налетал порывами словно ветер. И слышались людям песни. Слов понять было нельзя, но сердце всё равно сжималось от тоски, боли и потери, от пустоты, разочарования, вины и скорби. От обречённости и безнадёжности. Но это были лишь отголоски странных, чуждых и чужих людям песен. Никому ещё не удалось приблизиться и послушать их, стоя или идя по берегу рядом с певцом. А ещё вспомнил старый рыбак о том, что ни он, ни его отец, ни дед уже не слыхали о появлениях странного эльфийского менестреля у кромки моря. Только поговаривали, что сгинул наверное, или к своим вернулся. Но нет, сидит вот, только руку протяни и коснёшься, молчит да в огонь смотрит, будто видит там что-то неведомое и непонятное. — Ты ведь не поёшь больше? — наконец спросил старик, чтобы нарушить тяжёлое молчание, повисшее в домике. — Изредка, — отозвался эльф. — То, что хотел, я уже спел. Прочее же ни к чему, да и не для кого. Кроме моря. И вдруг он улыбнулся. Странно так, одними губами, а взгляд остался прежним. Даже к собеседнику не обернулся, словно того и не было рядом, а говорил он то ли с самим собой, то ли с тенью из глубин своей памяти. И вдруг заговорил, обращаясь по-прежнему скорее к очагу перед собой нежели к гостю. — Время идёт. Годы проносятся мимо. А песни заканчиваются. Боль памяти стихает, хоть и не уходит, сворачивается где-то в самой глубине колким, холодным клубком. Воспоминания блекнут и приходят теперь лишь во снах. А жизнь… Глупо умирать, оставшись в живых даже тогда, когда не должен был. Теперь я больше не пою у моря. Но жить рядом с ним… Так спокойнее, — и вдруг, почти без перехода, вскинув на рыбака взгляд серых глаз. — Ночь будет долгой, а буря не уляжется до утра. Так что ты успеешь отдохнуть и поспать прежде, чем вновь выходить в море и возвращаться домой. И только тут старик догадался оглядеть маленькое жилище. Но обнаружил лишь одну лежанку, кажущуюся узковатой даже для одного. — А ты как же? — ему неловко было оставлять хозяина дома без кровати и отдыха. И без того явился без приглашения, вопросы вот задаёт… — Мне ни к чему, — отозвался эльф, вновь замерший со взглядом, устремлённым в огонь. — Сегодня ночь памяти. Старик не понял, но переспрашивать и уточнять не стал. Лишь покачал головой и перебрался на лежанку. И сразу же будто только и дожидался того, на него упал мягким покрывалом сон. …И снилось ему, как слышит он звенящую мелодию лютни и голос, поющий на неизвестном языке что-то пронзительно-светлое, но до боли печальное. Он спал до рассвета. А когда открыл глаза, то домик был пуст. Огонь в очаге потух, а ночного певца рядом не было. Словно померещился он старику от усталости. И лишь море да бухта, лишь маленький домик из прибрежных валунов и мусора. Лишь странные, зыбкие и еле уловимые отзвуки удивительной песни на неведомом языке…