Я не психопат...

      С момента долгожданного воссоединения сестер минул уже месяц, но Принцесса Луна все еще чувствовала себя чужестранкой в собственном королевстве. Мир изменился за тысячелетие ее изгнания, став чужим и непонятным. Единственной ее опорой, единственным светом в этом хаосе оставалась Селестия. Старшая сестра совершила неслыханное – взяла отпуск. Настоящий, долгий отпуск. Селестия не позволяла себе подобной роскоши… Никогда? Казалось, сама мысль об отдыхе была для нее кощунственной за все века ее правления. Но ради Луны, ради их хрупкого, только начавшего залечиваться родства, она решилась.       И, казалось бы, процесс пошел. Сестры неразлучны. Они бродили по залам Кантерлотского дворца, гуляли в садах, восстанавливая утраченные нити общения, пытаясь растворить вековую неловкость в простом присутствии друг друга. Но за пределами их двора Луну ждал холод. Обычные пони шарахались от нее, как от призрака, боялись поднять глаза на ее звездную гриву, вглядеться в ее ночное сияние. Без ослепительного присутствия Ее Светлейшества Принцессы Селестии, многие, наверное, разбежались бы с криком ужаса при одном ее появлении. Скоро должна прибыть Ночная Гвардия, верные стражи минувших эпох, и Луна знала – они не станут бояться своей Повелительницы. С их помощью адаптация могла бы идти быстрее… если бы не Она. Не эта каменная пакость, не статуя Дискордова Лиса! Если бы Солнцежо… Солнцекру… Селедка… если бы Селестия знала, как сильно ее Лулу терзает вид этого истукана, она бы сама испепелила его в прах одним взмахом крыла!       Конечно, Лис пугал многих пони. Разум твердил, что это всего лишь камень, но древний страх перед клыкастой пастью и цепкими когтями был сильнее логики. А вот Селестия… Селестия находила в нем странное утешение. Порой, в глухие ночные часы, когда даже звезды казались слишком шумными свидетелями, она приходила к подножию статуи. Садилась на прохладную траву и… говорила. Изливала все, что копилось за день, за век, за тысячелетие. Камнелицый Лис был идеальным слушателем: вечно молчалив, никогда не перебивал, не осуждал и, казалось, безмолвно поддерживал. Сколько раз, выговорившись ему, она находила верное решение, избегая поспешных, губительных шагов! Быть может, вся нынешняя Эквестрия, ее мир и процветание, держатся на фундаменте этих полуночных исповедей камню? Селестия чувствовала в нем… друга. Как бы дико это ни прозвучало. И эта тайна оставалась лишь между нею и безмолвным изваянием.       Почему именно сюда? Может, потому что здесь, под сенью каменных когтей, глядя вверх на бесчисленные огоньки ее Луны и звезд, она могла представить иное будущее. Представить, как они с Луной лежат рядышком на траве, плечом к плечу, любуясь их общим творением – небосводом, где сплетались Солнце и Луна.       Конечно, Селестия могла найти иной выход. Живых? Но жизни смертных столь мимолетны… Да и смог бы кто из них так слушать и хранить ее вечные тайны? Статуи пони? Нет, она не желала обременять даже каменные подобия своих маленьких подданных своими не маленькими заботами. Статуи иных рас? Перед ними – тем более. Сам Дискорд?.. Мысль была абсурдна до смешного. Статуя самого хаоса – последнее место, где Селестия искала бы покоя. А этот Лис… Он словно ждал ее, когда она искала место для возведения замка, таинственный и одинокий посреди пустоши.       Никто не ведал, чье копыто высекло его и зачем. Общее мнение сводилось к одному: мастером был безумный гений. Передать в камне каждую шерстинку на могучей спине, каждую тончайшую травинку на пьедестале, каждый цветочек, его ярость, оскал… такое не под силу никому. Даже величайшие художники, создавая шедевры, не погружались в такую пугающую детализацию. А рисовать на холсте – куда проще, чем ваять подобное из гранита.       Но что бы там ни было, как бы ни была дорога Селестии память о ее безмолвном «Друге», если его существование причиняет боль младшей сестре – она его уничтожит. Без колебаний.

***

      — Я дома! — громко объявил я, с трудом запирая за собой скрипучую дверь и сбрасывая рюкзак, от которого пахло пылью и городом.       — Э-хе-хе-хе-хе-хе! — Радостный, почти истеричный визг огласил прихожую. Рыжий комочек метнулся к моим ногам, кружась как волчок. За старания – порция заветной курочки из пакета.       Понимая, что подписчикам приелись одни лишь портреты моего лисьего сокровища, я снова взял за правило бродить по городу, выискивая интересные фоны. Реакция в сети была… сдержанной. "Опять урбанистика?", "Хочу больше Кьюби!" – но баланс нужен.       Честно? Я и забыл, каково это – возвращаться в место, где тебя ждут. Теперь, после месяца совместного существования, мысль о пустой, тихой квартире казалась ледяным кошмаром.       А лисенок… Она уже и не лисенок вовсе. Подросла, вытянулась, стала настоящей, хоть и некрупной, лисой. Скорость ее взросления поражала – казалось, еще вчера она помещалась на ладони.       Разложив фотокамеру и трофеи городской охоты (пару интересных ракурсов старой водонапорки), я озадачился поиском правого тапка. Левый мирно пылился у дивана, а его пара словно испарилась. Виновница, как водится, нашлась быстро. Кьюби, засунув голову в тапок, с важным видом ползала по линолеуму, издавая глухое урчание. Розовые когти – мое недавнее "дизайнерское решение" (спасибо стойкому лаку для ногтей) – весело царапали пол, оставляя едва заметные следы. Подписчики оценили гламурный штрих.       Перекусив на скорую руку бутербродом, я уселся за планшет. Отбирать у Кьюби её "домик" не стал – пусть потешается. Погрузился в работу с головой. Линии, свет, тени… Очнулся лишь когда за окном давно стемнело, а цифры на часах бесстрастно показывали час ночи. Восемь часов… как один миг. А работа? Готова едва наполовину. Сидел бы и дальше, если бы не вой сирены, разрезавший ночную тишину.       Подойдя к окну, я увидел "скорую", резко остановившуюся у нашего подъезда. Санитары, ловко выгрузив носилки, скрылись за дверью. Сорок секунд – и я услышал их тяжелое дыхание и стук каблуков прямо за своей стеной. Сорок секунд до десятого этажа! Лифт-то не работал уже полгода!       Проклиная древний замок, который после пяти минут борьбы все же поддался, я вышел на лестничную площадку.       — Что случилось? — спросил я, запыхавшись больше них.       — Ирина… Инфаркт, — коротко бросил один из медиков, поправляя носилки, на которых лежало маленькое, безжизненно-бледное тельце моей соседки. — Позвонила, сказала, что чувствует, будто сейчас случится инфаркт.       Бабка Ирина… Частый гость я у нее. Помогал с тяжелыми сумками, чинил капающий кран, сбрасывал снег с балкона зимой. Единственный внук навещал раз в год, недолго оставался, и снова исчезал в своих делах. Опора ей – мы, соседи.       — Сделайте все возможное, пожалуйста… — глухо попросил я, глядя вслед уносимым носилкам. Дверь захлопнулась легче, чем открылась – параноидальный замок сработал как надо. Умывшись ледяной водой, чтобы смыть липкий ужас, и совершив ночные ритуалы, я подхватил сонно моргающую Кьюби. С недавних пор она стала моей живой, теплой и невероятно пушистой "игрушкой" для сна.

***

      Я сидел в типичной, словно сошедшей с экрана дешевого детектива, комнате для допросов. Холодный металл стола леденил локти, тяжелые наручники натирали запястья. Напротив, залитый желтым светом лампы, сидел седой старик с глазами, как трещины во льду. Он долго, нудно молчал, изучая меня, будто редкий экспонат, потом вдруг спросил голосом, скрипучим, как несмазанная дверь:       — Хотите сказку?       — Что? — я поморщился, пытаясь пошевелить онемевшими руками. — Где я? Почему я здесь?       — Раз хотите, то я начну, — проигнорировал он мои вопросы, будто их и не было.       Прекрасный летний день. Вы обнаруживаете странного дворянина, который усердно, с каким-то маниакальным упоением, чистит вашу печь. Интересно. И, что еще хуже, делает это на глазах у ваших друзей. Вы вежливо попросили его прекратить, но ему, кажется, доставляет дикое удовольствие видеть, как вы краснеете от неловкости. Вы позвали мать. Дворянин заметил это, запаниковал, соскользнул с подставки и, пытаясь сбежать, угодил прямиком в капкан для волков. Он корчится в агонии, молит о помощи. Вы, движимые то ли жалостью, то ли любопытством, несете его в укромное местечко за сараем – может, съесть? Но тут на вас налетает отец. Он лукаво щурится: "Отдай мне дворянина, сынок, а я тебе дам сладкий рулет". Вы возмущенно кричите, что он – вор. Как ни странно, никто вокруг словно слеп – ни друзья, ни мать не видят истекающего кровью аристократа у ваших ног. А крови уже лужица... Жить ему, считай, минуты. Отец, потирая руки, предлагает: "Давай почистим его вместе?" И вы, словно завороженные, бредете в темную, пропахшую сеном и потом конюшню. Но тут налетает шайка: какой-то зубастый зверь на двух лапах и три парня вашего возраста. Главарь, щеголь в заляпанном камзоле, тычет вам в лицо: "Отдавай дворянина и рулет, а то морду набьем и заберем сами!" Ваш отец зовет стражу. Шайка орет что-то про "те-ле-па-тов". Главарь шайки ловко швыряет кошелек капитану стражников: "Идите пропейте его, да обсудите покрепче его мамашу, бл*ть!" Вас переполняет жгучая, слепая ненависть. Вы и отец остаетесь одни посреди внезапно опустевшего двора. Что вы будете делать?       — Э? — я тупо уставился на старика, пытаясь переварить этот бред.       Главарь шайки дает вам пи*ды. А ваш отец услужливо протягивает ему сладкий рулет. Вы в ярости. Пока главарь шайки "работает" над вами, толпа за его спиной – эти мерзкие телепаты, пекарь, торговец, вор и даже сама тень государства – с видимым удовольствием наблюдает, как вас чистят ху**и.       Старик замолчал, потом с довольной улыбкой заключил:       Прекрасный летний день. Вот и конец. Что ща пиз*ец? И теперь в местной таверне главная тема – как вас в****** телепаты.       — Замечательно, — процедил я сквозь оцепенение, чувствуя, как нарастает абсурдная ярость. Но грохот, оглушительный, как взрыв, и резкий толчок вырвали меня из кошмара.       Я вскочил на кровати, сердце колотилось как бешеное, глаза лихорадочно метались по знакомой комнате, выхватывая очертания мебели в предрассветном сумраке.       Сон. Просто сон. Облегченный вздох застрял в горле, перекрытый едким, тошнотворным запахом гари. С улицы донеслись крики, сливающиеся в тревожный гул. Пожар?!       Быстро, на автомате, натянул джинсы и свитер, сунул в карман паспорт и кошелек. Кьюби, на удивление, не металась, а жалась к моим ногам, настороженно принюхиваясь. Решил проверить, на месте ли планшет – ценная вещь. Потянулся к выключателю...       Удар. Не звук – физический удар в грудь. Я отлетел к противоположной стене, ударившись спиной. В ушах – пронзительный, сводящий с ума писк. Мир кувыркался, теряя верх и низ. Я лежал, задыхаясь, пытаясь понять, где я. Жар. Нестерпимый жар обдавал лицо.       С трудом подняв голову, я увидел, что кухни больше не существовало. Там, где была стена с окном, зияла черная дыра, обрамленная пляшущими языками пламени. Огонь уже пожирал мебель, лизал потолок, и я с идиотской ясностью понял: обои горят потрясающе хорошо. Газ? Неужели снова забыл?!       Резкая боль в ноге вырвала меня из ступора. Кьюби впилась клыками, таща меня прочь. Осознание нахлынуло ледяной волной. Спасать вещи? Бессмысленно. Огонь бушевал повсюду, жар становился физически невыносимым, едкий, колючий дым заполнял легкие, вызывая спазматический кашель. Главное – выжить самому и вытащить лисичку.       Я рванул к выходу, пригнувшись к полу, где дыма было чуть меньше. Кьюби метнулась следом. Еще один взрыв – где-то рядом, за стеной соседней квартиры. Оглушительный грохот, стена содрогнулась, осыпаясь штукатуркой. Пламя ревело с новой силой, дым сгущался до черноты, превращаясь в удушливую пелену. Время сжималось до секунд. Угарный газ туманил сознание, мысли путались. Умру я – сгорит и он. Должен... дойти...       Дверь. Вот она. Я судорожно сунул ключ в ненавистный замок. Повернул. Никак! Левой рукой изо всех сил потянул ручку на себя, пытаясь разгрузить механизм, правой – давил на ключ. Раз! Два! Три!       Кляк!       Холодная металлическая щепка больно впилась в ладонь. Я тупо смотрел на обломок ключа у себя в руке, потом на замок, где торчал второй обломок. Навсегда. Теперь даже щипцами не вытащить. Путь отрезан. Опустив взгляд, я увидел Кьюби. Ее огромные, обычно лукавые глаза были полны чистого, животного ужаса. Она поняла.       Дым валил клубами, заполняя последние уголки прихожей, несмотря на зияющую дыру в кухне. Огонь подбирался, пожирая дверной косяк, жаля лицо жаром. Снизу, наконец, донесся вой пожарных сирен. Слишком поздно.       Я опустился на пол, прижав к себе дрожащую, как в лихорадке, лису. Она жалась всем телом, ища спасения. Это было все, что я мог. Спасти её? Ни одной мысли в ватной голове. Огонь добрался до моей одежды. Резкая, обжигающая боль пронзила ногу, потом руку. Я закричал, неосознанно сжимая Кьюби в объятиях. Она впилась клыками мне в руку – защитная реакция. Но эта боль была ничто перед агонией огня, пожирающего кожу. Ирония... Выжил в цунами... Сгорю в собственной квартире...       Горло сжало, крик превратился в хрип. Я не знаю, сколько это длилось. Секунды? Вечность? Потом боль начала отступать. Жар. Дым. Рев пламени. Крики с улицы. Все это растворилось в нарастающем гуле, похожем на шум прибоя. Осталась только всепоглощающая, бессильная ярость. Ярость на хлипкие дома, на людей, на стихию, на весь нелепый, жестокий мир. Она заполнила все.       А потом... появилось новое ощущение. Будто я упал в только что замешанный, тягучий бетон. И он начал стремительно, неумолимо твердеть, сковывая, сжимая, замуровывая.       Отлично. К боли и огню добавилась клаустрофобия... – промелькнула последняя, отстраненная мысль, прежде чем сознание поглотила холодная, каменная теснота.