Солнце с Востока

В пустыне не бывает случайных встреч. Или ты находишь воду, или становишься водой для другого. А тот, кто попытается отнять чужой родник, обречён пить из него лишь кровь.

☽☽☽

Гибкие пальцы пробежали по клавиатуре, перескакивая с одной клавиши на другую, выстукивая четкий ритм. Через приоткрытую створку панорамного окна, за которой буйствовало ослепительное дубайское солнце, врывался легкий, обжигающе горячий ветерок с пустыни, трепля края разбросанных по стеклянной столешнице бумаг, своим шелестом сливаясь с клавиатурной симфонией. Действие развернулось на одном из верхних этажей небоскреба Skyplane — авиастроительной компании в Дубае, которой управлял Хосок. Кабинет альфы был просторный, в выдержанных дорогих тонах бетона, стекла и светлого дуба. Контрастом на его фоне выделялись лишь два чёрных кожаных кресла у входа, массивный Т-образный стол и строгие стулья. Помимо Хосока, поглощенного экраном, в кабинете находились еще трое альф. Намджун, который склонившись над кипой накладных, искал в них ту нестыковку, которая могла бы стать ключом ко всем их бедам. Мустафа, сидя напротив Хосока, уткнулся в экран ноутбука. А Сари Исмаил сидел, откинувшись на спинку стула, и вертел в длинных и гибких пальцах карандаш, время от времени отбивая им нервную, назойливую дробь по столешнице, тёмными глазами скользя по присутствующим. А рядом стояло четвертое кресла, которое пустовало, в очередной раз доказывая, что правила для Чонгука не более чем формальность, и он, казалось, снова пренебрёг понятием пунктуальности.  Здесь, в этой высотной клетке с видом на весь город, должны были научиться сосуществовать хищники с разным окрасом, пока их стаи не сольются или не сцепятся в смертельной схватке. — Кажется, нашел, — сказал Хосок, разрывая тишину, не отрывая глаз от монитора. Взгляды тут же устремлись к нему, но Чон продолжал печатать. Мустафа, чьи нервы сдали первыми, вскочил и подошёл к нему, опираясь одной рукой на кресло, другой — на стол, заглянул в экран. — И что там? — У этого пользователя, который авторизовал изменение спецификаций в тот день, неизвестный электронный адрес. Не из корпоративной сети, — Хосок обвёл присутствующих загадочным взглядом. — Думаю, это может помочь. — Как неизвестный адрес может помочь? — вклинился Исмаил, не переставая постукивать карандашом.  — В том-то и дело, что неизвестный, Сари, — подчеркнул Хосок, зная, что альфа уже понял намек. — По крайней мере, мы можем предположить, что это его рук дело, и попытаться выйти на него.  Мустафа бросил на Исмаила уничтожающий взгляд, приказывая заткнуться, и тот, театрально подняв руки в жесте «сдаюсь», замолчал, но улыбка не сошла с его губ. Время тянулось, отсутствие Чонгука в такой день, было больше похоже на пренебрежение. Хосок внутренне сжался, смирившись с мыслью, что ждать младшего брата, поглощённого своим новым, опасным солнцем, бессмысленно. Мустафа сел обратно на свой стул, и не в силах усидеть на месте, начал лихорадочно перебирать бумаги перед собой, отыскивая какой-то отчёт. Не найдя его, взглядом метнулся по столу и зацепился за нужный лист, который был сейчас в руках Исмаила. Не говоря ни слова, он резко выдернул бумагу, пальцами на миг касаясь пальцев другого альфы. Исмаил лишь усмехнулся, медленно скрестив руки на груди. Скука съедала его изнутри, превращаясь в яд. Блуждая взглядом по комнате, наконец прилип к фигуре молчаливого Намджуна. Прошло три тягучих секунды, и этих секунд хватило, чтобы решение созрело. — Эй, Ким Намджун, — позвал Исмаил, не переставая улыбаться своей игривой улыбкой. Тот медленно поднял голову, своим пустым, тёмным взглядом упираясь в альфу напротив. — Мне тут птички напели, что ты и Сокджин разошлись. Это правда? — Какие ещё птички? — в груди Кима закипала ярость, хотя внешне он оставался спокойным.  — Обыкновенные. Певчие, — Исмаил откинулся ещё больше, наслаждаясь моментом.  Мустафа сжал его плечо, пытаясь остудить пыл, а Хосок на секунду прекратил печатать, но это лишь подстегнуло его.  — Ну так что, правда? — настаивал он, наклоняясь вперед.  — Тебя это не касается, — снова опустил взгляд на бумаги Намджун, но буквы поплыли перед глазами, сливаясь в черные, бессмысленные пятна. Со всей своей волей альфа пытался сжать внутреннюю бурю в тиски, вкомкать ее обратно в темный угол груди, где она клокотала кислотной яростью. Он думал о Хосоке, о компании и о том, что один неверный шаг здесь, может стоить им всего. Он должен был быть незыблемым камнем, но камень уже давал трещины. Исмаил почувствовал это, видя, как напряглись широкие плечи Намджуна, как он сжал край бумаги в руке. И Сари было плевать на последствия, Мустафу и его сделки. Ему хотелось вскрыть эту холодную, надменную маску и увидеть, что прячется за ней. — Ещё как касается. Всё, что происходит под нашим общим небом, касается всех, — заговорил снова Исмаил. — И поэтому, Намджун, я тут подумал… Может, мне стоит начать за ним ухаживать? Раз уж он теперь свободен. Вы же были женаты. Ты знаешь его вкусы. Дай совет, как альфа альфе, как его расположить?  Наступила тишина после этих слов. Хосок медленно откинулся в кресле, сцепляя пальцы в замок на столешнице, наблюдая за напряженным другом. Чон знал этого человека и его стальную волю. Эту гордость его, которая оставляла раны. И чудовищную боль. Вмешиваться сейчас значило оскорбить Намджуна ещё больше. Исмаил тоже хорошо изучил Намджуна вдоль и поперек за эти годы, с тех самых пор, когда тот, еще совсем зеленым был в Дубае, и Исмаил, вынужден был ему помогать по приказу свыше. Как же грызла его черная зависть, когда этот кореец, с его молчаливой целеустремленностью и невыносимой честностью, взлетел по карьерной лестнице, обойдя его и, оставив в тени! Теперь он нашел самое уязвимое место, свежую, кровоточащую рану и с наслаждением вонзал в нее палец, прокручивая, разрывал. — А может, просто подойти и напомнить, каково это — быть с настоящим альфой, — усмехнулся, оголяя клыки. — Кстати, какой он в постели? Говорят, внешность обманчива. Тихий снаружи, а внутри огонь. Это правда? Разум Намджуна мгновенно отключился, уступив место ярости, которая жила в нём с тех пор, как он сам всё разрушил, требуя теперь какой-нибудь жертвы. Ким резко вскочил, заставляя стул отлететь назад.  Мустафа лишь успел выкрикнуть: — Сари, довольно! — но было уже поздно.  Намджун со всей силы ударил Исмаила кулаком в лицо, заставив скуловую кость глухо хрустнуть. Сари, не издав ни звука, полетел со стула на паркетный пол. Намджуна это не остановило. Он сел сверху, следующим ударом проходясь в челюсть, затем в живот, затем снова в лицо. Ничего не видел, кроме этого оскаленного, окровавленного лица, ничего не слышал, кроме собственного сердца, выбивающего яростную дробь и запыхавшегося, хриплого дыхания.  — Он мой, сука! Хосок и Мустафа бросились к ним. Мустафа сумел подхватить Исмаила под руки и оттащить в сторону, прижимая его окровавленную, хрипящую голову к своей груди. Хосок же вцепился в Намджуна сзади, обхватив его руками, пытаясь обездвижить.  — Остановись, Намджун! — приказал. — С него хватит.  Пока Намджун бился в его железной хватке, пытаясь высвободиться и добить. Исмаил, по лицу которого струилась алая дорожка из разбитой брови и рассечённой губы, начал смеяться, захлёбываясь собственной кровью. Хосок, не выпуская Намджуна, резко сорвал с полки синюю папку, сунул её в дрожащие руки альфы и, развернув его к двери, грубо вытолкнул в коридор. — Тебе нужно остыть. Разберись с этим, — взглянув на Намджуна в последний раз, захлопнул дверь, отсекая ад, происходивший внутри. Когда дверь закрылась, смех Исмаила оборвался, а в глазах все ещё стоял огонь.  — Значит, не разошлись, — облизал кровавые губы и зашипел от боли. — Сука. Намджун стоял посреди пустынного коридора, прислонившись спиной к холодной стене. Папка безжизненно висела в его руке. Дыхание вырывалось из груди прерывистыми, хриплыми выдохами, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как будто в него вцепились и трясли за горло. В ушах всё ещё звенел тот безумный смех. Перед глазами плясали кровавые брызги. И сквозь всю эту физическую ярость и огонь в жилах, пробивалось осознание, что он проиграл. Проиграл жалкому провокатору, выставив напоказ свою самую большую, гноящуюся рану. И самое страшное то, что в каждой клетке его тела, в каждом нервном окончании, выжженном этой вспышкой, кричало дикое и неистовое чувство собственности. Джин был его. Его болью, ошибкой, наказанием… и потерей. И даже мысль о том, что чьи-то чужие руки или губы могли бы коснуться того, что когда-то принадлежало ему, вызывала такую бурю слепого гнева, что мир вокруг на мгновение терял цвет и смысл. Он ненавидел это в себе. Презирал эту цепкую, тёмную жажду обладания, которая оказалась сильнее всех его принципов, всего его самообладания. Но избавиться от неё было так же невозможно, как отсечь часть собственной плоти. Он не умел делиться. Не хотел. А эта ярость и готовность разорвать на части любого, кто посмеет произнести хоть имя его, была жалким доказательством того, что ничего не закончилось. И не закончится никогда. Альфа сделал глубокий вдох, выровнял дыхание, пока шагал по длинному коридору и остановился у нужной двери.  Намджун без стука распахнул дверь в кабинет Сокджина и на мгновение остановился на пороге. Сидевший за столом Сокджин вздрогнул и поднял голову, усталым взглядом сталкиваясь с горящими и неспокойными глазами альфы. Не говоря ни слова, он лишь медленно отложил ручку, дав понять, что внимание его, пусть и неохотно, принадлежит гостю. Намджун вошел вглубь кабинета и швырнул на стол перед Сокджином синюю папку. — Почитай, — бросил небрежно Намджун и рухнул на стул напротив. — Очень интересное чтиво. Сокджин, не спуская с него настороженного взгляда, медленно потянулся к папке.  — Что это? — спросил он. Намджун молча сидел, уставившись на него неотрывным взглядом, пропитанным собственнической жадностью. Омега опустил глаза и, поборов желание встать, вышвырнуть и папку, и того, кто её принес вон из своего кабинета, раскрыл обложку. На несколько минут в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц и мерным дыханием Намджуна. По мере того как Сокджин погружался в текст, брови его медленно поползли вниз, смыкаясь у переносицы в одну линию. Он листал страницу за страницей, и с каждым новым абзацем, за которым скрывался чудовищный смысл, лицо становилось все бледнее и бледнее. Дойдя до середины документа, он не выдержал и, резко захлопнув папку, поднял глаза на Намджуна, с изумлением и ужасом уставившись на него. — У шейха… была судимость? — сдавленно спросил Сокджин и, снова открыв папку, прошелся по строкам глазами. — За что именно? Что он мог сделать? Намджун лишь медленно откинулся на спинку стула и позволил своим губам растянуться в усмешке.  — Пока неясно, — ответил он и провел рукой по резко очерченному подбородку. — В архивах за две тысячи пятый год информация сильно отредактирована. Но факт остаётся фактом. Он провёл за решёткой три месяца. Даже Хосок об этом не знал.  — Три месяца — это же небольшой срок, — нахмурился Сокджин. — Может, какое-то административное нарушение? — В нашем мире, Джин, — наклонился вперед Намджун, локтями упираясь в стол. — Тюремные сроки — не мера справедливости, а курс, зависящий от толщины кошелька и высоты покровительства. Особенно здесь, в Эмиратах. — пожал плечами. — Иными словами — деньги все решают, — и развел руками.  Сокджин закрыл папку и отодвинул её от себя.  — Как в нашей ситуации, да? — вдруг произнёс он, поднимая глаза. Намджун замер, непроизвольно впиваясь кончиками пальцев в кожу на подлокотниках.  — Ты… о чем? — неестественно ровно прозвучал его голос. — Не притворяйся, что не понял, — Джин встал, опираясь руками о стол. — Деньги. Разве не ты только что с таким знанием дела объяснил мне, что именно они решают все в этом мире? — такие красивые и такие мягкие губы искривились в горькой, некрасивой усмешке. — Ты ведь прекрасно понял, о чём я. Намджун медленно поднялся, лицо стало каменным, только в глазах мелькнуло замешательство.  — Молчишь?  — Хочешь поговорить об этом? — альфа сделал шаг вперёд, чуть сокращая дистанцию между ними.  — Я всего лишь хочу, — Сокджин резко поднял к нему полные слёз глаза, что могли бы выдать всю его уязвимость в этот самый миг, но ему уже было все равно. — чтобы мой сын был рядом со мной. Хотя бы иногда. Чтобы я мог обнять его, услышать, как он смеется. Хоть раз побыть рядом со своим ребенком, как папа. — Соджун и мой сын тоже, — начал было Намджун, но омега резко перебил. — Не смей сравнивать! — с яростью отшвырнул папку, принесенную Намджуном куда-то в угол. — Ты забрал его у меня! Ты, своими деньгами, связями и ложью в суде, отнял у меня моего ребенка! И уже три года не даешь мне видеться с ним! Три года, Намджун! Ты слышишь?! — и резко отвернулся, прикусив изнутри щеку до боли и вкуса крови, пытаясь хоть как-то заглушить подступающие к горлу рыдания. Глаза горели, но не позволил слезам выйти — слишком много их было пролито впустую за эти годы.  Намджун стоял, наблюдая за этой тихой истерикой, и борясь с чувствами внутри. Чувства удовлетворения. Ведь эта боль была доказательством его власти и его контроля над омегой. Ревность. Даже к их общему сыну и к этой любви, которая, как он знал, для Сокджина теперь была единственным светом. И тень тех чувств, что когда-то свели их вместе, теперь уже изуродованные до неузнаваемости собственничеством и обидой.  Альфа медленно подошёл ближе, встал за его спиной, нависая огромной тенью.  — Суд вынес решение, — произнёс тихо у самой макушки омеги. — Ты сам прекрасно знаешь мои условия. Они не изменились. Сокджин опустил руки и выпрямился, не оборачиваясь. — Я не вернусь к тебе. Ни за что. Ни за какие угрозы, — чётко произнёс каждое слово. — Я лучше сгорю в этом аду, который ты устроил, но не позволю тебе снова ко мне прикоснуться. Намджун, выслушав его, усмехнулся и покачал головой. Затем резко развернулся и зашагал к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь, положив руку на холодную металлическую ручку. — Тогда жди ещё три года, — бросил он через плечо безжалостно. — Может, за это время ты поумнеешь. И потянул дверь на себя, но перед тем, как переступить порог, остановился.  — У тебя есть месяц на раздумья. Не упускай свой шанс, Джин. Потому что следующего может и не быть.

Love — Nathan Wagner.

Дверь мягко закрылась за Намджуном. Сокджин остался один посреди опустевшего кабинета. Секунду он просто стоял, недвижимый, будто организм сознательно отказывался понимать, что только что произошло. А потом тело сдалось и из груди вырвался глухой и сдавленный стон. Кулаки в бессильной ярости опустились на стол, один раз, другой, с такой силой, что бумаги, лежавшие и без того в беспорядке, полетели на пол, рассыпаясь. А потом силы его окончательно покинули, и он медленно сполз по краю стола на холодный пол, прижимая ладони к горящему от стыда, горя и беспомощности лицу, наконец позволяя себе разрыдаться. Сдавленные, раздирающие рыдания сотрясали его хрупкое тело, эхом отдаваясь в пустом, бездушном пространстве кабинета, залитого равнодушным светом неоновых ламп и окрашенного в цвета безнадежности и восточной ночи, медленно опускавшейся за огромными окнами. Перед внутренним взором омеги, сквозь пелену слез, поплыли образы, как осколки стекла, режущие каждый раз, когда он к ним прикасался. Вот он собирает вещи, радостный, звонит родителям и сообщает, что скоро приедет к ним, что очень соскучился. Но в этот момент сильная рука альфы хватает его за талию и прижимает к стене. Намджун впивается в губы омеги жадным, влажным поцелуем. Дыхание учащается, взглядом умоляюще заглядывает в глаза Джину, просит остаться хотя бы на один день. Омега отнекивается, бормочет, что уже скоро приедет. Альфа вздыхает, но помогает ему собрать вещи и отвозит до ближайшей станции метро. Молодожёны ещё долго стоят в обнимку, пока наконец не объявляют, что поезд в Анян отправляется. Джин уезжает, а Намджун обещает, что будет ждать. С того дня прошло три года, но Джин до сих пор помнит это время с болезненной чёткостью. Время, когда они только поженились и казались самыми счастливыми на свете. Жаль, что у родителей омеги не вышло задержаться подольше после свадьбы, разделить с единственным сыном его радость. Но ровно через месяц после торжества Джин взял билет до Аняна — родного города, в котором родился и прожил почти всю жизнь. Родители встретили омегу с распростёртыми объятиями, лица их светились от счастья. Джин провёл целый день в кругу семьи, а под вечер вышел на террасу, опустился в маленькое кресло и затих, наблюдая, как солнце медленно тонет за горизонтом. Весь оставшийся вечер он говорил с Намджуном — о пустяках, о важном, обо всём на свете. После двухнедельного «отпуска» в родительском доме Джину стало плохо — его начало тошнить почти каждое утро, аппетит пропал, и он потерял пару килограммов. Обеспокоенные родители вызвали врача на дом, а после отвезли сына в больницу, где им сообщили радостные новости о том, что омега носит ребёнка. В тот же вечер, счастливый и взволнованный, Сокджин позвонил Намджуну — но ответа не было. Он набирал номер снова, и снова, и снова… Телефон молчал все два часа, пока омега не отложил его в сторону с тяжёлым вздохом. Лишь на следующий день альфа перезвонил, объясняя, что засиделся на работе, приехал поздно и сразу уснул, а звонки пропустил — телефон был на беззвучном. Джин кое-как успокоился, но решил пока не говорить о самом главном. Пусть это станет сюрпризом. Лучше приехать лично, увидеть его реакцию, вдохнуть его запах, когда он обнимет его в порыве радости. Омега чувствовал себя счастливее, чем когда-либо, и был уверен, что не ошибся в выборе. Каждая клеточка его тела знала, что он любим. Так и должно быть. Так и было. Ранним утром, стоя на пороге их общей квартиры, Джин задержал дыхание. Рука потянулась к дверному звонку, когда в голове проносились мысли: Каким будет его лицо? Как он обнимет его, когда узнает? Он улыбнулся своим мыслям и открыл дверь ключом, по привычке запирая её за собой. Оставив сумку с вещами в гостиной, сразу направился в спальню — муж наверняка ещё спит, отсыпаясь после тяжёлой рабочей недели в свои законные выходные. Пальцы дрожали на ручке, когда он открывал дверь… и весь мир вдруг останавливается в беззвучном крике. Намджун, его Намджун, стоял спиной к двери, впопыхах натягивая брюки. А рядом, на краю их кровати, сидел… мальчишка. Совсем юный омега, лет восемнадцати, не больше. Его голые плечи бледно светились в луче утреннего солнца, пробивавшегося сквозь щель в шторах, а трясущиеся руки торопливо натягивали на них джинсовую куртку. В комнате висел тяжелый, сладковато-похмельный запах чужого омеги и его альфы, смешанный с алкогольной перегариной. Глаза Сокджина широко раскрылись, взгляд метнулся по комнате, цепляясь за складки дорогих штор, за пылинки, танцующие в солнечном луче, за узор на ковре — куда угодно, только не на эту кошмарную картину. Дыхание перехватило, сердце забилось с такой бешеной, хаотичной частотой, что в висках застучало, и по спине пробежала волна леденящего холода, сменившаяся приступом жгучего, стыдливого жара. Губы беспомощно задвигались, пытаясь сформировать хоть какой-то звук, но язык прилип к небу. — Ты не говорил, что приезжаешь сегодня, — прозвучал над самым ухом знакомый, любимый голос, уже без радостного удивления, только напряжение, раздражение, даже… досада?  Намджун приблизился вплотную, и Джин машинально отшагнул назад, натыкаясь на косяк двери. Но все же поднял глаза, и их взгляды встретились. В глазах Намджуна проглядывалась лишь та самая досада, смущение и туман похмелья.  — Это… повод спать с другими? — вырвался шёпот, и он укусил губу, пытаясь сдержать слёзы. — Джин, я могу всё объяснить, — Намджун схватил его руку, притягивая к себе с силой, против которой невозможно было устоять. Джин толкнул альфу в грудь, но его собственные ноги вдруг подкосились. Намджун снова схватил Сокджина за руку, но тот резко вырвал руку, пальцы Намджуна скользнули по его запястью в последней попытке удержать. Слёзы мерцали на ресницах, но так и не упали — он сжал веки, будто мог сдержать боль просто силой воли. — Объяснишь? — неестественно ровно заговорил. — Как объяснишь то, что я увидел? Что это — «рабочая встреча»? Намджун сделал шаг вперёд, накрывая своей тенью Джина, но омега тут же отступил назад, вжимаясь в стену. Альфа застыл, рука беспомощно повисла в воздухе. — Джин… — Не надо. — ладонь резко встала между ними. — Я… я ехал сюда с такой радостью. Хотел сказать… что у нас будет малыш. — взглядом скользнул к дрожащему мальчишке у кровати, и губы искривились в гримасе усмешки и боли. — А ты… ты уже нашёл, с кем его заводить. Намджун побледнел, непроизвольно сжимая руки в кулаки. — Малыш? — повторил шёпотом, будто слово обжигало язык. «Я люблю тебя. Я всегда буду рядом. Никогда не предам». Эти слова теперь звучали как злая насмешка. Воспоминания всплывали перед глазами — их первое свидание, смех в солнечном парке, ночные разговоры под одеялом. Всё это было правдой? Или лишь красивой ложью? Измена. Всего одно слово, но оно разорвало душу на части. Человек, который был его целым миром, предал. В их доме. В их общей постели. Вдруг затихший мальчишка выбежал из комнаты, не выдержав этой сцены. За дверью послышались шаги. Потом — громкий хлопок входной двери. Он ушёл. Всего за пять минут разрушив две жизни. А боль… Она останется навсегда.  Джин сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Кровь смешивалась со слезами. Но эта физическая боль — была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. — Джин… — снова шепнул имя мужа Намджун. — Я не ослышался? У нас будет ребенок? Намджун схватил Джина за руку, резко развернув его лицом к себе, пальцами впился в запястье, оставляя красные отметины. — Выслушай меня, — хрипло прошептал он, но Джин яростно мотал головой, вырываясь. — Не трогай меня! — сорвался омега на крик. И ударил ладонями по груди альфы, отчаянно пытаясь освободиться. Вдруг он остановился, уловив тот сладковатый запах чужого омеги, смешанный с алкогольным и намджуновым. Желудок сжался болезненным спазмом и, резко выкрутившись из захвата, побежал в ванную, спотыкаясь о собственные ноги. Упал на кафель, обхватив унитаз дрожащими руками. Тело выгнулось в мучительных спазмах, но рвало его лишь желчью — желудок давно был пуст. Намджун стоял в дверном проёме, исказившимся виной и растерянностью лицом. — Джин, я… — сделал шаг вперёд. — Не подходи! — омега резко вытер рот тыльной стороной ладони и, поднявшись, сполоснул лицо ледяной водой. В зеркале — отразился незнакомец с мёртвыми глазами. В гостиной Джин резко наклонился, схватил сумку, пальцами нащупали холодный металл обручального кольца и символ их любви со звоном упал на паркет. — Я ухожу, — неестественно спокойно произнёс Джин. — И если ты попробуешь меня остановить, клянусь, я выброшусь из окна. Намджун застыл как вкопанный. Впервые за все годы он видел в этих глазах решимость. Та, что раньше казалась ему милой чертой характера, теперь обернулась смертельным холодом. — Прости, что помешал. — Подожди, чёрт возьми! Намджун бросился вперёд, но дверь уже хлопнула.  В пустой квартире оставался только запах зеленого чая, полная, окончательная тишина… и золотое кольцо, катящееся по полу. Намджун остался один. В пустой квартире, где каждый уголок напоминал о его предательстве. А Сокджин все ещё любил. Любил того, кто разбил его сердце. Проклятие. Резкий и настойчивы звонок телефона, вырвал Сокджина из этого водоворота воспоминаний. Он вздрогнул и медленно поднял голову. Лицо было мокрым и опухшим от слез, а глаза — красными и пустыми. Он потер ладонями щеки, смахивая влагу, встал на ноги, подошел к огромному панорамному окну и распахнул его настежь. Ворвавшийся внутрь прохладный, вечерний воздух с высоты двадцатого этажа был свеж. Омега сделал несколько глубоких и прерывистых вдохов, пытаясь этой внешней прохладой охладить пожар, бушевавший у него внутри. Но огонь слишком глубоко въелся в самое нутро. Он стоял у окна, смотря вниз, на бесконечный поток огней машин и темные силуэты небоскребов, утыкающихся своими вершинами в черное, беззвездное небо Дубая. И снова погрузился в тяжелые, безрадостные думы, а телефон на столе, не получив ответа, замолчал, затем зазвонил снова, тут же растворяясь в гуле города за окном, стал частью этого общего шума и бездушного симфонического оркестра мегаполиса, в котором его личная трагедия была всего лишь тихим, жалобным писком потерянным в бетонных джунглях души. Намджун вышел в коридор и, мигом отшатнувшись от деревянной панели, спиной уперся в прохладную, бездушную стену, позволяя себе тяжело выдохнуть. Еще один взгляд в эти глаза, полные отчаянной ярости, что и привлекла его когда-то, — и он бы сдался. Он бы забыл про все свои планы, про свою железную логику, про эту дурацкую, безумную игру в наказание и возвращение. Он бы упал перед ним на колени прямо здесь, на паркетном полу офисного коридора, и умолял, и клялся, и вывернул бы свою душу наизнанку, лишь бы увидеть в этих глазах не ненависть, а хоть каплю того старого, безоглядного доверия. Но он не мог. Не потому, что гордость не позволяла, а потому что, сдаться сейчас — значило признать свое поражение. Поражение в той войне, которую он сам начал три года назад, забрав у него сына. А Ким Намджун не сдавался. Он либо побеждал, либо сжигал все дотла вместе с собой. И Сокджин знал это. Знал и ненавидел эту безжалостную, хищную целеустремленность, которая когда-то казалась силой, а теперь была его тюремной решеткой. Он оттолкнулся от стены и зашагал прочь. В голове, поверх гула кондиционеров и далекого городского шума, стояли те удушливые рыдания, которые он оставил за той дверью, от которых сводило челюсти и в груди застывал ледяной ком. Он причинил ему боль. Снова. Намеренно. Жестоко. И от этой мысли ему становилось невыносимо плохо, но одновременно где-то в самой глубине, в той черной яме, куда он давно спрятал все свои «слабости», шевелилось удовлетворение, потому что боль — это доказательство того, что он еще не стал для него пустым местом. Что ненависть Сокджина — все та же страсть, только обожженная и искалеченная, но живая. А все живое можно приручить. Или сломать окончательно. Намджун еще не решил, какой из этих путей выберет. Возвращаясь в кабинет Хосока, проходя мимо одной из слегка приоткрытых дверей, он замер. Из щели доносился приглушенный, но отчетливый голос, который произнёс два имени: «Чон Хосок» и «Чон Чонгук». Все внутри Намджуна выключилось, ушло. Он бесшумно отступил на шаг, прижавшись спиной к холодной поверхности стены рядом с дверным косяком, и застыл, прислушиваясь к обрывкам фраз из-за двери. «…да, он уверен, что это не совпадение… вторая партия… нужно сообщить Чонгуку до конца дня…» Голос был знакомым, будто принадлежал одному из менеджеров среднего звена, которого Намджун никогда не выделял из общей массы. Сяо Ли, кажется. Но в интонации не было привычного тона. А какая-то неестественная серьезность, может, даже настороженность. И этот шепот, будто говорящий боялся, что его услышат. «…шейх, конечно, в курсе, но нужно действовать осторожно… Мустафа может…» И стало тихо. Связь прервалась. А может, его заметили? Намджун даже не успел сделать вывод, как чья-то тяжелая, властная рука легла ему на плечо, заставив все мышцы тела напрячься.  — Ким Намджун, — прозвучал прямо за спиной бархатный, насмешливый голос Чонгука. — И чем мы занимаемся в рабочее время? Шпионим? Или просто подслушиваем, как коллеги болтают со своими омежками? Чонгук наклонился и заглянул через его плечо в щель приоткрытой двери, своим любопытный взглядом скользнул по пустующему теперь кабинету, где за столом уже никого не было. С той стороны раздался резкий хлопок — дверь захлопнули, едва не задевая их носы. Намджун медленно сбросил тяжелую ладонь Чонгука со своего плеча, будто стряхивая пыль и выпрямился во весь рост, тёмным и непроницаемым взглядом, встречаясь с насмешливыми глазами младшего Чона. — Тебя уже заждались, — бросил он сухо, и развернулся, чтобы идти дальше по коридору, оставляя Чонгука позади, но чувствуя на своей спине его пристальный, изучающий взгляд. Дойдя до двери кабинета Хосока, остановился, не открывая ее сразу и, повернувшись, уставился прямо в лицо Чонгука, который неспешно догонял его, все с той же беспечной улыбкой на губах. — Чей это кабинет? — спросил Намджун, кивая в сторону той двери, за которой шёл тот странный телефонный разговор, который он не смог разобрать.  Чонгук на мгновение замер, улыбка стала чуть более натянутой и раздражительной, но махнул правой рукой перед самым лицом Намджуна. — Сяо Ли. Теперь он моя правая рука, — произнес он. — Хотел познакомить вас позже. А тебе-то какая, собственно, разница? Ревнуешь к моему новому фавориту? — Просто интересно, — парировал Намджун, не моргнув глазом, выискивая в Чонгуке малейший признак лжи или беспокойства. Чонгук лишь усмехнулся и, ничего не ответив, пожал плечами, жестом показывая на дверь, мол, проходи. Намджун повернулся к двери, положил ладонь на холодную металлическую ручку, но внутри было неспокойно.  Сяо Ли. Правая рука. Шейх. Мустафа. Нужно рассказать Чонгуку.  Короткие фразы складывались в мозаику, и картина, которая начинала проступать, была отнюдь не радужной. Разговор был о его лучшем друге и его беспечном, одержимом младшем брате. Все они были пешками или игроками в этой их игре. А тот, кого он только что оставил плакать на полу,  был единственным, кто оставался его в этом чужом, враждебном мире, даже ненавидя его. Он толкнул дверь, пропуская Чонгука, но разум был далеко. Лицо оставалось серьёзной маской исполнительного директора, но глубоко внутри, в той самой черной яме, рядом с тлеющим углем вины и неутоленной страсти, вспыхнуло новое чувство решимости. Он выяснит, о чем говорил Сяо Ли. Он выяснит, какую игру затеял этот «правая рука» и кто дергает за ниточки. Он разберется с этим, как всегда разбирался со всем, что угрожало тому, что он считал своим. С компанией, Хосоком. И… да, даже с тем, кто его ненавидел. Потому что Сокджин, его боль, проклятие и единственная незаживающая рана. И Ким Намджун не позволит никаким шейхам, никаким Мустафам и никаким праворуким или леворуким подпевалам влезать в его войны и приближаться к тому, что, пусть и ценой взаимного уничтожения, принадлежало только ему.

☽☽☽

— Проходи, — Чимин распахнул дверь квартиры и пропустил Тэхёна внутрь, заходя следом и поворачивая ключ в замке. — Сейчас переоденусь — и поедем. Тэхён молча кивнул, снимая обувь. Они приехали прямиком из клиники. Чимин, как всегда, вызвался подвезти. Но на обратном пути заскочили к нему домой, чтобы переодеться во что-то легкое — ему надо было поехать на рынок. И вот они здесь. Тэхён неспешно побрел за другом, рассеянно озираясь по сторонам. Его давно не было в этой квартире, и за прошедшие месяцы она изменилась, став больше похожей на выставочный зал современного дизайнера.  Одна стена в гостиной была целиком отдана под панорамное окно, за которым вечерний Дубай зажигал свои золотые и сапфировые огни, будто рассыпав у ног целое созвездие. Напротив висела крупноформатная абстрактная картина. Низкий диван из матовой кожи, пара кресел-шаров и стеклянный кофейный стол.  Все было безупречно, стильно и совершенно бездушно. Сам Чимин теперь чаще ночевал у Юсуфа. Хотя на настойчивые предложения альфы переехать к нему насовсем Чимин лишь отмахивался, каждый раз находя новую отговорку. Чимин перебирал вещи в шкафу, недовольно морщась — ни один наряд не казался ему подходящим, хоть Тэхён и уверял, что любая одежда на нем сидит идеально. Но Чимин не был из тех, кого легко уговорить. Внезапно его осенило: — Достань мою любимую рубашку, ту красную атласную, с верхней полки! — он бросил взгляд на Тэхёна, добавляя с легкой ухмылкой: — Она отлично сочетается с моим Порше. Старший подошел к зеркалу, поправляя растрепанные волосы, а Тэхён послушно потянулся к указанной полке, пальцами скользя по прохладной, шелковистой ткани, задевая что-то неожиданно тяжелое и твердое, спрятанное в ее складках. И прежде чем он успел сообразить, что это, предмет выскользнул и рухнул на пол с коротким и приглушенно-металлическим стуком.  Тэхён вздрогнул всем телом и застыл, дыхание застряло в горле комом. Его взгляд медленно опустился вниз. На полу, холодно поблескивая в свете лампы, лежал черный пистолет. Он не мог оторвать глаз от этого предмета и его зловещей и обманчивой простоты. В ушах зазвенела тишина, а в висках застучал нарастающий и пугающий ритм. И тут Чимин стремительно рванулся вперед, присел на корточки, уверенно обхватил пальцами рукоять, пряча за спиной и выпрямился.  Тэхён подняв голову, уставился на него. В его широких и таких ясных голубых глазах плескалась тревога и настоящий ужас, смешанный с полным непониманием. Он смотрел, не в силах вымолвить ни слова, будто язык прилип к нёбу. А Чимин чувствовал, как ему не по себе от взгляда друга. Увидеть этот испуг в глазах Тэхёна — это не то, что он хотел. Он видел, как рушится что-то хрупкое между ними, и не знал вообще, что можно сейчас сказать. — Зачем тебе это? — решил Тэхён наконец заговорить.  — Это… — голос Чимина сначала сорвался, стал хрипловатым, но он с силой выдохнул, заставляя звуки выровняться. — Отцовский. Единственное, что от него осталось, — сделал бесцеремонный шаг к шкафу, сунул пистолет обратно в темноту, за стопку свитеров, туда, где его никто не должен был найти. Тэхён молчал. У него буквально не находилось слов. Его ясный ум был парализован. С одной стороны — неопровержимая правда в словах друга: они оба знали, что такое потеря. С другой — холодный и рациональный страх: пистолет не был семейной реликвией, которую хранят в шкафу с рубашками. Его намеренно спрятали. И Чимин только что солгал. Или… не солгал? В этой неуверенности Тэхён потерялся. Он точно заметил, как дрогнул голос друга при упоминании отца — это была боль. Но он также видел панику в его движениях секунду назад. Что из этого было правдой? Он не мог понять, и от этой неопределенности ему стало не по себе. Они были похожи. Одинаковая рана. Потерять родителей так рано — было невыносимо. Скучать каждый день, ждать, мечтать о встрече… Только у Чимина хоть что-то было от родителей, пусть и такое страшное. А у него — ничего, кроме смутных детских воспоминаний, размытых временем и чужими рассказами. От этой мысли сердце сжалось с новой, острой силой, будто старая рана, которую вдруг грубо потревожили, снова сочилась болью. — Ты не говорил, что твой отец был военным, — бросил Тэхён уже в машине, не отрывая взгляда от мелькающих за тонированным стеклом огней набережной. — Он и не был, — Чимин на секунду отвел глаза от дороги, останавливаясь на красном свете. — Пистолет для самообороны. У него… — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, — много врагов… было. Тэхён медленно повернул голову от окна, тяжелым взглядом упираясь в профиль друга. — Похоже, я не так уж хорошо тебя знаю, — фыркнул Тэхён и отвернулся обратно, будто внезапно заинтересовавшись мелькающими за стеклом улицами. — Может быть, — Чимин пожал плечами, и в уголке его губ играла улыбка. — Ты же не врешь мне? Чимин почувствовал, как по его пальцам, сжимавшим руль, пробежал легкий спазм. Он невольно кинул быстрый взгляд на Тэхёна — и тут же вернул глаза к дороге, когда свет сменился на зеленый. Машина плавно тронулась. — Зачем мне это делать? — ровно сказал он.  — Не знаю, — тихо ответил Тэхён,— Просто… кажется, что вокруг все только и делают, что врут. Обманывают, не доверяют, играют в свои игры. А потом предают. Или их предают. Круг замыкается, и вырваться из него невозможно. Чимин молча сглотнул, но сдавленно хмыкнул.  — У меня нет от тебя секретов, Тэ. И не было. Никогда. — А что насчет пистолета? — спросил Тэхён. — Это что, не секрет? Ты прятал его. Ты… испугался, когда я его нашел. — Я не думал, что это настолько значительно, чтобы рассказывать, — отрезал Чимин, и в его голосе впервые зазвучали нотки раздраженности. — Старая вещь, память, о которой больно вспоминать. Я не ношу его с собой и не хвастаюсь им. Ну есть и есть, — пожал плечами.  — Но мне важно знать, — Тэхён сказал так тихо, что Чимину пришлось на долю секунды прислушаться. — Мне важно знать даже самые… мелкие, казалось бы, детали. Потому что мы друзья. И мне было бы… приятно знать о тебе все, даже если это грустная правда. — Хорошо, — наконец выдохнул Чимин. — Обещаю, что больше ничего не буду скрывать от тебя. Тэхён лишь кивнул, все так же глядя на огоньки за окном, где Дубай сливался в золотую и обманчиво теплую реку. Наконец, красный Порше плавно остановился у ворот огромного особняка семьи Абдалла. Ветер, спускаясь с нагретых за день песков пустыни, шелестел в кронах редких пальм. Тэхён молча вышел из машины. — До завтра, — бросил Чимин, стараясь, чтобы в его голосе звучала беззаботная легкость. Тэхён лишь помахал рукой, уже поворачиваясь к воротам, которые медленно, с тихим скрежетом начали раскрываться перед ним.  Чимин, оставшись один в бьющейся тишине, дал по газам. Ему нужно было успеть на старый рынок, влиться в атмосферу узких улочек, пахнущих специями и духами. Он пообещал Юсуфу ужин, после которого альфа должен был на минуту забыть о делах и власти, закрыть глаза и вспомнить вкус тысячи и одной ночи. Это был его способ быть настоящим, быть тем, кем он, казалось, уже перестал быть. Способ хотя бы на вечер заесть горький привкус сегодняшней лжи сладостью восточных блюд и теплом искренней и невыдуманной заботы. Узкие улочки рынка в старом городе, словно запутанные вены древней деревушки, втянули его в свое бьющееся нутро. В воздухе витали запахи кальянного дыма, смешивающийся с пряной волной корицы, выплывавшей из дверей лавки специй, где холмики порошков — от солнечной куркумы до таинственного черного перца — лежали, словно краски на палитре забытых народов. Где-то впереди мастер выбивал узор на медных прутьях, а его ритм вторил монотонному напеву старика, продающего сладости. Чимин замедлил шаг, позволив этому хаосу омыть его. Здесь, среди этого шума и великолепия, тревожные мысли о пистолете и раненом взгляде Тэхёна отступали, придавленные тяжестью и простотой настоящего момента. Он шел, скользя взглядом по прилавкам, утопающим в изобилии. В медных тазах, отполированных до ослепительного зеркального блеска, перекатывались рубиновые гранаты, каждое зернышко в них казалось каплей застывшего вина. Рядом изумрудные фисташки соседствовали с темными финиками. На гриле шипели, обугливаясь по краям, лепешки, а от них тянуло дразнящим дымком, от которого сразу хотелось есть. Он неспешно покупал пучок зелени у старика-альфы, у молодого омеги — горсть орехов, а у мальчишки-подмастерья из пекарни — хрустящую самсу. С наполненными сумками он наконец свернул с шумной улочки в тихий переулок. И направился к своей Порше, чтобы наконец поехать домой. Омега вызвал лифт, поднялся на нужный этаж, достал ключ из сумки… но дверь оказалась незапертой. «Разве Юсуф вернулся раньше?» — мелькнуло у него в голове, и вошел в квартиру, заглянул в гостиную — никого. «Может, в спальне?» — но вместо этого, сохраняя внешнее спокойствие, он направился на кухню, чтобы оставить пакеты. И тут он заметил боковым зрением тень в углу, у стола и повернул голову.  А там сидел не Юсуф, а Латиф — бывший муж альфы, скрестив руки, глазами скользя по Чимину с ядовитой оценкой, будто взвешивая его на невидимых весах и находя безнадежно легким. — Привет, — спокойно сказал Чимин, ставя пакеты на стол. — Привет, — бросил Латиф, растягивая. — Юсуфа нет, он… — На работе, я знаю, — нагло перебил Латиф Чимина.  Чимин закатил глаза, сделав вид, что эта наглость его лишь забавляет, а не прожигает дыру в самом центре спокойствия. Он принялся раскладывать покупки, будто доказывал, что здесь, на этой кухне, хозяин сейчас он. Эти визиты давно стали частью их жизни. Латиф был человеком, для которого чужие границы ничего не значили. — Ты ему не подходишь, — вдруг произнес Латиф, меняя позу на стуле.  Чимин удивленно поднял брови, потом усмехнулся. — Он сам тебе это сказал? — спросил омега, сохраняя легкую улыбку.  — Нет, но это очевидно, — Латиф откинулся на спинку стула, его взгляд стал еще тяжелее. — Вы — как луна и песок: рядом, но никогда не сливаетесь. — Правда? Настолько заметно? — Чимин скрестил руки на груди, продолжая улыбаться. Спорить с ним было все равно что спорить со стеной. — Забавно. А мне казалось, мы сливаемся вполне неплохо. Он, кажется, тоже такого мнения. Латиф промолчал, встал и вышел в гостиную. Улыбка сползла с лица Чимина, и он оперся о столешницу, опустил голову и глубоко вздохнул, будто пытаясь выдохнуть горечь. — Знаешь, почему он позволяет мне приходить? — раздался вдруг голос из гостиной. — Потому что я — часть его прошлого, которая не исчезает. Я, как шрам, который нельзя стереть. Ты же всего лишь приятное настоящее. А настоящее имеет свойство заканчиваться. Чимин усмехнулся и, взяв нож начал ровно и аккуратно нарезать зелень. — Зато настоящее — реально, — спокойно парировал он, не повышая голоса. — А некоторые шрамы со временем просто белеют и сливаются с кожей. Их даже не видно. В гостиной раздался короткий и сухой смешок. — О, милый, ты так думаешь? — Латиф снова появился в дверном проеме, облокотившись о косяк. — Я был с ним дольше, и знаю каждую его слабость и причину, по которой он не доверяет людям. А что знаешь ты? Только то, каким он бывает на кухне по вечерам? Но это не делает тебя особенным. Это делает тебя удобным. Лезвие ножа на миг замерло, и Чимин поднял свой взгляд на омегу напротив.  — Удобным, — повторил он задумчиво. — А быть гвоздем в ботинке, который мешает идти вперед — это по-твоему лучше? Ты прав, я не знаю его прошлого. Но я вижу, каким он стал. И прошлое, судя по всему, его только тяготит. Наступила резкая тишина. Чимин отвернулся и почувствовал, как взгляд Латифа впивается в его спину. — Будь осторожен с тем, что называешь «тягостью». Иногда именно настоящее не дает ветру унести нас в никуда. И он это понимает. Рано или поздно он это поймет снова. Раздался стук закрывающейся двери. Латиф ушел. Чимин продолжил готовить ужин, и вскоре кухню наполнили ароматы, способные воскресить душу.  К моменту возвращения Юсуфа все было готово. Чимин нервно ходил по кухне, поправлял и без того идеальные приборы, перекладывал салфетки — делал что угодно, лишь бы отвлечься от тяжелого осадка, оставленного визитом Латифа. И Юсуф наконец приехал домой. Он остановился в дверном проеме, скрестив руки на широкой груди, и наблюдал, скользя взглядом по знакомой спине, а на губах играла безмятежная улыбка.  Чимин почувствовал этот взгляд и обернулся, расплываясь в широкой улыбке.  — Мир тебе, — тихо произнес Юсуф, впитывая его образ в себя. — И тебе мир, — ответил Чимин, подходя ближе к альфе.  Юсуф же одним уверенным движением, заключил его в объятия, прижал крепко к себе и закрыл глаза, глубоко вдохнув его аромат лаванды, поцеловал в макушку.  — Я скучал, — прошептал он в его волосы.  Чимин тихим вздохом отозвался, растворяясь в этих объятиях. Казалось, весь накопленный за день холод выходит из него, сменяясь теплом. Пальцы альфы нежно коснулись его подбородка, заставив того поднять голову. Омега улыбнулся ему, и от его улыбки у альфы перехватило дыхание. Он нежно провел по бархатистой щеке Чимина, ощущая, как под его прикосновением та окрашивается в розовый оттенок. Потом наклонился и бережно коснулся его губ своими.  За ужином они болтали обо всем на свете. Юсуф говорил о делах, а Чимин слушал. И в этот момент, откинувшись на спинку стула и наблюдая, как смеется его омега, как он внимательно слушает его, Юсуф знал, что он любит его больше, чем свой следующий вдох. А Чимин любил его той любовью, что была для него одновременно пристанью и самым опасным путешествием. Любил как человека, который показал ему, что такое безопасность без клетки и сила без жестокости. В его присутствии стихали все внутренние демоны.  Но вдруг, Чимин уловил легкий запах Латифа. Он был у Юсуфа на работе. Или… еще хуже. Запах впитался в ткань пиджака альфы, прилип к коже. Чимин на мгновение замер, а вилка в его руке застыла на полпути ко рту. Радость вечера дала тонкую трещину, сквозь которую прокрался тошнотворный осадок. — Латиф приходил к тебе сегодня на работу? — сказал омега тихо, боясь смотреть в глаза альфы и услышать то, что разобьет ему сердце.  — Приходил, — сказал Юсуф так же тихо. — Он надеется, что может вернуть все, как было. Чимин положил вилку и сжал край стола. — Я дал ему понять раз и навсегда, что ничего не изменится, и что в моём сердце уже живет омега, — он посмотрел прямо на Чимина, смягчая свой взгляд, — которого я люблю и уважаю слишком сильно, чтобы позволять прошлому бросать на него хоть малейшую тень, чтобы поступать с ним подло, ставя под сомнение свой же выбор. После этого он просто ушел. На этом все. Внутри Чимина бушевал вихрь стыда за то, что усомнился в этом человеке, который всегда был для него скалой. Грустная и виноватая улыбка тронула его губы, чувствуя себя жалким и неблагодарным. Но потом, собрав всю свою волю, он поднял голову и посмотрел на своего альфу — на этого сильного, мудрого и бесконечно терпеливого мужчину — и шепотом сказал: — Я люблю тебя. — И я тебя люблю.  Юсуф протянул руку через стол, и накрыл ею руку Чимина.  После ужина Чимин взялся за посуду, погрузив руки в теплую, мыльную воду, пытаясь этим самым вернуть какую-то бытовую нормальность. Но нормальности не было. Но вдруг он оказался прижат к прохладной поверхности столешницы всем весом тела Юсуфа. Горячее дыхание альфы обожгло чувствительную кожу его шеи, заставив ее покрыться пупырышками, а губы скользили по этой шее.  Он вцепился в столешницу и запрокинул голову, открывая альфе еще больше нежной кожи. Холодные пальцы Юсуфа, пробравшись под тонкую ткань рубашки, сжали его горячую кожу на боку — и Чимин резко зашипел, схватившись за его запястья. Юсуф грубо развернул его лицом к себе и притянул ближе, так что тот почувствовал всю силу и напряжение его тела, и прошептал прямо в его губы: — Раздевайся. Позже, укутанный в мягкое одеяло, пахнущее ими обоими, Чимин прижался к Юсуфу, ища кожей его тепло, впитывая его, как лекарство. Тот обнял его крепче, прижимая к своей груди, поцеловал в лоб долгим и нежным поцелуем, запустил пальцы в его растрепанные темные волосы, медленно расчесывая их, снова и снова. Каждый раз с Чимином было как в первый, и как в последний. Его затуманенные страстью, но такие ясные в своей преданности глаза. Алые, искусанные до крови губы, шепчущие в пылу только одно имя — «Юсуф» — снова и снова, как мантру. Его гибкое и отзывчивое тело, так прекрасно изгибающееся в такт каждому движению альфы, отдающееся полностью, без остатка и без страха. Все это лишало его воли, разума и памяти. Это превращало его в сущность, состоящую лишь из желания и невероятной, щемящей нежности к источнику этого желания. — Щекотно, — прошептал Чимин сонно, когда пальцы Юсуфа, скользя по одеялу, нашли его обнаженный бок и легонько провели по ребрам. Юсуф хотел Чимина всего. Без остатка. Навсегда. — Я знаю, сейчас не самый романтичный момент, — начал альфа, хрипловатым от недавней страсти и волнения голосом, потянувшись к бесформенной груде одежды на полу, выудив из кармана брюк маленькую бархатную коробочку, протянул ее Чимину, лежащему рядом, и посмотрел ему прямо в глаза. — Будь моим. Чимин застыл, а взгляд его метался от сияющих в темноте глаз Юсуфа к загадочной коробочке в его ладони. Юсуф всегда умел удивлять и выворачивать его мир наизнанку одним жестом. Он был как древняя книга, написанный на языке, который, казалось, знал только Чимин. Но в этот момент он внезапно осознал, что, возможно, не прочитал и половины. — Ты… так предложение мне делаешь? — омега взял коробочку и открыл крышку, а внутри, на черном бархате, лежало изящное кольцо из белого золота. По ободку шла надпись на арабском: قَدَرِي وَسُرُورِ — «Судьба моя и отрада моя». От этого, сердце упало куда-то в пятки, а в горле встал ком. Он поднял глаза на Юсуфа, и в них, помимо изумления, вспыхнула тревога. — Юсуф… ты не думаешь, что мы спешим? — Ты шутишь? — нервно усмехнулся Юсуф, приподнялся на локте, и мягкое, еще секунду назад лицо, стало напряженным. — Два года. Мы вместе уже два года, Чимин. Это много или мало? Я каждый день этих двух лет знал, что ты — конец моего пути. Нет, я не думаю, что мы спешим.  Юсуф произнес эти слова будто разочаровался во всем, что было у них, и Чимин отвернулся, ощущая, как ему тяжело переносить все это. Он натянул на себя рубашку альфы, поднятую с пола, окутываясь знакомым запахом, который сейчас не приносил утешения, а лишь усиливал чувство вины. — Для меня это мало, — выдохнул омега. — Мне безумно приятно, что ты этого хочешь. Ты не представляешь, как, но… — он прикрыл глаза, собираясь с мыслями, — …не заставляй меня. Пожалуйста. Я умоляю. Я люблю тебя, но я еще не готов.  Он увидел, как лицо альфы исказилось от боли и унижения. Юсуф резко откинулся на подушки, а его взгляд стал пустым и остекленевшим. Чимин не выдержал этого взгляда, сорвался с кровати и просто вышел из комнаты, хлопнув дверью от бессилия, оставив альфу наедине с разбитой мечтой и звенящей тишиной. Еще одна мечта, выношенная в тишине души, выплавленная из самых чистых чувств, разбилась о скалы реальности. Она рассыпалась, как песок сквозь пальцы, уносясь в небытие, и не осталось ничего, кроме липкой и колючей пыли на ладонях. Юсуф сидел неподвижно, сжимая в кулаке то самое кольцо. Он сдавливал его, будто хотел вдавить холодный металл в свою плоть, стереть в пыль и уничтожить свидетельство своей глупой надежды. А потом резко вскочил с кровати, и за несколько длинных шагов пересек комнату. Без никаких лишних мыслей, он замахнулся и швырнул кольцо в темноту, в сторону спящего города. Маленькая блестящая точка мелькнула и пропала, будто последняя искра, потушенная ветром. Он отрезал последнюю, тонкую и безумно дорогую нить надежды. Челюсти сжались до хруста, мышцы на скулах болезненно заиграли, а в висках стучал яростный молот, отбивающий такт: отказал, отказал. Внутри все скрутилось в раскаленный докрасна узел, и с каждым вздохом он затягивался туже, перекрывая воздух и сжимая сердце. Все нутро полыхало, словно в печи, где сгорали его уверенность, планы и будущее. А в голове был острый хаос мыслей, как осколки стекла, ранящих изнутри. Все же шло слишком хорошо и слишком идеально. Так в чем же дело? Почему Чимин отказал? Что скрывается за этим «не готов еще»? Страх? Сомнения? Или… кто-то другой? Что он сделал не так? Был недостаточно нежен? Слишком настойчив? Не дал того, что нужно? А любил ли он его на самом деле? Или все это — лишь искусная игра, а Юсуф, снова стал тем глупцом, что поверил в мираж? Вопросы, как ядовитые змеи, шипели и извивались в сознании, кусая изнутри, впрыскивая яд паранойи и боли. Но ответов не было. Или… их искать должен он сам? Докопаться? Заставить? Но как заставить того, кого любишь больше жизни? Юсуф запутался окончательно. Силы, что держали его тело прямым, ушли разом. Сейчас он хотел лишь рухнуть обратно в постель, закрыть глаза и провалиться в небытие сна до следующего восхода. Хоть на миг забыть вкус его губ и горечь его отказа. Но разве одного дня хватит, чтобы стереть эту память с кожи, из подсознания, выжечь из самой души? Кажется, даже вечности будет мало, чтобы забыть его. Кажется, он обрек себя помнить его всегда.

☽☽☽

Тяжесть дня, наполненная усталостью пригвоздила Тэхёна к простыням, и он плюхнулся на кровать, раскинув руки и ноги звёздочкой. Глаза закрылись, слух уловил сдавленный гул города за толстыми стенами и назойливое урчание в собственном желудке. Собрав остатки сил, которые, казалось, просачивались сквозь пальцы после работы, он поднялся, и шлепая босыми ногами по холодному мрамору коридора, побрел в сторону кухни, где царила непривычная, пугающая тишина. Прислугу распустили до заката — раньше обычного. На кухне каждый угол был пропитан знакомыми, навевающими тоску ароматами. Но сейчас это вызывало лишь отвращение, будто предлагало отведать пепла. Измождённая и израненная душа жаждала чего-то горького, как правда, которую никто никогда в этих стенах не смел произносить вслух. Тахир провел нервными пальцами по глянцевым фасадам шкафов, пока не наткнулся на заветную упаковку с миндальным печеньем, забытую на самой верхней полке, в царстве недоступного. Встав на цыпочки, потянулся, но кончики пальцев лишь скользнули по шершавой поверхности упаковки, не в силах зацепить её. К горлу подступило мелкое раздражение и, отшатнувшись, омега намеревался притащить стул, но замер, превратившись в лёд. Прямо перед ним, перекрывая свет из арочного проёма и заполняя собой всё пространство кухни своим тёмным, непроницаемым присутствием, стоял Мустафа. Он медленно вошёл, губы задрожали в тёмной усмешке, глаза скользнули по чужой фигуре, будто наблюдали за забавной, но несколько надоевшей игрушкой. — Что делаешь, милый? — бархатно и низко отозвался альфа, нарушая хрупкое спокойствие Тахира. Тахир подавил вздох, ощущая, как по телу пробегает противный озноб и, резко отвернувшись, демонстративно игнорируя вопрос, потянулся к тяжёлому деревянному стулу, со скрипом, режущим слух, волоча его к шкафу. — Печенье достать хочу, — бросил он сквозь стиснутые зубы, взбираясь на сиденье, чувствуя, как дрожат ноги. — Не мешай. Пальцы, наконец, ухватились за уголок упаковки, с силой стягивая её вниз, прижимая к груди. А когда омега попытался соскочить со стула на пол, то потерял равновесия, и альфа тут же оказался рядом, цепкими руками подхватил, удерживая в воздухе как пушинку. — Осторожнее, разобьешься, — прошептал прямо в волосы, — и кто тогда будет мне светить этими небесными глазами?  — Пусти! — Тэхён дёрнулся, босые ноги беспомощно болтались в воздухе, а сердце колотилось о ребра с бешеной скоростью, смешивая страх с диким возмущением, и упирался ладонями в твёрдую грудь Мустафы, но альфа даже не сдвинулся с места, лишь притянул его чуть ближе, сталкиваясь с ним взглядом. Мустафа медленно и нежно опустил его на пол, но не отступал ни на шаг, находясь совсем близко.  — Одевайся, — произнёс он. — Куда? — сорвалось у Тэхёна, но тут же пожалел, проклиная себя за этот проблеск любопытства и слабости, что заставила его поинтересоваться, вместо того чтобы молча уйти. — Просто сходим кое-куда, — игриво подмигнул альфа. — Давно мы не проводили время наедине. Вспомним старые дни. Тебе понравится. — Нет, мне не нравится. Я не хочу с тобой никуда идти, — выдавил сквозь стиснутые зубы Тахир, и, показательно разорвав упаковку печенья, засунул в рот ломтик, пытаясь не показывать страх, но сладость рассыпалась на языке пеплом. — Я устал, хочу есть и… спать хочу. Оставь меня в покое. Мустафа не ответил, только медленно откинулся, опёршись о столешницу, и принялся изучать омегу жадным взглядом, пальцами отбивая неторопливую дробь по полированной поверхности. — Ты слышал, что я сказал? — уже тверже произнёс Тахир. — Я не пойду. — Я тебя не спрашивал, милый, — тихо ответил Мустафа и бросил беглый взгляд на массивные часы на стене, циферблат которых отсчитывал секунды в такт нарастающей панике Тэхёна. — У тебя пять минут. Надень что-нибудь… попроще. Может, ту голубую рубашку, в которой ты был, когда я приехал просить тебя у твоего отца. Она под цвет твоих глаз. Тэхён стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног, как стены смыкаются вокруг. В груди нарастала буря ярости, унижение и страха. Ему хотелось кричать, швырнуть в это ненавистное лицо упаковку печенья, броситься прочь и, заперевшись, исчезнуть. Но он знал цену этому неповиновению. В памяти всплыли отпечатки грубых пальцев на шее, ледяной взгляд отца и обещание темноты подвала. — Я не надену её. Ты не можешь просто прийти и приказывать мне! — только и смог выдавить из себя Тахир.  — Не могу? — мягко и задумчиво покачав головой, Мустафа выпрямился и сделал неспешный шаг вперёд, снова сокращая и без того ничтожное расстояние. Рука протянулась и с мучительной нежностью прошлась по щеке брата. — Ты забываешься, Тахир. Забываешься, что в этом доме и под этим небом, я могу всё. Особенно когда речь идёт о том, что принадлежит мне. А ты… — рука сползла вниз, к подбородку и задержалась там, слегка приподнимая его голову, заставляя встретить этот бездонный, тёмный взгляд, — ты — моё грядущее. Судьба моя, написанная на этих ладонях. И я устал ждать, пока ты поймешь, что принадлежишь мне.  — Зачем ты это делаешь? — прошептал Тахир, дрогнувшим голосом вываливая всю свою беспомощность. — Чего ты хочешь от меня? Чтобы я боялся тебя? Я тебя не боюсь, Мустафа, — ложь. — Или хочешь, чтобы ненавидел? Я ненавижу тебя. Мустафа, не выпуская омегу и не убирая руки, сделал шаг, заставляя Тахира отступить к стене, и поднял руку выше. Тахир ожидал удара, но альфа лишь провёл рукой по чужим волосам, убирая челку с глаз.  — Я хочу, чтобы ты перестал прятаться от меня и вспомнил, каким был, — сказал он с искренностью, на что Тахир всегда велся. — Хочу, чтобы ты понял, что в этом мире есть место для тебя… рядом со мной. Я устал видеть эту мёртвую тень, в которую ты превращаешься. Одевайся.  Это была ловушка. Сладкий яд, предложенный с видом спасительного антидота.  А Тахир смотрел в эти тёмные глаза, искал в них хоть каплю лжи, но находил лишь непоколебимую убеждённость.  Мустафа верил в то, что говорил. И самое страшное, заставлял поверить в это и Тахира. И Тахир тоже верил. Верил, что это для его же блага. Но от этого становилось только страшнее. — А там… будет еда? — сорвалось у Тэхёна это жалкое и детское уточнение, заставившее его ненавидеть себя в этот миг больше, чем когда-либо. Мустафа мягко улыбнулся. Он достиг цели. Сломил наивную душу этой извращённой нежностью, против которой у Тахира не было защиты. — Всё, что захочешь, — пообещал он ласково. — Всё, что пожелает твоё сердце. Тэхён кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова и, развернувшись, зашагал к выходу из кухни, спиной чувствуя на себе тяжёлый, удовлетворённый взгляд. По пути швырнул смятую упаковку печенья в мусорное ведро.  Теперь они были отравлены этими словами и прикосновениями.  Мустафа остался стоять среди сверкающей кухни, наблюдая, как спина омеги растворяется в коридоре, и чувствуя, как волна удовлетворения накрыла его с головой.  Он снова выиграл.  Играя на тех тонких струнах детской, доверчивой части Тахира, которую так и не смогла до конца убить жестокость мира, и альфа знал куда надавить лучше кого бы то ни было.  Для него Тахир навсегда оставался тем маленьким мальчиком, с сияющими от восторга голубыми глазами, и альфа был готов на всё, чтобы вернуть тот свет, даже если для этого придётся развязать войну с этим миром.  И пусть они больше не дети, пусть между ними выросли горы недомолвок и боли — красная нить, связывающая их судьбы, была прочной. Он чувствовал эту нить, натянутую до предела, готовую вот-вот порваться или, наоборот, намертво сковать их вместе. И он сделает всё, чтобы его голубоглазый ангел наконец перестал вырываться и принял свою судьбу, которую Мустафа уже давно для него решил. Через несколько минут, которые показались вечностью, Тэхён вернулся в кухню, облачённый не в навязанную голубую рубашку, а в простую белую футболку, синие джинсы и чёрный пиджак. Мустафа, облокотившись о мраморную стойку, задержал на нём оценивающий взгляд, медленно скользя от волнистых, небрежно откинутых со лба волос до стоптанных кед, словно сканируя каждый дюйм своей собственности на предмет неповиновения. Кривая и самодовольная улыбка тронула его губы. — Прелесть, — прошептал он, и прежде чем Тахир успел понять, взял его безвольную руку и поднёс к своим губам, влажно и легко касаясь её, обжигая кожу. — Моя робость. Тэхён дёрнулся, вырвал руку, чувствуя, как по коже ползут противные мурашки отвращения, и, не говоря ни слова, стремительно вышел из кухни, оставив в воздухе лишь шлейф своего цветочного запаха. Мустафа не стал его удерживать, лишь тихо усмехнулся про себя, и последовал за ним. Гелендваген плавно тронулся с места, унося их в пасть ночного города. За окном разливался закат, окрашивая стеклянные башни в тона золота, кровавого рубина и угасающего янтаря. Этот вырастающий из песка город, на мгновение затихал, затаив дыхание между дневным зноем и ночным безумием, даря иллюзию покоя, который лишь временная передышка перед бурей. — Заскочим сначала в офис? — ровный и спокойный голос Мустафы нарушил тягостное молчание. Альфа свернул на широкий проспект, ведущий к деловому району. — Нужно передать кое-какие бумаги Хосоку. Сильно не задержимся. — Да, — глухо отозвался Тэхён, не отрываясь от созерцания мелькающих огней, в которых терялось его отражение. — Зачем меня спрашивать? — Просто спросил. Тебе разве не нравится? — Мустафа бросил на него быстрый, искрящийся тёмным весельем взгляд. — Я спрашиваю у тебя разрешения, разве тебе не приятно от этого? Тэхён ничего не ответил, лишь сильнее сжал руки на коленях.  Гелендваген остановился у строгих ворот бизнес-центра, охраняемых безликими людьми в униформе. Тахир, не дожидаясь, пока Мустафа выйдет и обойдёт машину, резко толкнул дверь и вышел, втягивая в лёгкие вечерний воздух. — Я пойду с тобой, — бросил через плечо, направляясь к сияющим стеклянным дверям, игнорируя как вопрос, так и протянутую руку альфы, которая должна была провести его. Мустафа, выходя со своей стороны, на секунду замер, удивлённо посмотрев на захлопнувшуюся дверцу. На лице промелькнула тень раздражения, но она быстро сменилась на привычную уверенность. На губах расцвела усмешка. Пусть идёт. Пусть все видят, с кем он сегодня. Это лишь укрепит то, что и так должно быть очевидно для всех. Они вошли в величественный холл. Альфы в безупречных костюмах и беты с планшетами сначала озарялись почтительными улыбками при виде Мустафы, но, скользнув взглядом на Тэхёна, идущего чуть впереди с опущенной головой, застывали, замешавшись.  Сын шейха Хусейна здесь.  Мустафа, не ускоряя шага, лишь бросил на застывшие фигуры тяжёлый взгляд, словно приказывая забыть то, что они видели. И люди отводили глаза, погружаясь обратно в свои экраны, делая вид, что ничего не произошло. В лифте Мустафа стоял, заложив руки за спину, созерцая профиль Тэхёна, который упорно смотрел на цифры, меняющиеся на табло. На нужном этаже, альфа мягко направил Тэхёна в небольшую переговорную с панорамным видом на вечерний город. — Подожди здесь. Я вернусь через пять минут, не больше, — слегка коснувшись спины Тахира, мягко подтолкнул внутрь. Дверь закрылась, оставив Тахира в полном одиночестве. Он стоял посреди комнаты, ощущая непривычную, давящую пустоту. А потом медленно обошёл её, кончиками пальцев скользнул по глянцевой поверхности стола из чёрного дерева. Он никогда не бывал в таких местах. Всё было чужим. И не было здесь места ни цветам, ни запаху печенья, ни тихому пению у фонтана. Омега прижался лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как внизу зажигаются огни, и в этот момент дверь позади него бесшумно приоткрылась. Тахир не сдвинулся с места, решив, что это вернулся Мустафа. Но запах кориандра, ударивший в сознание, заставил его испуганно обернуться.  В проёме стоял Чонгук, одетый в чёрные брюки и простую серую футболку, в руке держал пакет с логотипом какого-то ресторана, откуда тянулся соблазнительный запах еды. Увидев Тахира, на лице альфы промелькнуло неподдельное удивление.  — Салам, — произнёс он тихо и шагнул внутрь, позволив двери закрыться за спиной. — Какая неожиданная… и прекрасная встреча, — медленная и широкая улыбка тронула губы. — Я… — Тахир попытался что-то сказать, но язык заплетался и отступил на шаг, спиной натыкаясь на холодное стекло. — Я просто жду… — Ждёшь? — Чонгук сделал ещё  один шаг, но не приблизился, соблюдая дистанцию и поставил пакет на стол. — В таких местах обычно деловых контрактов ждут. Такие ценности здесь обычно не оставляют без присмотра. Ты точно не заблудился? Этот шутливый, наглый тон и ненасытность в чужих глазах раздражали Тахира, заставляя судорожно сжать край стола в руках и смущенно отвести взгляд, не смея поднимать его на альфу. Чонгуку нравилось это смущение и хрупкая, беззащитная реакция. — Я… не один, — выдавил Тахир, уставившись в узор на паркете. — Я с Мустафой. Улыбка с лица Чонгука мигом исчезла, сменившись на нервную усмешку. — Вот как. Надеюсь, он не заставит тебя ждать долго.  — Он скоро вернётся, — пробормотал Тахир, всё ещё не в силах поднять взгляд выше ворота футболки Чонгука, а щёки горели. — Рад это слышать, — сделал ещё один, почти незаметный шаг к нему, сокращая пространство. Запах кориандра стал ощутимее. — А то я забеспокоился, увидев тебя здесь одного и подумал, что кто-то с очень плохими манерами осмелился оставить такое сокровище без присмотра. Тахир почувствовал мурашки, ползущие по спине от этих иных, тёплых и колючих одновременно чувств, что переполняли его сейчас, и заставил себя поднять глаза, всего на секунду, встретиться с этим сумрачным, пристальным взглядом. — Я не сокровище, — прошептал он, и прежде чем опустить голову, снова возвращая свое внимание к паркетному узору, заметил маленькую родинку на чужом лице, прямо между переносицей и кончиком носа, чуть уходящую в левую сторону.  Улыбка Чонгука окончательно растаяла, уступив место странной, болезненной серьёзности. — Вот это, — сказал тихо, — самая большая ложь, которую я слышал за сегодня. — Вам не следовало заходить сюда, — проигнорировав его слова, сказал омега. — Почему? — Чонгук наклонил голову набок. — Дверь была не заперта, а я, как ты помнишь, дал слово не переступать границы в метре от тебя. Я их не переступаю. Я просто разговариваю. Разве в ваших правилах запрещено разговаривать с людьми, с которыми случайно оказался в одной комнате? Или для тебя есть особый пункт? Он играл с ним. Каждой фразой заставляя Тахира или защищаться, или раскрываться, но оба варианта были мучительны. — Для меня… есть много пунктов, — сдавленно выдохнул Тэхён. — Уходите, пожалуйста, — заставил себя звучать тверже, и в моменте пришла в голову идея, от которой хоть и сам не был в восторге. — Моему жениху это может не понравиться.  — Ясно, — произнёс Чонгук тихо, а голос потерял ту игривую ноту. — Тогда не буду тебе мешать.  И больше ничего не спрашивая, не переступая границу, которую сам же установил, лишь ещё раз скользнул долгим, прощальным взглядом по его лицу, развернулся, уходя, оставляя после себя в комнате странное, щемящее ощущение упущенной возможности, смешанное с тем же, невыносимо знакомым ароматом кровавых роз, который теперь вступил в противоречие с запахом кориандра. Не успел Тэхён перевести дух, как дверь снова открылась, впуская Мустафу, который сразу же заметил эту лёгкую панику на лице омеги и едва уловимый, чужой запах в воздухе. — Всё, можем ехать, — произнёс он, взглядом скользя к пакету на столе, а потом обратно к Тахиру. — Ты что, не один был? Тахир же, не отвечая, быстро направился к выходу, проскользнув мимо него в коридор. Он чувствовал, что должен уйти отсюда как можно скорее, пока стены не сомкнулись вокруг него окончательно. Но судьба, казалось, издевалась над ним. В конце коридора, у открытой двери кабинета Хосока, стояла группа мужчин. Хосок, что-то обсуждавший с Намджуном, обернулся на звук шагов, оценивающим взглядом встретился с Тахиром, потом перешёл на Мустафу позади него. Намджун лишь вежливо кивнул. А за ними, прислонившись к дверному косяку, со скрещенными на груди руками, стоял Чонгук, уже не улыбаясь, со спокойным, отстраненным лицом, но глаза… Эти тёмные, глубокие, как дикий, непроходимый лес глаза, были прикованы к Тэхёну, не выражая ни капли гнева. Альфа просто смотрел, прожигая Тахира насквозь, от кожи до самых потаённых уголков души, будто видел весь его страх и всё его унизительное положение. — Ладно, мы пошли, до завтра, — стиснув челюсть, коротко кивнул Мустафа и пожал руку Хосока. — До свидания, Тахир! — вдруг, громко, на чистом корейском, бросил вдогонку Чонгук. Уши Тахира мгновенно загорелись постыдным огнём, волна жара хлынула к щекам. Сердце забилось в груди с бешеной силой, выдавая его смятение, стыд и непонятное, запретное волнение. Он не смог даже кивнуть в ответ или поднять глаз. Мустафа, не говоря ни слова, железной хваткой впился рукой в его предплечье, что Тэхён чуть не вскрикнул от боли, и не глядя ни на кого, быстрым шагом поволок его за собой к лифтам, оставив позади молчаливых свидетелей и тот пылающий, неотрывный взгляд, который, казалось, до сих пор жёг спину Тэхёна, оставляя на ней неизгладимый след.

Demons – Jacob Lee.

Через полчаса они уже сидели в любимом ресторане Тэхёна, с низкими диванами и арочными окнами, где он когда-то чувствовал себя почти что в безопасности. Теперь же эти стены, украшенные сложной резьбой по дереву, казались ему лишь продолжением его клетки, а привычный уют — издевательской декорацией. Мустафа, не глядя в меню, отдал официанту ряд быстрых указаний, выбирая блюда, которые, как он «помнил», нравились Тэхёну. Всего лишь ложная заботливость. Как только официант скрылся на кухне, альфа повернулся к омеге. — Как там твоя работа? — взяв в руки бутылку с минеральной водой, наполнил высокий стакан, неотрывным взглядом наблюдая за Тахиром. — В клинике всё спокойно? Никто не беспокоит? Тахир почувствовал, как по позвоночнику прошёлся неприятный холодок. По тону Мустафы было понятно, что он чем-то недоволен.  — Не думаю, что тебя это заинтересует, — ответил он, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Почему же? — наклонился чуть ближе Мустафа, сжав в руках пластиковую бутылку, заставив её издать глухой хруст, а часть воды выплеснуться через край стакана, растекаясь по скатерти тёмным, бесформенным пятном. — Чон Чонгуку, видимо, интересно — раз он находит время заглядывать к тебе на работу. Или, я ошибаюсь? Сердце Тахира упало куда-то вниз, живот скрутило.  — Что? — поднял глаза и увидел в тёмных зрачках альфы искры, разгорающегося огонька. — О чём ты? — Ты думал, я не узнаю? — даже почти с жалостью произнёс альфа.  — При чём тут Чонгук? — Тахир даже не попытался отрицать факт визитов — это было бы смехотворно. Он отрицал саму связь и право Мустафы вкладывать в них этот грязный смысл. — Я не понимаю, о чем ты.  Тахир вдруг вспомнил тот тёмный взгляд в офисе, полный неведомых ему чувств. Он не смотрел на него, как на вещь, и это заставило страх внутри отступить, уступив место бесстрашному отчаянию. Конца всё равно не избежать. — Ты… — гнев перехватил дыхание альфы, заставив вскочить, опрокинув стул с грохотом, ударившись о каменный пол, резко впиться в запястье Тахира, с силой сжимая кости, что хрустнули суставы. Тэхён не успел даже вскрикнуть — его подняли с места и потащили к выходу, игнорируя попытки удержаться, не обращая внимания на шепотки и осуждающие взгляды других посетителей. Мустафа, грубо вышвырнув его из зала ресторана, затолкал в салон Гелендвагена, сам влетел за руль и сорвался с места, оставляя на асфальте чёрные полосы ярости. В салоне чувствовалась надвигающаяся буря. Мустафа резко ослабил галстук, с силой дернув его, расстегнул верхние пуговицы рубашки, обнажив вздувшиеся вены на шее. Он опустил окно, но ворвавшийся поток вечернего воздуха не принёс облегчения, а лишь раздул пламя его бешенства. Тэхён сидел, прижавшись к дверце, тело его сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Слёзы текли по щекам беззвучно, оставляя солёные дорожки, пальцы судорожно теребили запястье, на котором уже проступали багровые отпечатки пальцев. Он боялся. Боялся молчаливого, напряжённого безумия, исходящего от альфы, боялся неизвестности пункта назначения. Но ещё больше он боялся того, что в этой тишине рождалась внутри него самого тихая, беззвучная ярость. Гелендваген с ревом свернул в тихий, ещё не до конца заселённый двор элитного жилого комплекса, новостройки. Фары погасли, погрузив всё в почти осязаемую темноту. Мустафа выскочил из машины, распахнул дверь со стороны пассажира и, не дав Тахиру опомниться, вытащил его наружу, в прохладную, беззвёздную тьму двора. В этот момент, глядя на его перекошенное яростью лицо, освещённое лишь тусклым светом из окон где-то наверху, Тахир абсолютной ясностью понял, что его ждёт. Но от этого не становилось легче, все внутри превращая в лед.  Бежать было некуда. Да он и не пытался. Он просто стоял, смотря на альфу, а голубые, ещё полные слёз глаза наполнились пустотой и странным равнодушием к последствиям. Они поднялись на лифте и вошли в квартиру Мустафы. Пространство поражало своим холодом. Минималистичная мебель, холодный камень полов, панорамные окна, открывавшие вид на море огней спящего города. У Тэхёна случилось жестокое дежавю. Он бывал здесь раньше, в университетские годы, когда брат изредка привозил его, якобы чтобы помочь с учёбой или просто «провести время». Тогда эти визиты были окрашены тревожной, но всё же более мягкой одержимостью. Теперь же все было иначе. — Давай, рассказывай. Я весь внимание, — сбросив пиджак на белоснежный диван, Мустафа начал мерить комнату широкими, неспокойными шагами, бросая нервные взгляды на Тахира, стоявшего посреди гостиной.  — Что рассказывать? — не отводя взгляда от альфы, устало спросил омега. — Ты же уже всё для себя решил. Зачем мне что-то говорить? — Зачем он приходил к тебе? — сорвался на крик Мустафа, эхом отразившийся от голых стен и остановился прямо перед Тахиром. — Что ему надо? Ты ему что-то уже успел пообещать своими глазами? — Почему сразу ко мне? — попытался отступить Тахир, но спина упёрлась в стеклянную стену. — Может, он к кому-то из знакомых… — всхлипнул от бессилия перед этой абсурдностью. Врать было бесполезно, но и правда была не его оружием. — Тахир! — от этого крика у Тахира зазвенело в ушах. Альфа закатил язык за щёку, усмешка стала чудовищной пародией на улыбку. — Ты правда считаешь меня идиотом? Правда веришь, что я ничего не знаю? Он ринулся вперёд, рукой впился в предплечье Тэхёна, тряся его с такой бешеной силой, что в висках омеги пульсировала боль, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Потом ослабив хватку, с силой оттолкнул его, и Тахир, не сумев удержаться на ногах, рухнул на низкий диван. Демоны, которых Мустафа годами держал на цепи, вырвались наружу. В голове мелькал тот взгляд в коридоре, спокойное «до свидания» на корейском, ощущение, что что-то ускользает. Это «что-то» было Тахиром. Его чистота, его покорность, сама его сущность, которую Мустафа считал своей, вдруг дала трещину, и в трещине этой мелькнул свет другого. Это было невыносимо. Требовалось уничтожить. Стереть. Приковать навеки, не только телом — душой, заставить забыть само существование иного взгляда.   — Или может, он тебе что-то пообещал? Свободу? Любовь? Спасение от меня? — рассмеялся как псих. — Я вижу его взгляды на тебе. Он смотрит на тебя… — У нас с ним ничего нет! — крикнул Тахир, перебив альфу, и поднимаясь с дивана. — Он смотрит на меня как на обычного человека! И этого, видимо, уже достаточно, чтобы свести тебя с ума! Отвези меня домой! Ответом стала пощёчина, которая громким, пронизывающим эхом, прошлась по всей квартире, заставив Тахира отлететь обратно на диван, головой ударившись о спинку, а во рту расползся тёплый, медный вкус крови. Мустафа навис сверху, одной рукой оперся о спинку дивана, вторую запустил в волнистые волосы Тахира, с силой притягивая его голову к себе, заставляя смотреть в свои глаза. Тахир, сквозь пелену слёз и боли, увидел в чужом взгляде безумную одержимость.  — Ты мой, — прошипел Мустафа в самое ухо. — Слышишь? Мой. С самого начала и до самого конца, ты принадлежишь мне.  — Нет… — простонал Тахир, когда лицо альфы приблизилось к его и слабо упёрся руками в его грудь в попытке оттолкнуть. Не получилось. Альфа был в разы сильнее.  Мустафа прижал его к спинке дивана всем весом своего тела, одной рукой продолжая держать за волосы, а другой схватив за подбородок, губами впился в его губы. И уничтожил последнюю границу, осквернив чистую душу.  Тахир застыл, широко распахнув глаза, уставился в потолок, видя бесконечную, чёрную пустоту. Омега не дёргался и не пытался вырваться. Тело парализовало, отделившись от происходящего, оставив лишь сознание, которое запоминало каждый отвратительный момент этого грубого прикосновения, вкус чужой слюны, смешанной с его собственной кровью, подавляющий, чуждый запах альфы, заполнивший всё его существо. Внутри все рвалось, ломалось и умирало. Физическая боль уступила другой, той, что поглубже. Этот человек, что сломал омегу, растоптал и его доверие. У него украли первый поцелуй, о котором тайно мечтает каждый омега, изуродовав, и, превратив в инструмент пытки. Мустафа резко отстранился, встал, бросая на лежащего на диване омегу беглый, мрачный взгляд, полный нездорового огня. Это не удовлетворило его — опустошило, наполняя ещё большей опасностью. — Сегодня ты останешься здесь, — произнёс он хрипло. — Спишь в моей комнате. На моей кровати.  Развернулся и ушёл на кухню, оставив дверь открытой, откуда доносился звук открываемого холодильника и льющейся в стакан воды. Тахир медленно поднялся на ватных ногах, и не чувствуя пола под ступнями, медленно побрёл в сторону спальни. Комната была просторной, вся в тёмных тонах, наполнена запахом Мустафы, было трудно дышать. За стеной послышались неспешные шаги. Сердце Тахира, которое, казалось, уже остановилось, снова начало биться, отдаваясь болью в разбитой щеке. Страх никуда не делся, но он больше не парализовал. Было ощущение, будто с него содрали последний слой кожи, обнажив нервы, и теперь даже боль была чем-то далёким.  Мустафа стоял на пороге, уже переодетый в простые тёмные штаны и футболку того же цвета, держа в руке стакан воды. — Ты всё ещё не спишь? — спросил он спокойно, будто ничего не было.  Тахир, сидевший на самом краю огромной кровати, не ответил. Просто смотрел куда-то перед собой. Что можно сказать палачу после казни? Мустафа вошёл, поставил стакан на прикроватную тумбу и сел рядом. От него исходило тепло и тот же, теперь уже навязчивый, запах. — Ты ненавидишь меня сейчас, да? — повернулся к омеге, с искренним, почти детским любопытством спрашивая.  Тэхён стиснул зубы. Да. Он ненавидел. Ненавидел его дыхание, его присутствие, сам факт его существования. Но сказать это вслух значило вырыть себе яму.  — Я просто хотел… — вдруг тихо начал Тахир, — чтобы ты перестал… Мустафа нежно провёл указательным пальцем по внутренней стороне запястья Тэхёна, ощущая быстрый пульс.  — Перестать? — усмехнулся он. — Ты сам всё испортил своей ложью, любовь моя. Ты заставил меня это сделать. Сам поднёс спичку к пороху. Рука, что так ласково поглаживать чужую, внезапно впилась в подбородок Тахира, грубо заставляя повернуть голову и встретить его тёмный взгляд, в котором не было ни раскаяния, ни сомнений, а только абсолютная, тотальная уверенность в своей правоте. — Но теперь всё кончено. Чонгук, — выговорил это имя с особой интонацией, — больше не подойдёт к тебе. Никто не подойдет, — провёл пальцем по его ещё припухшим и окровавленным губам. — Все будут знать, чей ты, Тахир.  Тахир закрыл глаза от усталости и понимания полной, абсолютной безысходности. Последняя надежда на то, что в этом человеке осталось что-то от того брата из детства, сломалась. Теперь перед ним был только враг, который даже не скрывался.  Мустафа, удовлетворившись этой пустотой, которую он принял за покорность, отпустил его и встал. — Ложись спать. Завтра у нас будет долгий день.  И вышел, прикрыв за собой дверь.  Тахир медленно упал на живот, уткнувшись лицом в чужую подушку и прижал руку к груди, где отчаянно билось сердце. Он не будет плакать. Мустафа никогда не был братом. Всегда палач и причина неутолимой ненависти, которая, возможно, однажды позволит ему снова встать.

☽☽☽

Тахир вздрогнул, распахнув глаза, когда в тишине комнаты раздался резкий, телефонный звонок. Ещё не до конца понимая происходящее, он инстинктивно потянулся неуклюжей от глубокого сна рукой, нащупывая на тумбочке телефон, и поднёс его к уху.  — Тахир, ты где? — раздался обеспокоенный голос Наима. — У тебя был утренний обход полчаса назад! Я обошёл всю клинику, тебя нигде нет! Что случилось? Тахир отвёл телефон от уха, мутным взглядом проверяя время на экране. Девять утра. Тут же под ребра вонзилась паника. Он мигом вскочил, и сразу пожалел, потому ноги не держали, качая его из стороны в сторону, как на палубе во время шторма. Нахлынул вчерашний вечер, и зажмурился, прижав ладонь ко лбу.  Омега всё ещё находился в квартире Мустафы. Это осознание лишило его последних сил, заставив ноги подкоситься, и снова рухнуть на край кровати. Он покачал головой, пытаясь отогнать навязчивый гул в ушах и тошнотворную пустоту в желудке. — Наим, прости… я проспал, — хрипло произнёс он и, глубоко вдохнув, заставил себя подняться. — Я уже выхожу. Буду через двадцать минут. Бросив телефон на кровать, окинул взглядом комнату. В гостиной за дверью было тихо, ни намёка на присутствие другого человека. Мустафы не было. Он просто уехал, бросив его здесь, как забытую вещь, что стала неинтересна после использования. От этого стало тошно.  Ледяной душ не смыл липкого чувства грязи. Одежда, скомканная на полу, всё ещё воняла альфой. Но выбора особого не было, потому ему пришлось снова натянуть те же джинсы и ту же футболку, чувствуя, как ткань болезненно касается синяков на руках. Через десять минут, не глядя в зеркало, он выскользнул из квартиры.  На улице безжалостно светило жаркое дубайское солнце. Тахир остановился на тротуаре, зажмурившись от света, взгляд метнулся к остановке. Автобуса не было. Табло показывало задержку в десять минут. Десять минут ожидания под палящим небом, когда каждая секунда напоминала об опоздании и разочаровании Наима. Нервы сдавали. Он забегал на месте, в руках судорожно сжимая телефон. На мгновение в голове мелькнула мысль о такси, на так же быстро погасла — кошелёк остался дома. Оставалось только ждать, чувствуя, как пот скатывается по вискам, а футболка под пиджаком прилипает к спине. В этот момент, в тихом квартале, где почти не было машин, послышался низкий рёв. Блестящий, чёрный Ламборгини Урус пронёсся мимо него, оставляя за собой волну горячего воздуха и запах бензина. Но затем, машина резко затормозила в двадцати метрах впереди, заставив сигналить машину сзади, и так же резко, с визгом шин, дала задний ход, остановившись напротив омеги. Пассажирское окно сошло вниз, и из прохладного салона раздался голос, который он узнал бы из тысячи.  — Утречко, — ох уж этот наглый и бархатный голос, заставляющий мелкие волосики на теле встать дыбом. — Что за внезапная пешая прогулка в такую жару? — Чонгук сидел за рулём, откинувшись на кожаном сиденье, глаза были скрыты за тёмными стеклами солнцезащитных очков, но Тахир все равно чувствовал на себе их пристальный, изучающий взгляд, что медленно скользил по его фигуре. Тэхён почувствовал, как кровь ударила в щёки и резко отвернулся, делая вид, что с огромным интересом рассматривает рекламный щит на другой стороне улицы, изображавший счастливую семью в аквапарке. — Если мои часы не врут, — продолжил Чонгук, все так же улыбаясь, — ты сейчас должен был вовсю спасать жизни, а не томиться на автобусной остановке. Заблудился? Или твой водитель сегодня взял выходной? — альфу явно забавляла эта ситуация, в которой оказался омега, а он в ней стал невольным свидетелем.  Тахир сжал челюсти. Это издевательство и наглая, раздражающая забота были последним, чего ему сейчас хотелось. Он решительно шагнул вперёд, мимо машины, начиная идти вдоль тротуара по направлению к больнице пешком. За спиной послышался мягкий рокот двигателя. Ламборгини тронулся с места и медленно пополз следом за ним, держась ровно на скорости его шага, а окно так и оставалось опущенным. — Эй, куда так спешишь? — снова раздался голос Чонгука. — Солнце сегодня не жалеет никого. Можно получить солнечный удар. Тахир ускорил шаг, глядя прямо перед собой, сильнее сжимая в руке ремешок сумки. — Может, всё-таки смилостивишься и позволишь подвезти? — настойчивость в альфе не угасала, позволяя ещё просквозить откровенной усмешке. — Я клянусь, не укушу. Если только не попросишь. — Отстаньте, — бросил Тахир сквозь зубы, не оборачиваясь. — «Отстаньте» — не ответ на вопрос, — парировал Чонгук, явно наслаждаясь ситуацией. — Ты всегда так общаешься? Кратко и по делу? Или только со мной? — С вами — особенно, — выпалил омега и тут же пожалел, поняв, что ввязался в диалог. — Ну вот, сдвиги! — рассмеялся Чонгук. — Уже не молчишь. Прогресс налицо. Но ты так и не сказал, куда держишь путь. Разреши подвезти. Нам, кажется, по пути. — Не надо. — отрезал.  — О, так ты ещё и упрямый. Мне нравится, — усмехнулся альфа. Тахир бросил быстрый яростный взгляд в его сторону, тот опустил очки, держа руль одной рукой и подмигнул. — Ты же ведь опаздываешь. Думаешь, твое начальство будет так же очаровано твоим стойким духом, как я? Я могу подвезти, не отказывайся… Или ты боишься? Тахир резко остановился и медленно повернулся, наконец встречаясь взглядом с Чонгуком, вернее, с собственным искажённым отражением в темных стеклах его очков. — Кого я, по-вашему, должен бояться? — с непривычной даже для самого себя, дерзостью спросил омега и шагнул к машине.  Чонгук снял очки и улыбнулся.  — Ну, не знаю… Меня, например.  Или Мустафу.  Но парализующего страха от одной только мысли о Мустафе и вчерашней ночи, сейчас почему-то не нахлынуло. Страха не было вообще.  — Я не боюсь вас, — выдохнул он.  — Неубедительно, Тахир, — покачал головой Чонгук, но увидев в глубине чужого взгляда тень боли, улыбка с губ мигом сползла, от насмешливости и издёвки ничего не осталось. — Твои глаза говорят об обратном. Так и кричат, только я пока не могу разобрать, от чего же.  Тэхён молчал. Он ненавидел то, что Чонгук видит его насквозь. Ненавидел эту проницательность. Но ещё больше в этот момент он ненавидел себя за то, что часть его отчаянно хочет сесть в эту машину, уехать от этого места и раствориться в этом странном, противоречивом ощущении безопасности, которое почему-то исходило от самого опасного человека в его жизни. Омега громко сглотнул, борясь с комом в горле. Затем, не говоря ни слова, резко потянул на себя ручку двери Уруса и плюхнулся на пассажирское сиденье, гордо подняв подбородок. Чонгук не скрыл искреннего удивления, и тут же усмехнулся. Охотник получил неожиданную, но долгожданную реакцию добычи. — Ну вот и славно, — произнёс он. — Куда поедем? — повернулся к нему, снова начиная свою игру. — Я еду на работу, — отрезал Тэхён и быстро пристегнувшись, уставился в лобовое стекло, стараясь не смотреть на альфу и его уверенные руки на руле. Чонгук улыбнулся и, вернув свое внимание к дороге, завел двигатель, трогаясь с места. Тахир прижался к дверце, чувствуя этот успокаивающий, незабываемый запахом Чонгука — кориандра. Он вдруг осознал, что даже сейчас находится в клетке. Но с этим конкретным хищником он почему-то чувствовал себя по-другому. Не в безопасности, нет, а как будто правила игры в ней были известны и ему, и в них говорилось, что он тоже игрок, а не выигрыш, который должен достаться кому-то в конце. Чонгук украдкой бросил взгляд на омегу, задерживаясь на вчерашней одежды и теням под глазами, которые не скрывало утреннее солнце. Чувствовал и этот чужой запах, смешавшийся с цветочным ароматом Тахира. Пазл сложился мгновенно. Он не ночевал дома. И тот, кто его оставил у себя, не позаботился даже о том, чтобы он смог вовремя добраться до работы. Неожиданный гнев кольнул Чонгука где-то под рёбрами. Но он проглотил его. — Простите меня за тот вечер, — тихо отозвался Тахир, смотря на мелькающие улицы за окном. — В пятницу. Я… испортил всё своим поведением за столом. Чонгук на мгновение замер, удивлённый этим внезапным поворотом. Потом тихо усмехнулся. — Чего ты об этом вдруг вспомнил? — плавно провел рукой по рулю, сворачивая на следующую магистраль. — Но я не врал тогда. То, что ты приготовил, было действительно вкусно. Тэхён почувствовал, как щеки разгораются ярким пламенем и отвернулся к окну, чтобы скрыть это. — Спасибо… — прошептал едва слышно.  Машина затормозила у знакомого парадного входа клиники. Тахир потянулся к ручке, чтобы выскочить, не оглядываясь, но голос Чонгука снова остановил его. — Слушай, Тахир, — альфа выключил двигатель и повернулся к нему, откинув очки на лоб. — Ты вечером свободен? — Я… — он не знал, что сказать. Свободен ли он? Разве он вообще может распоряжаться своим временем? — Не надо сразу паниковать, — уловив его замешательство, мягко проговорил Чонгук. — Я не зову тебя на ужин при свечах. Хотя мог бы. — Лёгкая улыбка тронула его губы, но тут же исчезла. — Хочу выпить с тобой кофе. Я знаю одно тихое место здесь, рядом.  Тахир колебался всего секунду и дернул ручкой, открывая дверь.  — Кофе пьют по утрам, — наконец выдавил он, устало улыбаясь. — А вечером нужно спать, чтобы не проспать обход. И толкнув дверь, вышел, прежде чем Чонгук смог что-то ответить. Остановившись на тротуаре, слегка наклонился к открытому окну.  — Спасибо, что подвезли. И… извините за резкость. И развернулся, быстро шагая к стеклянным дверям клиники, не оглядываясь, спиной чувствуя пылающий, пристальный взгляд, который, казалось, прожигал ткань его пиджака и кожу под ней, оставляя жгучий след. Чонгук сидел в машине, глядя вслед исчезающей в здании стройной фигуре в чёрном пиджаке, все еще сжимая в руках руль.  Его только что вежливо отшили. И самое странное — это не вызвало в альфе привычного раздражения или желания добиться своего любой ценой. Вместо этого он чувствовал странную тяжесть в груди. Хосок был прав. С этим омегой всё было иначе. Это была не игра на покорность, а минное поле, засыпанное пеплом прошлого и хрупким льдом настоящего. И каждое движение, каждый взгляд, каждое слово Тахира — были непредсказуемы. Чонгук любил азартные игры. Обожал риск, адреналин, сладкий вкус победы, добытой хитростью или силой. Но здесь, глядя на закрывающиеся двери клиники, он осознал, что уже проиграл Тахиру. Проиграл ещё до того, как игра официально началась. Здесь можно было выиграть всё или потерять ту часть себя, которая только сейчас, под палящим дубайским солнцем, начала просыпаться ото сна. И он её потерял, когда перестал видеть в омеге просто средство для достижения цели или красивую игрушку. Он был по уши вовлечен. И отступать было поздно. Оставалось только идти вперёд, даже если путь вёл через ножи, кровь и все те слёзы, что он видел в этих голубых, невыносимо печальных глазах.

☽☽☽

Тахир, не дожидаясь неторопливого лифта, ринулся вверх по бетонной лестнице. Он опоздал почти на два часа, и единственным наказанием, которого он страшился — разочарование в глазах Наима. Едва достигнув нужного этажа, он влетел в знакомый коридор и резко распахнул дверь своего кабинета. Внутри омега швырнул сумку на стул, наспех натянул белоснежный халат и плюхнулся перед компьютером. Монитор загорелся, он открыл папки с отчётами, но буквы плыли перед глазами, складываясь в обрывки вчерашних фраз, в воспоминание о грубом прикосновении, от которого до сих пор горела кожа на запястьях и губах. Не успел он сделать и пары кликов, как дверь кабинета распахнулась, впуская Наима. Лицо его не выражало ничего, кроме ярости, смешанной с таким беспокойством, что Тахиру стало физически не по себе. — Надеюсь, у тебя найдётся объяснение, — начал Наим, остановившись прямо напротив стола. — И давай без этого «я проспал». Я не ребёнок, Тахир. Я провёл твой обход и отправил отчёты вместо тебя. Так что прежде чем ты начнёшь что-то лепетать, подумай хорошенько. Сегодня утро и так паршивое.  Тахир, не сумев выдержать этого взгляда, опустил глаза, уставившись в клавиатуру, и чувствуя, как по щекам разливается жгучий, унизительный стыд. — Я… прости, Наим, — сорвался на шёпот. — Но я правда проспал. Это больше не повторится. — В интересном месте проспал, надо полагать, — Наим медленно обошёл стол и сел на его край, склонившись к Тэхёну. — Я звонил к тебе домой. Дауду пришлось соврать мне, сказав, что ты ещё спишь в своей комнате, но, когда я попросил его передать тебе трубку, он не смог, потому что оказывается тебя нет дома. Я не стал ничего говорить тебе по телефону. Поэтому спрашиваю сейчас. Где ты был на самом деле? — Это не твоё дело, — вырвалось у Тахира, прежде чем он успел подумать.  Наим замер, ужасаясь тому, что его Тахир, его хрупкий, ранимый мальчик, вдруг начал меняться, становясь колючим. Наим его не узнавал.  — Наим… я…  — Не моё дело? — перебил старший. — Ты ошибаешься, Тахир. Это стало моим делом с того времени, когда твой отец привозил тебя ко мне, с разбитым коленом, ушибом руки и глазами полными слёз, потому что тебе было страшно идти к другим врачам. Это стало моим делом, когда я ночами сидел у твоей постели после смерти Йерима, потому что ты не отпускал мою руку во сне. Это моё дело, потому что я дал слово своему лучшему другу, что присмотрю за тобой. А сейчас я вижу, как ты стоишь на краю вулкана, в который уже начал скатываться! Встал и отошёл к окну, всеми силами пытаясь сдержать эмоции внутри, когда увидел слезы, наворачивающиеся на глаза Тахира. Он не должен плакать перед младшим, не должен показывать ему своих слез. Он должен быть тем, кто отрезвляет, вселяет надежду и помогает держаться на ногах крепко, когда кажется, что падение неизбежно. — Тахир, — уже тише начал Наим, обернувшись к младшему, сидевшему к нему спиной. — Давай начистоту. Неделю назад сюда приходил альфа. Кто это был? Сердце Тэхёна забилось с бешеной силой, что он боялся, будто его услышат через стены. Он заставил себя поднять голову, сделав максимально невинное, даже слегка недоумённое выражение лица. — Ты о ком, Наим? Сюда приходят много альф, это же больница.  — Хватит, Тахир, — выдохнул старший и сел на стул напротив. — Хватит играть в эти детские игры со мной. Люди уже шепчутся, что к сыну шейха на практике приходил какой-то чужой альфа. К тому же и кореец, кажется? Мне пришлось заткнуть рты каждому и угрожать увольнением. Я знаю, что то, что они говорят — неправда. Я знаю тебя, и все, что я прошу от тебя сейчас — быть честным со мной.  Тахир чувствовал, как защитные стены, возведенные им самим, рассыпались в прах под тяжестью этого взгляда напротив.  — Он… просто партнёр отца, — пробормотал младший, опуская глаза. — Я не знаю зачем он приходил. Я не общался с ним толком, Наим. Честно. — Ты слышишь себя, Тахир? — покачал головой Наим, заглядывая в глаза Тахира с такой болью, что ему захотелось провалиться сквозь землю. — Я слишком хорошо тебя знаю. Ты с ним общался. И не один раз. Такие альфы не станут приходить, привлекая всеобщее внимание, если у них нет на то личной причины. И я молюсь Всевышнему, чтобы эта причина не была той, о которой уже начинают шептаться в углах. Главврач откинулся на спинку стула, потирая переносицу.  — Я все понимаю, Тахир, — посмотрел на омегу исподлобья. — Ты молодой, красивый, а каждый твой шаг контролируется, но вдруг появляется со стороны кто-то другой, кто говорит красивые слова, обещает свободу. И это пьянит, кружит голову. Я знаю, но думал ли ты о себе в этот момент? Что будет с тобой, если об этом узнает твой отец? Мне страшно за тебя.  — Я в этот момент как раз только о себе и думал… — пробормотал Тахир, но Наим не услышал.  — А ты уверен, что знаешь, что в голове этого корейца? — продолжил Аяд. — Ты для него в лучшем случае, — экзотический способ досадить конкурентам, а в худшем… — Наим замолчал, сжав губы, не решаясь озвучить свои мысли.  — Он не такой, — сорвалось с губ Тэхёна, тут же ужасаясь собственной опрометчивости. — О, Всевышний, — прошептал Наим. — Ты уже на его стороне. Веришь в его сказки. Тахир, что он тебе наговорил? Обещал защиту? Или чувства? — не понимал. — Любовь в нашем мире начинается с уважения, соблюдения границ и понимания всей той бездны риска, в которую он тебя толкает, просто появляясь здесь! Разве тот, кто по-настоящему хочет тебе добра, стал бы так открыто компрометировать тебя и подставлять под удар? Нет! Он бы держался в стороне, если бы его намерения были чисты! Тэхён сидел, оглушённый этой тирадой и не мог спорить, мог только слушать, зная, что Наим прав, убивая ту надежду, что успела пустить корни в его душе после сегодняшнего утра. Надежду, что во взгляде Чонгука действительно были чистые намерения. — Я просто… я тоже не хочу неприятностей, — наконец выдавил он единственную правду которую мог сейчас из себя выжать. — Но они уже здесь, — безжалостно произнёс Наим и, встав, снова подошёл к окну, глядя на город. — И я не стану больше ничего говорить. Выбор, в конечном счёте, всегда за тобой, Тахир. Но помни — расплачиваться за этот выбор будешь не только ты. Будут платить все, кто рядом. Тахир молчал, Наим и не ждал ответа. Он просто повернулся к младшему, который сидел, вытирая прорвавшиеся слёзы рукавом своего халата, тихо всхлипывая. — Подумай. А сейчас иди, приведи себя в порядок. У тебя пациенты, — прошёл к двери, но прежде чем открыть её и выйти, обернулся. — И, Тахир, пусть это будет последний раз, когда я вынужден от тебя что-то вытягивать. Доверие — штука хрупкая. И я не знаю, сколько ещё раз моё выдержит. Вышел, оставив Тахира в одиночестве. Доверие Наима было одним из последних оплотов в его рушащемся мире. Но теперь он поставил и его на кон в этой безумной игре, правила которой он до сих пор не понимал.

☽☽☽

Чонгук заблокировал дверь Уруса и шагнул к дому. Альфа зашёл внутрь, сбросил обувь и направился в столовую, где вовсю пахло едой — похоже, Юнги постарался на славу. Чонгук кивнул всем в знак приветствия и опустился на стул. Сегодня семья Чон собралась за одним столом — слишком уж давно не было таких вечеров, да и по старым временам все успели соскучиться. Во главе стола восседал Чон Джихун. Справа от него — сидел его любимый муж, а рядом пристроился Чонгук. Слева — сидел Хосок, а возле него, тихий и скромный Юнги. Идеальный маленький круг. Семья. — Чонгук, как всегда, любит опаздывать, — Хосок бросил на брата колкий взгляд, в котором читалось раздражение. — Но в конце концов, я здесь, — Чонгук усмехнулся. — У меня сегодня прекрасное настроение, не портите его, — папа положил ладонь поверх руки Чонгука и мягко посмотрел на Хосока. — Всё в порядке, папа, — Хосок отвел глаза, но тут же вернул их к брату. — Просто Чон Чонгуку плевать на всё, что происходит вокруг. Даже на семью. — Если бы мне было плевать, я бы здесь не сидел.  — Ты так же вешаешь свою лапшу на уши сыну шейха? — Спросил Хосок у брата, видя, как тот мгновенно напрягается.  В столовой повисла тишина и Джихун медленно оторвался от своей тарелки. Его тяжелый взгляд перешел с Хосока на Чонгука. Пальцы Чонгука крепко обхватили бокал с водой, смотря на брата, и будто своими глазами пытался испепелить его.  — Сын шейха не похож на тебя, — наконец выдавил он сквозь зубы. — Чтобы с ним так поступать. — Что происходит? — Недоуменно встрял Джихун и оглядел стол, пытаясь уловить суть того, о чем он даже не догадывался. — О чем вы вообще говорите? Юнги замер, медленно кладя свою вилку в тарелку, чувствуя, как рядом с мужем веет холодом. А Хэвон, до этого улыбавшийся, инстинктивно приложил руку поверх чонгуковой, мысленно умоляя его успокоиться.  Хосок медленно перевел взгляд на отца. — Наш Чонгук, видишь ли, решил, что у него проблем мало. Поэтому нашел себе новое развлечение — сына шейха Хусейна. Планирует влюбить его в себя, а потом бросить, как бросал всех. Потому что наш Чонгук — всевластный альфа, вокруг которого вьётся целое стадо омег. А ему плевать на них, ведь он независим и никому ничего не должен. Пока он говорил, Чонгук словно перестал дышать. Грудь не поднималась, кровь отхлынула от лица, а затем хлынула обратно, залив щеки болезненным румянцем. Глаза расширились, в них полыхал огонь. Казалось, еще чуть-чуть — и пар выйдет у него из ушей. Чонгук неосознанно сжал бокал так сильно, что тонкий хрусталь не выдержал. Осколки и вода хлынули на скатерть, но альфа, казалось, даже не заметил этого. Его взгляд был пригвожден к Хосоку. — Может быть, — с дрожью в голосе проговорил Чонгук, — я наконец нашел того, с кем не хочется просто играться в чувства и бросить, когда надоест? Может, Тахир именно тот, кого я все это время ждал! И возможно, с ним… — он замолчал, сам удивляясь словам, вырывающимся из самых глубин, — с ним я обрету свое счастье. Хосок безжалостно усмехнулся.  — Не смеши меня, пожалуйста, Чонгук. Ты вообще слышишь себя? Какое счастье с омегой, которому с самого рождения промыли мозги традициями и обычаями? Который выращен в клетке правил и предрассудков? Этот омега — не твоей масти. Пойми уже. Чонгук неконтролируемым движением отодвинул от себя почти треснувшийся бокал, и тот с силой столкнулся с бокалом Хосока, зазвенев на весь стол. Хэвон, и так уже бледный, вздрогнул и громко, сдавленно выдохнул, схватившись за сердце. Юнги мгновенно посмотрел на мужа.  Лицо Джихуна постепенно темнело, понимая, что за его спиной разворачивается целая драма, о которой он не знал, хотя и догадывался по странным отлучкам и задумчивому виду младшего сына. — Хосок, — Чонгук заговорил снова, но теперь он говорил более опасно и уверенно. — Тахир не такой. И не смей больше даже заговорить о нем в таком тоне. — Иначе что, Чонгук? — Хосок приподнялся со стула. Братья измеряли друг друга взглядами, готовые к схватке прямо здесь, за семейным столом. — Иначе я… Ладонь Джихуна со всей силы обрушилась на стол, не дав Чонгуку договорить.  — Хватит! — его рык прокатился по столовой, заглушая все. — Этот разговор должен быть окончен! — Джихун медленно выдохнул, глазами перебегая с одного сына на другого. — После соколиной охоты, — начал он. — Я возвращаюсь в Корею. И пока я буду там, — он специально сделал паузу, уставившись на младшего, — я не желаю больше слышать ни слова о тебе и сыне шейха. Мне плевать, какой он там омега. Ты не посмеешь подойти к нему и не посмеешь даже посмотреть на него. Изымешь это в голову. Ты понял меня, Чонгук?! Чонгук издал смешок, откинувшись на спинку стула.  — Еще пожелания будут, отец? И все за столом прекрасно понимали, что Чонгук ничего не понял. И плясать под указку отца он явно не собирался.  Джихун сдавленно вздохнул, устало проведя пальцами по переносице, будто пытаясь стереть накопившуюся головную боль. За столом воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым и сдавленным дыханием альф. Хэвон, всё ещё непроизвольно прижимая ладонь к груди, понял, что нужно хоть как-то разрядить обстановку, дать альфам остыть и перевести дух. — Юнги, дорогой? — старший омега повернулся к младшему, стараясь вложить в улыбку всю возможную нежность, словно пытаясь согреть его снаружи. — Ты вчера говорил, что хочешь сообщить нам что-то важное. Мы все тебя слушаем. Хэвон всегда был внимателен к таким вещам — он не мог просто забыть. И вот сейчас, в этом внезапно теплом кругу, который только что сотрясался от криков, Юнги почувствовал, как сердце екнуло от надежды. Он сделал глубокий вдох, готовый выдохнуть сокровенные слова, о том, что ждет ребенка, поднимая глаза. И почувствовал напряжение исходящее от рядом сидящего Хосока. Юнги не увидел в темных глазах мужа ни капли той нежности, которую он так жаждал увидеть. Хосок медленно опустил руку и положил на колено омеги, не сильно сжимая, но тем самым давая понять, что он должен молчать.  Весь внутренний мир из надежд и нежности Юнги рухнул, рассыпавшись в пыль, оставив после себя металлический привкус предательства. Предательства по отношению к самому себе и к своему ребенку. Но сила взгляда его альфы была сильнее, парализовывая волю и ломая хребет его смелости. Юнги отвел глаза, уставившись в какую-то точку перед собой, чувствуя, как по щекам ползут мурашки стыда и бессилия. — Ничего… ничего особенного, — тихо проговорил омега, заставляя себя поднять голову и встретить добрый взгляд Хэвона. — Просто хотел сказать… что люблю вас, папа. Хэвон смотрел на него секунду-другую, и в его мудрых глазах мелькнуло понимание того, что за этой фразой кроется целая бездна и какая-то недоговоренность. Но он не стал давить, лишь кивнул, и сделал улыбку ещё более мягче.  — Мы тоже тебя очень любим, дорогой, — и произнес это так, будто этими словами пытался укутать смущенного и испуганного омегу. А Джихун коротко кивнул в подтверждение, даже не вникнув в подтекст этой странной сказанной нежности. Хосок, наконец, отвел свой каменный взгляд и взял вилку, проткнув ею кусок мяса на своей тарелке.

☽☽☽

Хосок стоял на открытой террасе, облокотившись о холодный камень перил. Ладонь машинально терла грудь, где под ребрами, сидела ледяная глыба, которую не сдвинули ни вино, ни прошедшая буря. Он вглядывался в бескрайнее небо, усыпанное чужими мирами. Здесь, в Дубае, звезды казались ближе и ярче, но от этого не становились понятнее. Его мысли кружились вокруг Юнги. Вокруг его полного немой мольбы и разбитых надежд за ужином взгляда. Хосок не видел в небе ответов, но видел лишь отражение собственного страха, заслоняющего собой все.  Чонгук молча встал рядом, не глядя на брата и, достав из кармана брюк пачку сигарет, вытащили одну, чиркнул зажигалкой и затянулся, выпустив струйку дыма в ночную прохладу, и тоже поднял глаза к звездам, будто ища среди них ту единственную голубую точку, что теперь маячила в его сознании постоянно. Минуту, другую они стояли так, плечом к плечу.  — Почему ты смотрел так на Юнги? — Наконец заговорил первым Чонгук, не смотря на Хосока, продолжая наблюдать за небом, будто вопрос был адресован скорее звездам, чем брату. — Будто готов был его придушить одним взглядом. Что он такого хотел сказать? Хосок закрыл глаза, позволив ночному ветерку остудить горячие веки. Глубокий, дрожащий вздох вырвался из его груди, унося с собой часть того каменного контроля, что он так отчаянно держал весь вечер. — Он беременный, — прошептал Хосок.  Чонгук резко обернулся, а дым, который он только что собирался выдохнуть, ударил в горло обжигающей волной. Он судорожно закашлялся, хватая ртом воздух, а глаза, полные неподдельного шока, слезились от спазма. Когда кашель наконец отпустил, он вытер тыльной стороной ладони губы и уставился на Хосока прищуренным, изучающим взглядом.  — Ты… что? Так это ж… — он сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Радоваться нужно, черт возьми! Почему ты тут киснешь, как лимон? Поздравить тебя можно или нет? — Радоваться нечему, Чонгук. Беременность лишь перегрузит сердце, которое и так еле справляется. Врачи сказали сделать аборт, — он на секунду замолчал, вспоминая измученный взгляд своего мужа. — После прошлого раза… он боится, что больше не сможет забеременеть. Поэтому отказывается. Но он не понимает, что мне не нужен этот ребенок без него, Чонгук.  Младший слушал, не перебивая. А потом придавил окурок о каменную стойку перил, наблюдая, как тлеющий кончик гаснет, превращаясь в серый пепел и швырнул бычок в темноту сада, где тот бесследно исчез. — Все приложится, — сказал он тихо, надеясь хоть как-то подбодрить брата. — Ему было суждено вновь забеременеть. Кто знает, может быть он снова сможет после операции. Мы сделаем все возможное, чтобы помочь Юнги.  Он сделал шаг вперед и положил руку на плечо Хосока. — Не беспокойся так сильно. Все уже давно предрешено свыше. Нам остается только принять. Хосок медленно поднял на него глаза, будто он пытался разглядеть в брате того легкомысленного повесу, что устроил скандал за ужином, и не находил. Слишком уж чужими, слишком спокойными и… мудрыми прозвучали эти слова. — Ты начал говорить, как настоящий араб, — прошептал он, улыбнувшись. — Неужели эти жаркие ветра и сорокоградусное пекло высушили твои мозги, что ты заговорил о судьбе и предопределении? Чонгук в ответ лишь усмехнулся.  — На меня влияет не жара, Хосок. На меня влияет восточное солнце. И знаешь что? — убрал руку с плеча брата. — Я совсем не против. И прежде чем Хосок успел что-то осмыслить Чонгук уже развернулся и растворился в золотистом свете, льющемся из дверей гостиной, оставив старшего брата одного в объятиях теплой и звездной ночи, с новой, еще более непонятной тревогой на душе и с тихим эхом странных слов, которые, как оказалось, мог произносить его младший брат. Чуть позже семья разошлась по гостиной, растворившись в мягком свете ламп и приглушенных разговорах, а Юнги остался на кухне, один на один с гулкой тишиной, давившей на уши. Он оперся о холодную столешницу, пытаясь собрать себя по кусочкам, мысленно подбирая осколки разбитой за столом смелости, обжигающие края стыда и острые щеппы предательства по отношению к самому себе. — Представь, если у ребёнка будет такой же характер, как у тебя… упрямый и готовый идти напролом, невзирая ни на что, — прямо над ухом омеги прозвучали эти слова, и Юнги дернулся. — Откуда ты знаешь?! — вырвалось у Юнги, вскинув голову, и его широко распахнутые глаза отразили чистый ужас. Если знает Чонгук, значит, скоро узнают и папа Хэвон, и отец Джихун.  — Хосок мне сказал, — Чонгук оттолкнулся от дверного косяка и сделал шаг вперед. — Ты уверен, что справишься? — Это не твоё дело! — Резко вырвалось у омеги, отстраняясь от столешницы. Он схватил со стола грязные тарелки, оставшиеся после ужина, и с глухим стуком швырнул их в раковину, желая шума, лишь бы заглушить мысли в голове. — Занимайся своими делами, Чонгук!  — Я понимаю, — сказал Чонгук, и его голос прозвучал неожиданно мягко, перекрывая звон посуды. — Понимаю, что это твой выбор. Но ты должен думать о своем здоровье и о последствиях. Он схватил Юнги за локоть, и притянул его к себе, заставляя встретиться взглядами.  — Смотри на меня, Юнги. Юнги вынужденно поднял глаза полные слез, которые он отчаянно сдерживал, и немой, кипящей ярости от собственного бессилия, встретился с темными, неотрывными глазами Чонгука.  — С чего вдруг такая трогательная забота? — прошипел Юнги на грани срыва. — Ты, который всегда видел во мне лишь слабого омегу? Чонгук слегка ослабил хватку на локте Юнги.  — Я беспокоюсь о Хосоке, — сказал он четко. — Если с тобой что-то случится… он себе этого никогда не простит. Он сломается.  Юнги с силой дернул рукой, вырываясь из захвата Чонгука. — Я сам разберусь, Чонгук, — выпрямился, пытаясь доказать альфе, что не отступит. Чонгук несколько долгих секунд просто смотрел на Юнги. Да, они часто ссорились — из-за пустяков, из-за пылкого и нетерпеливого характера Чонгука. Но сейчас, глядя на этого омегу, который пытался казаться крепостью, будучи на грани разрушения изнутри, Чонгук не чувствовал ни раздражения, ни желания подколоть. Он не хотел, чтобы с Юнги случилось что-то непоправимое. Не хотел видеть, как это живое и любящее существо страдает, угасает, как боль от его возможной потери навсегда исказит лицо его брата и поселит в его глазах пустоту.  А Юнги, в свою очередь, сквозь пелену собственных слез и ярости, видел в Чонгуке странные перемены. Будто за привычной маской бесшабашного альфы, которому все нипочем, проступили иные черты. Будто он начал задумываться о вещах, которые раньше казались ему не стоящими внимания: о чужой боли, о цене возможной потери, о хрупкости того, что называют семьей. И эти изменения начал замечать не только Юнги. Будто восточное солнце, под которым они теперь жили, медленно и неотвратимо переплавляло что-то внутри самого Чонгука, заставляя старые и легковесные металлы его души отваливаться шлаком, обнажая что-то более прочное, но и более уязвимое. Он менялся. Чонгук так и не сказал больше ничего. Он лишь еще раз, коротко и тяжело, взглянул на Юнги, развернулся и вышел во двор, оставив омегу одного среди запахов остывшей еды и разбитых надежд. Альфа достал из пачки вторую за этот вечер сигарету и прикурил, затягиваясь так глубоко, что дым заполнил каждую альвеолу, обжег гортань, попытался проникнуть дальше, в самое нутро, будто пытаясь вытеснить оттуда тяжёлый осадок беспокойства. Он хотел заполнить им пустоту под ребрами, оставшуюся после ссоры с братом и отцом, холодную щель тревоги за Хосока и ледяную пропасть страха за Юнги. Но мысли не уходили, заволакивая сизым туманом, но продолжая пульсировать в такт стуку сердца. У Хосока будет ребёнок. Мысль эта, по идее, должна была вызвать улыбку. Но поверх этой мысли нарастала лавина других, куда более мрачных. Чонгук никогда раньше так не переживал за Юнги. Впервые в жизни ему стало по-настоящему и до тошноты страшно за другого омегу. Потому что если Юнги что-то задумал — а он явно задумал бороться до конца, — остановить его было невозможно. Он докурил сигарету и швырнул окурок в урну. Спустился по ступеням к Урусу, сел за руль и захлопнул дверь. Он сидел так минуту, уставившись в темноту за лобовым стеклом. Потом повернул ключ зажигания и выехал за ворота, оставляя особняк позади.  Эта ночь была странно нежна. Луна, висящая низко над линией горизонта, заливала пустынную дорогу молочным и призрачным светом, будто специально освещала ему путь. Ветер свистел в ушах навязчивым звуком, будто слышал его беспокойные мысли и звал за собой — вглубь этого пустынного мира, где были только песок, звезды и ничем не скованная скорость. Туда, где можно было на время забыться. Но забыться не получалось. Потому что сквозь рев мотора, свист ветра и хаос в душе сквозил один-единственный, кристально ясный образ. Светло-голубой океан бездонных и чистых глаз, что от одной мысли о них перехватывало дыхание сильнее, чем от сигаретного дыма. Тахир. Его образ не выходил из головы, став точкой отсчета. Чонгук ловил себя на мысли, что его собственные проблемы вдруг отодвигались на второй план, становясь фоном, когда в голову проступали мысли о сыне шейха. Эта невинность, которую хотелось оберегать уже не из корысти или из-за контракта, а просто потому, что она есть. И она была так несовместима с миром жестокости, в котором они все существовали.  Он прибавил газу. Ламборгини рванула вперед, пожирая километры асфальта. Но сколько бы он ни мчался, от себя не убежишь. И от этого голубого океана, поселившегося в нем, — тоже. Он несся в ночи, и его вела странная тяга — к пустыне и к тому единственному месту, где, как ему глупо казалось, он мог хотя бы мысленно приблизиться к тому спокойствию, которое видел в глазах сына шейха. Он мысленно смеялся над собой. Потому что впервые за долгие годы он чувствовал желание найти что-то настоящее, а не взять, а потом бросить. И этот поиск почему-то начинался и заканчивался под небом пустыни Руб-аль-Хали. 

☽☽☽

August Diaries — Dharia.

Солнце в зените выжигало всё до хруста, заставляя город затаиться за стёклами кондиционеров. Но пустыня была иной вселенной. Здесь сегодня кипела жизнь. Начался сезон соколиной охоты — древний ритуал, где решалась не судьба добычи, а мера власти. Сегодня альфы с их пернатыми душами оспорят у пустыни титул повелителя. В бархане раскинулись шатры, тяжёлые ковры, запах крепкого кофе вперемешку с восточными сладостями. И чуть в стороне, под отдельным навесом, в клетках сидели соколы. Они бились о прутья с глухим стуком оперения о дерево, а их жёлтые глаза, как само солнце, прожигали пространство. Они жаждали неба. Немного поодаль, сверкая на солнце, ждали призы — автомобиль и кожаный чемодан, туго набитый деньгами. Судьбу победителя знал лишь Всевышний. Но каждый альфа, бросивший взгляд на нетерпеливых птиц, чувствовал в груди знакомый укол. Расправь крылья. Напомни, кто ты. Тахир и Чимин прибыли позже остальных.  Выйдя из прохладного салона, Тахир вздрогнул от тяжести десятков алчных и любопытствующих взглядов, тут же на него обрушившихся. Среди них он мгновенно вычислил знакомые лица приближенных семьи Чон. В памяти всплыл вчерашний день. Инстинктивное желание развернуться, сесть в машину и исчезнуть в мареве горячего воздуха сдавило горло. Но он лишь глубже втянул в себя воздух, пахнущий пылью, и сделал шаг навстречу своему отцу. Подойдя к альфам, Тэхён ощутил, как под тонкой тканью рубашки побежали мелкие капли пота. Шейх Хусейн и Чон Джихун стояли вместе.  — Мир вам, — тихо, почти неслышно над шумом ветра, произнёс Тэхён, сделав небольшой, почтительный поклон головой, взглядом скользнув по лицу отца, ища разрешения или хоть какой-то опоры. — И тебе мир, Тахир, — ответил Джихун, и его голос прозвучал на удивление мягко. Он внимательно и без спешки, окинул омегу взглядом. — Я очень жалел, что в прошлый раз нам не удалось побеседовать. Твой отец так много о тебе рассказывает. Альфа смотрел на Тэхёна, отмечая идеальные черты, ледяную голубизну глаз, ту трепетную скромность, что заставляла его ресницы нервно опускаться. И в этот миг в сознании альфа понял, что это и есть причина того странного огня в глазах Чонгука за ужином и той его неожиданной ярости. Тахир был не просто красив. Он был хрупким, как фарфоровая ваза, поставленный на край пропасти. И в нем было то, что заставляло даже самого развращённого взгляда задерживаться не с похотью, а с внезапным восхищением… или осторожностью. — Надеюсь, отец не слишком утомил вас моими недостатками? — Тэхён рискнул поднять глаза на отца. Шейх лишь кивнул головой.  — Напротив, — Джихун смягчил голос. — Он говорил о своём умном и красивом сыне. И, как я вижу, ничуть не преувеличивал. Он дружески похлопал Хусейна по плечу, а Тэхён смущенно улыбнулся и тут же опустил взгляд в песок у своих ног, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Ему нужно было бежать. — Позвольте мне… оставить вас. Я должен найти Чимина перед охотой, — пробормотал он, едва дождавшись кивка Хусейна, и быстро удалился.  Чимин сидел в одиночестве, сгорбившись и уткнувшись в свои колени, приковав взгляд к пескам под ногами, бесцельно и нервно перебирая пальцами бахрому подушки, выдергивая нити. Он выглядел грустным, от чего сердце Тахира сжалось. Омега осторожно подошёл и опустился рядом. — Ты один? — тихо спросил он, следуя за взглядом друга в пустоту. — А где дядя? Чимин вздрогнул, будто его выдернули из глубокого, кошмарного сна, и с неохотой повернул голову к Тэхёну. — А? Юсуф? — отрешенно спросил он. — Не знаю. Где-то здесь был. Безразлично махнул рукой в сторону шумной группы альф у шатра. Тэхён подозрительно посмотрел на друга, сузив глаза, полные тревоги. — Всё хорошо? — выдохнул он, не понимая, что могло случиться между ними. Чимин моргнул, пытаясь собрать себя по кусочкам и натянул улыбку. — Да, все в порядке. А что? Что-то не так? — слова эти выглядели так фальшиво и неестественно, что Тэхён почувствовал лёгкую тошноту. Омега смотрел на друга несколько долгих секунд, читая в потухшем взгляде боль, а затем медленно покачал головой, пытаясь улыбнуться. Он понял, что между его дядей и лучшим другом что-то произошло и дал себе клятву, что со всем этим разберется. Чтобы не давить, Тэхён лишь положил руку поверх кисти Чимина, сжал её на мгновение и поднялся, оставив друга наедине с его демонами и безразличной пустыней. Подойдя к клетке с отцовским соколом, Тэхён позволил себе улыбнуться. Птица встрепенулась, узнав его, и тень огромного крыла скользнула по его лицу.  — Выпьем? Прозвучало у него за спиной, что Тэхён вздрогнул всем телом. Он медленно обернулся, и все вокруг исчезло, кроме альфы в темных джинсах и белой рубашке, закатанной до локтей рукавами, обнажающих крепкие руки, с венами. Омега сразу заметил часть татуировки на его правой руке, уходящая вверх, к плечу. Хотя до этого он боялся даже глаза поднять. В левой руке находился пластиковый стаканчик с мутноватой от холода влагой, который тот протягивал ему.  У Тэхёна будто сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что звон стоял в ушах. Ему стало страшно от того, что отец или Мустафа могут заметить их. Он мог бы отстраниться, бросить свои колкие слова, развернуться и уйти. Он умел быть вежливым и неприступным. Но врать — не умел. Глубоко в душе что-то ликовало неконтролируемым восторгом. Да, боялся, что его заметят, но в эту секунду разум отказался служить. Единственным законом стало тянущееся, неодолимое притяжение, исходившее от самого сердца. Оно тянулось к Чонгуку, как растение к солнцу, забыв обо всём на свете. — Что это? — спросил Тэхён, а его собственный голос прозвучал хрипло от нахлынувших чувств и медленно осмотрел стаканчик, давая себе секунду, чтобы собрать рассыпавшиеся по нервам осколки самообладания. Чонгук смотрел на него, и ему стало трудно дышать, а потом поднял свои голубые и холодные глаза на альфу, и этот взгляд снова обжёг Чонгука изнутри, как глоток крепкого алкоголя. В нём была настороженность, детская недоверчивость и то, что заставляло альфу чувствовать себя одновременно гигантом, способным прикрыть этого хрупкого человека от всего мира, и ничтожной пылинкой перед таким бесстрашным доверием. Он взял себя в руки, заставив себя улыбнуться.  — Вода, — сказал он просто, и его теплые пальцы коснулись холодных Тэхёна, вкладывая стакан ему в ладонь. — Надеюсь, ты пьёшь её не только по утрам. Тэхён не смог сдержать лёгкую ухмылку, принимая стакан. — Спасибо, — прошептал. Он поднёс стаканчик к губам и сделал небольшой глоток. Ледяная влага обожгла горло, но это было блаженство. Он закрыл глаза на мгновение, и Чонгук, затаив дыхание, наблюдал, как капелька воды задержалась на его нижней губе, как он смахнул её кончиком языка. Наблюдал, как пустынный ветер с песком подхватил тёмные, волнистые пряди его волос, разметал их по лицу и шее, делая Тэхёна ещё более уязвимым и ещё более потрясающе прекрасным.  В этот момент Чонгуку хотелось закричать от переполнявшей его нежности, которая давила на грудную клетку изнутри, грозя разорвать её. Умолять этого ангела в человеческом облике никогда не отводить от него взгляд. Чтобы он смотрел на него всегда. Потому что его глаза убивают в нем всё плохое. Всё чёрное, циничное и жестокое. Они сжигают его дотла, и от этого легко настолько, что не было за все его двадцать шесть лет.  — Вы не участвуете в охоте? — вопрос сорвался с губ Тэхёна сам собой. И его взгляд, будто против его воли, прилип к лицу Чонгука. Сначала к линии скулы, к влажной от жары коже на виске, к пульсирующей жилке на шее. А затем медленно, с замиранием сердца, поднялся выше. И завис. Разглядывать так чужого альфу было запретно и непривычно, да ещё и сына делового партнёра отца… Но он не мог оторваться. А потом он увидел крошечную родинку под нижней губой, прямо в центре. Тахир наконец смог посмотреть на Чонгука. Это не сон, — пронеслось в голове, и от этой мысли стало одновременно страшно и невыносимо сладко. Это была самая пугающая и самая прекрасная реальность. — Нет, — наконец ответил Чонгук, и его голос прозвучал низко, будто он прочёл все те неуместные мысли, что только что пронеслись в голове омеги. Он медленно вышел из-под тени навеса, и опустился на одну из брошенных на песок бархатных подушек. — Если бы я участвовал, у них не было бы шансов. А так… неинтересно. Тэхён почувствовал, как внутри поднимается волна океана от этой уверенности альфы, который будто хвастался, а на деле тому просто нравилось подкалывать его. — Не согласен, — сказал Тахир, вступая в спор и скрестил руки на груди. — Сокол моего отца никогда не проигрывал. Он легенда среди птиц. Чонгук откинул голову, глядя на него снизу вверх. — Потому что я не участвовал, — повторил он, издав смешок.  — Вы невыносимо самоуверенны.  — А ты невыносимо прекрасен, когда пытаешься быть грозным.  Тахир злился всё сильнее, а Чонгук лишь шире улыбался, наблюдая, как на бледных щеках омеги выступает румянец, как блестят от возмущения его голубые глаза. Но вдруг Чонгук рассмеялся и напряжение в груди Тахира, которое копилось с момента приезда, начало таять. Будто этот смех сдул с него невидимый слой страха. Кажется, сейчас он чувствовал себя лучше. Он забыл о суете и о посторонних, оценивающих взглядах. Он стоял на раскалённом песке, под беспощадным солнцем, и ему было хорошо. Но почему? Почему именно здесь? Почему именно рядом с этим дерзким и невыносимо живым Чон Чонгуком? Неважно, потому что его душа, запертая в золотой клетке традиций и ожиданий, внезапно почувствовала вкус той свободы, которую сердце никогда не познает, пока рядом будет Мустафа. Чонгук смотрел на Тэхёна и окончательно, бесповоротно понял, что этот ангел, сам того не ведая, уже менял его. С каждым взглядом, с каждой искрой наигранного гнева он вымывал из его души накипь цинизма и равнодушия, обнажая что-то новое ради чего, возможно, и стоило стать другим человеком. Чонгук не знал, кем именно. Но он знал, что хочет быть тем, кто достоин стоять рядом с этой чистотой. — Тебе не приходило в голову, — начал Чонгук тихо, — что быть таким… правильным и идеальным сыном — невероятно утомительно? — замолчал, наблюдая, как в глазах Тэхёна мелькает испуг. — Я смотрю на тебя и вижу, как тебе тяжело. За твоим каждым действием и шагом следят. Ты как тот мощный и красивый сокол в клетке, но ни одного свободного взмаха крыльев без разрешения. — Вы… не знаете, о чём говорите, — выдавил Тахир, и отступил на шаг. — Вы не имеете права. — Может, и не имею, — согласился Чонгук, не опуская глаз. — Но это не делает мои слова неправдой, и мне жаль, что ты считаешь, что должен так жить. Тэхён больше не мог стоять под этим разоблачающим взглядом, который видел его насквозь, и, не сказав больше ни слова, резко развернулся и быстро зашагал прочь, оставив Чонгука сидеть на подушке в одиночестве. Гонг ударил один раз. Все разговоры мгновенно стихли и напряженная тишина накрыла лагерь, нарушаемая лишь свистом горячего ветра в растяжках шатров. Двое альф с каменными лицами, вынесли четыре клетки и поставили их на специальный помост, обращённый к бескрайним пескам. Внутри соколы бились о прутья, не издавая звуков, но их ярость была мощной. Наступила пауза, когда главный распорядитель, альфа лет шестидесяти поднял руку. Затем опустил ее и дверцы клеток одновременно распахнулись.  Птицы вырвались на волю и исчезли в небе, растворяясь в мареве и сливаясь с бескрайностью. Над головами людей осталось только пустое и выжженное солнцем небо. Казалось, они и не возвращались никогда. Началась самая мучительная часть охоты — ожидание. Время растягивалось. Альфы стояли неподвижно, вглядываясь в слепящую даль. Пустыня насмехалась: она забирала своих хищников и не спешила возвращать. Полчаса превратились в вечность. Из самой ткани неба возникли четыре чёрных точки, вырастая из миражей с каждой секундой, обретая форму, скорость и ярость. Они летели к земле, сложив крылья в острые, смертоносные дротики, а в их когтях алела добыча. И среди них был один, кто опережал остальных на корпус, на два, на целую вечность. Сокол Хусейна. Он был властным, как свой хозяин. Песчаная пыль вилась за ним, и он нёсся к земле, как правитель, возвращающийся в своё царство. Он приземлился на протянутую, защищённую толстой перчаткой руку с величавым достоинством. Его грудь вздымалась, а на клюве и когтях алели свежие отметины. Он встряхнулся, и с его перьев слетели брызги чужой жизни и крупинки песка. Затем он с медленным величием, вскинул голову. Жёлтые глаза обвели собравшихся шейхов и приглашённых гостей. Он смотрел на них свысока, будто видя не хозяев и зрителей — лишь элементы пейзажа. Они строят свои дворцы из камня. Его царство — вся эта бескрайность, что они пытаются оспорить. Они заблуждаются. Пока он в небе — король здесь он. И ни у кого не возникло и тени сомнения в правдивости этих слов. Потому что в этот миг он был свободной, беспощадной и бесконечно прекрасной сутью Руб-аль-Хали.  — Сегодня песок и ветер были благосклонны, — начал Хусейн после охоты за большим столом. — Но победу принес не я, а это великолепное создание, — указал рукой в сторону клетки с птицей. — И сегодняшний триумф должен быть отмечен достойно. Поэтому я хочу, чтобы главный приз нашел своего истинного хозяина. Он медленно повернул голову к Тэхёну.  — Я хочу подарить эту машину своему единственному сыну. Моей гордости. Тахиру, — объявил Хусейн.  Тахир смотрел на отца, и его разум отказывался верить в это. Отец никогда не был с ним так щедр. Никогда не выставлял его напоказ, не одаривал публично и не произносил таких слов. Любовь в их доме была скупой, у всех был свой долг и все соблюдали правила приличия. А это всего лишь был фальшивый спектакль. Но наивное сердце, что годами жаждало хоть капли отцовского тепла, громко-громко забилось. А широко распахнутые от шока глаза, мгновенно наполнились влагой. Это были не слёзы радости, потому что в них смешались боль от понимания лжи, горькой благодарности за эту иллюзию и страшной, детской надежды — а вдруг, хоть на йоту, это правда? Хоть чуть-чуть? — Спасибо… — тихо сорвалось с губ Тэхёна.  Шейх кивнул, приобнимая сына. И в этот миг, стоя под тяжестью отцовской руки и захлёбываясь в чужих восторгах, вспоминая слова Чонгука, он понимал, что его жизнь — не его. И осознал, что больше не может и не хочет быть просто красивой и молчаливой куклой в руках отца и жениха. С этого дня он изменит свою жизнь. И пути назад, он чувствовал это каждой дрожащей фиброй своего существа, больше не будет. 

☽☽☽

Вечер. Десятый час. Уставшие гости расходились по машинам — кто-то ехал домой, а кто-то умчался в клуб, чтобы продолжить праздник в закрытых вип-зонах, сбрасывая напряжение последних часов, полностью погружаясь в эту давно забытую атмосферу. Юнги и Хосок уехали первыми — Хосок не любил ночных вечеринок. Уже в машине он наконец расслабился, чувствуя уют рядом с омегой. Здесь не было взглядов, ожиданий, необходимости держать лицо. Здесь был только он, Юнги, и пространство между ними, которое наконец перестало быть полем битвы. Хосок откинулся на кожаном сиденье, и напряжение, копившееся в мышцах плеч и спины весь этот долгий, жаркий день, начало медленно, с неохотой таять. Он завел двигатель внедорожника, разворачиваясь, чтобы отъехать, и поднимая клубы песка. Уже отъехав на приличное расстояние от главного места, где проходила охота, Хосок повернул голову к Юнги, сидевшему рядом, прижавшись лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как проплывает во тьме звездное небо.  Не думая, неосознанным порывом, Хосок протянул руку и взял своей теплой рукой холодную омеги. Руки Юнги всегда были холодными. Он притянул ее к своим губам, и закрыл глаза, оставляя нежные поцелуи на коже. Вдыхал его морской запах, втягивал его в себя, как кислород, каждой клеткой лёгких, пытаясь заполнить им все те пустоты, что оставили за собой страх, злость и беспомощность последних дней. — Я рад, что ты развеялся, — Хосок улыбнулся, бросая на него тёплый взгляд. — Да, они умеют веселить, — засмеялся Юнги, вспоминая охотников — и взрослых, и детей, — которые так искренне их приняли, окружив вниманием и заботой. Хосок перевел взгляд на дорогу, но раз за разом его глаза снова находили Юнги. Он хотел спросить о главном — о том маленьком мире, который уже несколько недель жил под сердцем омеги. Но тема оставалась неразрешённой. Для Юнги она была закрыта, он не хотел возвращаться к этому снова. Вспоминать тот тяжёлый разговор. — Юнги… Омега медленно оторвался от созерцания ночи за окном, и Хосок продолжил: — Вчера звонил твой лечащий врач. — Что он сказал? — прозвучало резко. — Почему мне не позвонил? — Он чувствовал страх, что его снова вытесняют из собственной жизни и из решений, касающихся его тела и будущего. Он надул губы, раздражённо хмурясь. — Он хотел узнать, какое мы приняли решение. — Мы решили оставить ребёнка, и это не обсуждается, Хосок. — По спине Юнги пробежали мурашки при одной мысли, что у него могут отнять самое дорогое — ещё не рождённое, но уже бесконечно любимое дитя. — Тем более я уже нашёл врача. Лучшего кардиохирурга в Дубае. Он согласился взять мой случай. Он будет оперировать меня, когда придёт время. — Что? — Хосок наконец выпустил руку омеги из своей и крепко сжал руль. — Почему я узнаю об этом только сейчас? Какой врач? Кто он? — Тебе дела до меня нет! Вечно на работе пропадаешь — вот и не в курсе! — Юнги повысил голос и резко отвернулся к окну. — Юнги, — Хосок проигнорировал упрёк и положил руку на плечо Юнги, заставляя того повернуться. — Какой врач? Объясни хоть!  — Хирург. Главврач центральной больницы. — Ладонь омеги легла на ещё плоский живот. — Он сказал, что спасёт нас обоих.  — Это невозможно при твоем диагнозе, — прошептал Хосок. — Юнги, милый, врачи же объяснили нам уже… — У тебя будет ребёнок, и ты даже не попытаешься дать ему шанс, чтобы он жил? Чтобы мы оба жили? — Перебил Юнги альфу, а глаза наполнились слезами, но он быстро моргнул, не позволяя им пролиться. — Чтобы жил ты, — выдавил Хосок. В этот момент они уже въехали в город. — Мне не нужен этот ребёнок, если не будет тебя. Ты это понимаешь? — Останови машину! — Что? — Я сказал — останови машину, Хосок! — Юнги посмотрел на него широкими глазами, из которых уже текли слёзы. Хосок застыл, не понимая, где ошибся, но машину всё же затормозил. Юнги выскочил и быстрыми шагами ушел в темноту. Альфа не понимал, где свернул не туда, в какой момент его любовь, его страх стали для Юнги тюрьмой, а не защитой. Он выскочил из машины и побежал за омегой.  — Юнги! В голове застыло заплаканное лицо, покрасневший от слёз кончик носа и рука, судорожно вцепившаяся в живот через тонкую ткань рубашки. Юнги пытался защитить своего малыша даже от собственного отца.  Хосок настиг Юнги за несколько мощных шагов. Его рука сомкнулась вокруг тонкого запястья омеги и он притянул его к себе. Он обхватил его, впился в него всем телом, стараясь заключить в объятия не только его, но и тот крошечный мир, что тот нёс в себе. Пальцы одной руки впились в мягкие, шелковистые волосы на затылке омеги, прижимая его голову к своему плечу. Сам Хосок тяжело опустил лоб на его макушку, и его горячее дыхание запуталось в этих тёмных прядях. — Пусти… — донесся до него сдавленный и мокрый от слёз шёпот где-то у самого сердца. Но Хосок не отпустит. Никогда. Юнги мог вырываться, мог плакать, мог кричать — но он не сбежит. Потому что они — одна рана, одна боль и одна надежда. Они навсегда сплетены по живому тысячами невидимых нитей — общими воспоминаниями, первым поцелуем, тихими вечерами, страхом за будущее и этой безумной любовью, которая сейчас причиняла такую адскую боль. Где бы они ни были, с кем бы ни оказались — эта связь сильнее расстояний, сильнее страха и сильнее даже самой смерти. А Хосок просто стоял, сжимая в объятиях весь свой мир. Он лишь хотел уберечь самое дорогое, что у него было. — Прости… прости, любимый… прости меня.  Альфа просил прощения за свой страх, за свою грубость и за свою слепоту. Он думал, что самое дорогое — это Юнги. Но он всё ещё не понимал, что самое дорогое — это уже не он один. И не видел, что, защищая одно сокровище, он с таким же отчаянным упорством пытался отрезать другое. И что, теряя одно, он неминуемо потеряет и второе, потому что они были неразделимы. В этом тёмном объятии на границе пустыни и города он держал в руках будущее — своё, Юнги и того, кто пока был лишь маленьким зернышком под сердцем любимого. И именно от него зависело, сумеет ли он разжать кулак страха и принять это будущее целиком. 

☽☽☽

Чимин, улыбаясь, что-то крикнул Тэхену на прощание и его Порше подняла облако позолоченной пыли, растворяясь в ночи, и исчезая в пустыни. Тэхён тоже с улыбкой помахал другу и повернулся к своей подаренной машине. Он не чувствовал такого головокружительного счастья с того самого дня, когда отец решил отдать его Мустафе. А сейчас, после разговора с Чонгуком, Тэхён снова мог дышать. Он понял, что счастье, как воздух принадлежит только ему по праву рождения. Тахир положил свою руку на дверную ручку машины, намереваясь открыть ее, но тут же грубая рука Мустафы схватила его запястье, резко разворачиваясь к себе.  Тэхён ахнул и дёрнулся, но альфа уже тащил его прочь от машины, в сторону, где стоял Гелендваген. Демоны, которых альфа десятилетиями держал на цепях, рвались наружу, чуя сладость этой хрупкой, осмелившейся на миг улыбнуться чужому альфе добычи. — Мустафа, что ты… — Тэхён вырвал наконец свою руку и отступил на шаг, широко раскрыв глаза. — Что случилось? Эта невинность бесила альфу и он с силой притянул его к себе за талию, сдавил так, что у Тэхёна вырвался стон, а воздух ушёл из лёгких. Мустафа свободной рукой достал телефон и набрал номер одного из своих приближенных альф, прижимая трубку к уху. — Отвези машину Тахира в гараж.  И сбросил вызов, убирая телефон обратно в карман брюк. — А ты поедешь со мной, — и пальцы его впились в бок Тахира сильнее.  Дверь Гелендвагена распахнулась, и омегу грубо толкнули внутрь. Он влетел на заднее сиденье, ударившись затылком о твердый подголовник. В глазах помутнело от боли и накатывающего ужаса. — Что ты делаешь?! Выпусти меня! — Сердце омеги бешено колотилось, не понимая в чём провинился, что снова сделал не так. Альфа сел за руль и повернул ключ. Тахир бился, цепляясь за ручку двери, но та была заблокирована. Слёзы застилали глаза и он ловил в зеркале заднего вида пустые глаза Мустафы.  В этот самый момент, из-за угла ближайшего шатра, вышел Чонгук. Он собирался к своей машине, но резко остановился, увидев, как в окне Гелендвагена мелькнуло бледное лицо Тахира с темными растрепанными волосами. Он уже сделал шаг вперёд, сжимая руки в кулаки, чтобы вырвать дверь, вытащить его оттуда, разбить в кровь лицо Мустафе… Но ему не дали это сделать. Чон Джихун схватил сына за запястье, не позволяя сделать и шага.  — Стоять, — прозвучало сквозь сжатые зубы. — Отец, — попытался вырваться Чонгук, его взгляд метнулся к уезжающему Гелендвагену.  — Не смей создавать нам проблемы из-за какой-то прихоти, Чонгук! — прошипел Джихун, его пальцы впились в руку сына ещё сильнее. — Это не твоё дело. Чонгук так и не сдвинулся с места, смотря в точку на горизонте, где растворились задние огни. Перед глазами все еще стоял последний, полный ужаса взгляд Тэхёна, мелькнувший в окне. Мустафа не оборачивался. Он будто и правда не слышал — ни отчаянных стуков в стекло, ни сбивчивых мольб, переходящих в истеричные крики. — Куда мы едем?! — Тэхён, обезумев от страха, наклонился вперёд, стал бить кулаками по плечу и спине альфы. — Останови машину!  — Замолчи! — Наконец вырвалось у альфы.  Тэхёну стало физически плохо и внутри все сжималось в болезненный комок. Руки дрожали так, что он с силой впился пальцами в собственные колени, пытаясь хоть как-то успокоить эту предательскую дрожь. Он украдкой бросил взгляд на Мустафу, тот ровно и спокойно дышал, будто в машине и правда никого, кроме него, не было. Гелендваген свернул с асфальта на разбитую грунтовую дорогу, подпрыгивая на ухабах, и через несколько минут глухо зарычал, замирая перед заброшенным складом. Место, где, как шептались, но никогда не говорили вслух, сотни грешных душ нашли свой конец. Место, где Мустафа исполнял роль и судьи, и палача. И двигатель заглох. Дверь машины открылась, Мустафа вышел, не оглядываясь и обошел машину, открывая дверцу со стороны Тэхёна. Железная хватка впилась ему в локоть, и его буквально выдернули из салона, как вещь. Тэхён споткнулся о порог, едва удержавшись на ногах, но альфа уже тащил его ко входу в склад. Омега дёргался, пытаясь упереться ногами в землю, цеплялся свободной рукой за дверной косяк, но его усилия были жалкими.  Внутри Мустафа разжал пальцы и толкнул, заставляя Тахира полететь вперёд и рухнуть на бетонный пол, застланный слоем серой пыли, что пропитало его темные брюки холодной сыростью. Мустафа стоял над ним, смотря сверху вниз Холодный ветер, гулявший по заброшенному складу, казался теплым по сравнению с этим взглядом.  — Сколько ещё это будет продолжаться? — Голос мужчины эхом раскатился по помещению.   — Что? — Тэхён, дрожа всем телом, поднялся на ноги, сглатывая ком в горле. — О чём ты?! Ты привёз меня Бог знает куда в середине ночи и говоришь загадками! — Я спрашиваю, сколько ещё будет продолжаться твое общение с этим корейцем? — встряхнул безвольное тельце. — Мне сегодня доложили, что он подвез тебя на своей машине до работы. — Что… Не успел Тахир договорить, как свет вспыхнул, заливая помещение. Омега вздрогнул от неожиданности, зажмурился и прикрыл лицо руками, ослеплённый. Мустафа подошел сзади, руками обхватил его запястья, отводя их в стороны и, заставляя открыть глаза. — Смотри, — прозвучал тот же безразличный голос у самого уха. Перед Тэхёном, в центре освещённого круга, стояли четыре стула. И на них сидели связанные, в грязной, рваной до лохмотьев одежде, сквозь которую проступали синяки и ссадины люди. На головах у них были надеты мешки из грубой ткани, но по тому, как их плечи бессильно опускались, как дрожали связанные за спиной руки, было ясно — их держали здесь не день и не два. И пытали. — Это… — он попытался говорить, но язык не слушался. Тэхёна стало мутить от этой картины.  — Мои враги, — закончил за него Мустафа. Он стоял сзади, совсем близко. — Они не заслуживают жизни. — Ты не имеешь права! — Тэхён резко обернулся к мужчине и выкрикнул эти слова прямо в его лицо. — Ты не Бог, чтобы забирать жизни. Что они тебе сделали? Мустафа задумчиво прошёл мимо него к стульям и остановился перед первым пленником. — Что сделали? — повторил вопрос и наклонился к связанной фигуре. — Они предали меня. И за это… — выпрямился, и в его руке, словно из ниоткуда, появился пистолет с длинным, уродливым глушителем, — …расплата одна. Пистолет в руке Мустафы поднялся, направляя ствол в сторону первого пленника. Палец лёг на спуск. — Нет! Выкрикнул Тахир и сорвался с места, подбегая к альфе и, впиваясь в его руку, пытаясь оттянуть вниз, к земле. — Не надо… Мустафа, пожалуйста, не надо… — лепетал, глядя снизу вверх в это каменное, ничего не выражающее лицо. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с пылью. — Не делай этого… Мустафа просто стоял, наслаждаясь, как его прекрасный и хрупкий омега ползает у его ног, умоляя о милости для чужих, ничего не значащих жизней. Но потом, он просто оттолкнул Тэхёна от себя, и тот отлетел в сторону, снова падая на бетонный пол с глухим стуком.  Он лежал, глядя, как Мустафа поднимает руку с пистолетом. Раздался выстрел. Тэхён закричал и закрыл уши.  Тело на первом стуле дёрнулось, обмякло и медленно сползло на пол, увлекая за собой и стул.  Омега со слезами на глазах смотрел на Мустафу и не узнавал его. Никогда не думал, что его брат может вот так, безжалостно убивать людей.  Мустафа был собственником. А Тэхён — его вещью. И вещи не должны улыбаться чужим альфам. Не позволять чужим смотреть на них так, как смотрел Чонгук. — Прекрати! — голос Тэхёна наконец прорвался сквозь онемение.  — Хватит! Отвези меня домой! Раздался ещё два выстрела и два тела обмякли, рухнувшись на пол.  Альфа повернулся к Тэхёну.  — Лишить тебя такого зрелища? — произнёс задумчиво, сделав шаг в его сторону. — Нет, милый, ты должен видеть, что происходит с теми, кто встаёт у меня на пути. Тэхён отползал от него, ударяясь спиной о холодную стену. Он смотрел в эти глаза и видел в них конец света.  — Пожалуйста… — молил. — Чонгук ни при чём. Я сам сел к нему в машину.  Мустафа остановился перед ним и наклонился к нему.  — Малыш, — прошептал, ухмыляясь. — Ты же прекрасно знаешь, что это меня не остановит. Он выпрямился и, не глядя, поднял руку с пистолетом в сторону последнего, оставшегося в живых пленника. Выстрел. Затем наконец опустил руку, повернулся к Тэхёну, сел на корточки и, схватив омегу за волосы на затылке, дернул голову вверх, заставив его вскрикнуть от боли и поднять залитые слезами голубые глаза.  Мустафа притянул его лицо к своему, так близко, что их дыхание смешалось.  — Запомни, — прошипел он, как змея. — Чон Чонгук будет следующим. А ты отправишься за ним. Тэхён смотрел в эти пустые глаза, слушал холодный голос альфы, впитывал этот металический и тошнотворный запах крови.  Его зрачки расширились, когда тьма в его глазах начала сгущаться, и веки затрепетали. Он больше не мог держать глаза открытыми, они закатились, обнажив влажную белизну глазного яблока, мускулы шеи ослабели, и его голова начала безвольно откидываться назад.  Прежде чем безвольное тело окончательно рухнуло на грязный бетон, сильные руки стремительно обхватили Тэхёна под плечи и колени. Мустафа подхватил его на лету, одним мощным движением, прижал к своей груди. Он стоял так несколько секунд, держа на руках беспомощное и бесчувственное тело, с каплями чужих слёз на своей рубашке. Он добился своего. Сломал его окончательно. Затем, альфа развернулся и понёс свою бесценную ношу обратно к машине, оставляя полный теней и тишины склад за спиной.

☽☽☽

Тэхён пришел в себя. Он почувствовал исходящее тепло от лампы где-то слева. Потом прохладную ткань простыней под пальцами. И гул спящего города за окном.  Он с усилием открыл глаза. Знакомый потолок. Он находился в своей комнате.  Омега был дома. Но почему было так холодно, если всё вокруг было таким привычным? Он попытался приподняться на локтях, но все вокруг закружилось. Комната поплыла, а стены наклонились в его сторону, будто они падали на него. Голова раскалывалась на части — то ли от того удара затылком о подголовник, то ли от слёз, которые он, казалось, выплакал до самой последней, горькой капли, пока был вне себя. Перед закрытыми глазами предстали картины тех ужасных минут на складе. В ушах же стояли оглушительные хлопки, раздающийся снова и снова. Тэхён резко сел на кровати, как будто пытаясь убежать от этих образов, и комната снова заплясала перед ним в темных пятнах. Он судорожно вцепился в край одеяла, скручивая ткань в тугой жгут, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом плывущем мире. — Ты уже проснулся? Прозвучал знакомый голос слева от него.  Тэхён медленно повернул голову. Мустафа стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку плечом. В его руке был обычный стакан с водой и он выглядел… обыденно. Совершенно спокойным, даже слегка уставшим. Будто только что вернулся из офиса. Будто не он несколько часов назад хладнокровно лишал жизни людей, один за другим, на глазах у Тэхёна. Тэхён же в свою очередь просто смотрел на него ненавистным взглядом и Мустафа знал этот взгляд слишком хорошо.  Он вошёл в комнату и поставил стакан на тумбочку рядом с кроватью.  — Пей. Ты обезвожен, — сказал он ровным голосом.  Тэхён молчал, смотря на стакан.  Мустафа опустился на край кровати, своими сухими пальцами касаясь подбородка Тахира и, приподнял его лицо, заставляя встретиться с ним взглядом. — Ты всё ещё боишься? — спросил Мустафа, но в этот момент Тахиру хотелось закричать и оттолкнуть его от себя. Что он должен был чувствовать рядом с этим мужчиной, если он прямо перед ним убил людей?  — Ты убил их, — всего лишь мог прошептать, смотря куда-то вдаль, через альфу.  — Они заслужили этого, — парировал Мустафа.  — А Чонгук? — Выдохнул запретное имя Тэхён. — Он тоже заслужил? — Не заставляй меня, Тахир, — Мустафа отпустил его подбородок, и поднялся с кровати, выпрямившись. — Поспи. Отдохни. Сегодня был тяжёлый день, — произнёс он, но эти слова звучали смешно из уст мужчины.  Он развернулся и вышел, не закрыв дверь. Тэхён остался в тишине один. Его взгляд упал на стакан и он потянулся к нему, но рука его дрожала. Пальцы обхватили стекло, и вода расплескалась, оставив мокрое пятно на тумбочки и на его собственной руке. Он отдернул ладонь, сжал её в кулак, чувствуя, как струйки воды стекают по запястью. Он не мог так жить. Дышать этим воздухом, видеть это лицо и знать, что происходит за его спокойной маской. Не мог. Куда бежать? Кому рассказать? Кто поверит? Но выбора у него не было. Или… был? Он медленно разжал кулак, а потом снова сжал его. Мустафа ошибся. Он показал ему самую страшную свою грань, думая сломить окончательно. Но он не рассчитал то, что даже самое хрупкое стекло, если его сдавить с большой силой, сломается, а острые осколки могут порезать.