Солнце с Востока

Глупец топчет розу и удивляется, что поранил ноги. Мудрец срывает её и любуется ею, пока та не завянет. И только безумец, что поливает розу своей кровью, не требуя ничего взамен, однажды увидит, как она тянется к нему лепестками на солнце.

☽☽☽

Восточная сказка начиналась с шумных и пестрых, пропитанных ароматами специй дубайских рынков. Здесь, среди мягких ковров и манящих восточных духов, Чимин и Тахир чувствовали себя как дома. Этот рынок давно стал для них чем-то большим, чем просто место торговли — именно здесь они встретили того, кто позже стал им близким. Фарид, когда-то шумный и деятельный торговец, оставил свое дело после рождения внука. Теперь он предпочитал тихие вечера в кругу семьи, а Чимин с Тэхёном по-прежнему навещали его, каждый раз принося подарки для малыша Эмиля. Чимин медленно шел между рядами, пальцы скользили по стопкам тканей — подбирал расцветку для дяди Ахмеда. Тэхён плелся следом за ним. — Чимин, ну сколько можно? — Тэхён вытер лоб тыльной стороной ладони, рубашка противно липла к пояснице от жары и пота. — У меня тут скоро третья степень ожога, а ты всё никак не выберешь между синим и синим. — Это графит, — не оборачиваясь, поправил Чимин. Пальцы всё ещё скользили по стопкам, перебирая ткань с ужасной медлительностью. — К тому же, дядя Ахмед терпеть не может стразы, а этот рынок полностью увешан ими. Найду ему что-то приличное — и пойдём. — Найдёшь ты, — буркнул Тахир, но беззлобно. Прислонился плечом к столбу, прикрыл глаза. Солнце и правда плавило воздух. — Слышали новости? Из ниоткуда возник чужой, но слишком громкий голос. Продавец с соседней лавки подтянулся к своим, отпил из стакана лимонад с тающим льдом, обвёл взглядом притихших торговцев.  — Говорят, кто-то похищает местных омег. Рынок, который минуту назад гудел, дышал и торговался резко затих. Даже душный ветер перестал шевелиться. — Сын Камила, — выдохнул кто-то. — С четвёртого ряда. Вчера пропал говорят. — Что значит «пропал»? — резко обернулся пожилой торговец пряностями. — Его нашли? — Не нашли. — О Боже… Графитовый шелк в руках Чимина повис в воздухе, но так и не лёг обратно в стопку. Он медленно повернул голову к Тахиру и тот смотрел на него в ответ. В глазах Чимина не было ни капли той лёгкости, с которой он минуту назад перебирал ткани. А в глазах Тахира был настоящий испуг. Он просто смотрел на Чимина так, будто тот должен был знать, что делать. — Дядя, — Чимин шагнул ближе к прилавку. — Откуда эти слухи? Может, это просто… ну, знаете, рыночные разговоры? Может, кто-то приукрасил? Продавец посмотрел на Чимина долгим и усталым взглядом. Такими глазами смотрят на детей, которые ещё не знают, что монстры существуют. — Правда, сынок, — тихо сказал он. — Правда, — помолчал. Машинально оглянулся по сторонам от страха. — По вечерам тут крутятся. На внедорожниках. Марокканцы. — Он понизил голос, хотя вокруг и так все притихли, вслушиваясь. — Никто не знает, откуда они приезжают и куда исчезают. А омеги… — он запнулся и сглотнул, — омеги начали пропадать как раз после их появления. Сын Камила — не первый, и не последний. Тэхён перестал дышать. Слишком страшно, чтобы быть правдой. Слишком похоже на те истории, которые рассказывают детям, чтобы они не гуляли допоздна. Но дядя не шутил и не придумывал страшные истории.  Чимин медленно положил ткань обратно в стопку. — Спасибо, дядя, — сказал он спокойным голосом и развернулся, взяв Тэхёна за руку, пальцы переплёл с его пальцами.  — Пошли. Тахир не успел ничего сказать, лишь молча зашагал следом.  Они еще долго бродили по рынку, каждый — в своих мыслях. Тэхён представлял, что ждало омег, если это правда. Чимин гадал, зачем кому-то это понадобилось. Ответа не было, да и что они могли сделать? У стойки со сладостями Чимин замер так резко, что Тэхён едва не врезался ему в спину. — Ты чего? — начал было Тэхён, но Чимин уже не слышал. Он смотрел вперед. Там, у прилавка сладостей стоял высокий альфа, что даже среди этой толпы он возвышался, как маяк над одноэтажным городом. Он был одет в черную камуфляжную одежду, которая облегала широкие плечи, туго перетянутые ремнями разгрузки. На голове — белая арафатка в черную клетку, уложенная так, как носят в пустыне: защищаясь от песка, закрывая все лицо, кроме глаз.  Глаза эти шарили по толпе, останавливаясь на лицах, скользя по фигурам, возвращаясь назад. Мужчина, кажется кого-то искал.  Чимин почувствовал, как внутри все переворачивается от одного вида этого альфы.  — Тэхён, — выдохнул он шепотом. — Видишь его? Тэхён проследил за его взглядом. — Вижу, — шепнул в ответ. — А что такого? — Он тебе не кажется странным? — Нет… — Тэхён замолчал, глядя на мужчину. — Может, это военный? У нас же сейчас проходят военные учения, забыл? — Это не военный. — С чего ты взял? — Военные не озираются так, будто их сейчас раскроют. Тэхён всмотрелся внимательнее. И чем дольше смотрел, тем сильнее холодел внутри. Мужчина и правда вёл себя странно. Рука то и дело тянулась к поясу — и каждый раз отдёргивалась, будто он вспоминал, что оружие нельзя доставать здесь, среди людей. — Чимин… — сглотнул Тахир. — Ты думаешь, он… — Думаю, он один из тех марокканцев, — перебил Чимин. — Это бред! — Тахир покачал головой.  — Смотри на руки. Тэхён посмотрел. Рука мужчины снова дёрнулась к поясу. Замерла. Сжалась в кулак. Разжалась. — Он ждёт сигнала, — тихо сказал Чимин. Тэхёна уже бросило в жар от вида мужчины напротив и от тона друга.  — Чимин, давай просто уйдём, — взмолился он.  — Давай проследим за ним. Тэхён с ужасом во взгляде посмотрел на Чимина.  — Ты совсем с ума сошёл? — Тэхён ткнул друга в бок, с ужасом смотря в его глаза.  — Он уйдёт, — перебил Чимин. — И мы больше никогда не узнаем, кто они и откуда. А завтра пропадёт ещё кто-то. И послезавтра. И через неделю. Тэхён открыл рот, но так и не смог ничего ответить. Чимин резко выдохнул через нос.  — Ты можешь остаться здесь, — сказал он уже спокойнее. — Подождать меня у машины. Я быстро. — Один? — Отчаянно прошептал Тахир.  Но Чимин уже шагнул в сторону лавки со сладостями, следуя за странным альфой.  Тэхён выругался сквозь зубы и бросился следом. У дальнего выхода из рынка, висело обычное синее полотно, какие тут на каждом шагу, закрывающие вход в узкие улочки. Альфа отодвинул полотно и скрылся за ним и Чимин шагнул следом, не оборачиваясь, а Тэхёну же ничего не оставалось, кроме как подчиниться движению друга, потому что возвращаться назад по узкому проходу между лавок, оставляя Чимина одного, было немыслимо. Переулок за полотном оказался длинным и сырым, хотя солнце снаружи обжигало все вокруг. Где-то в глубине капала вода. Тэхён старался дышать тихо, молясь Богу, чтобы их не заметили. Стены здесь были старыми, в пятнах плесени, и пахло от них не так, как пахнет обычно Дубай.  Чимин мягко двигался вдоль стены. Тэхён держался за ним, стараясь ставить ноги туда же, куда ставил друг, и чувствуя, как противно липнет к спине рубашка от того, что организм решил, что сейчас самое время вспомнить, что он вообще-то умеет бояться. В конце переулка пространство расширялось, превращаясь в подобие тупикового дворика, заставленного коробками и старыми покрышками. Оттуда доносились голоса альф. Омеги застыли, боясь даже дышать. — Я связывался с ними сегодня. Товар доставят вечером, — сказал тот самый альфа. — Отлично. Жду не дождусь. Второй голос Чимину не понравился, и он решил для себя, что скорее всего это самый главный из них.  Он осторожно выглянул из-за угла и увидел три внедорожника с марокканскими номерами в дальнем конце дворика. Попал в точку.  Чимин подал знак Тэхёну двигаться назад и они вместе отступили, пятясь вдоль стены обратно к выходу. Когда омеги уже вышли на улицу, сразу за ними же с другой стороны, выехали те самые внедорожники, номера которых Чимин хорошо запомнил. В одном из них сидел тот самый «главный», его лицо, кроме глаз скрылось за тонкой тканью арафатки. Их взгляды встретились и Чимин мог поклясться, что видел его ухмылку. В Порше было душно. Солнце выжгло салон за время их отсутствия. Чимин сел за руль, завёл двигатель и включил кондиционер на полную.  Тэхён сидел рядом, чувствуя, как холодный воздух обдувает разгорячённую кожу. Пальцы его дрожали, когда он потянулся к ремню безопасности и ему пришлось дважды попасть в замок. Они молча выехали из рынка, растворяясь в красивом Дубае.  Чимин смотрел на дорогу перед собой и огни фар, думая о том, что сегодня впервые в жизни увидел монстра. Монстр смотрел на него человеческими глазами. И улыбался. — Не могу поверить, — сказал Чимин, уже сидя на заднем дворе особняка семьи Тэхёна, и рассеянно гладя его кота. — Всё оказалось правдой. Тэхён сидел рядом, и смотрел, как солнце медленно клонится к закату, окрашивая небо в оранжевые тона. В другое время он бы залюбовался этой красотой — пустынное солнце здесь всегда умело умирать красиво, — но сейчас все казалось болезненным, будто мир кричал, пытаясь заглушить тишину, которая поселилась в его голове. — Я их не совсем понял, — тихо сказал он, возвращаясь мыслями к услышанному в переулке. — Какой «товар»? — Омеги, Тэхён, — выговорил Чимин, поднимая на него глаза. — Они продают омег. Тэхён долго молчал, отказываясь принять эту правду. Продают беспомощных омег… Людей, кто сладостями, цветами, жизнью и страхом пахнет, кто носит под сердцем новую жизнь, кто умеет любить так, как альфам и не снилось. Продают, как скот. — Но почему полиция бездействует? — спросил Тахир.  — Значит, они заодно, — горько усмехнулся Чимин.  Тэхён закрыл лицо руками. — Мы бессильны… Что мы можем сделать? Он не ждал ответа. Знал, что ответа нет. Чимин молча обнял его.  — Всё будет хорошо, — сказал он другу. — Нас это не коснётся. — Но что с теми омегами? Что с ними сделают? — Продадут богатым альфам, — стиснул зубы Чимин. — Но молчи о том, что видели.  Тэхён кивнул, понимая, что если они заговорят об этом кому-либо, следующие омеги, которых продадут, могут быть они сами. Но в голове уже мелькнуло имя: Чонгук. Кореец, который впервые увидел его у фонтана и смотрел так, будто он был единственным источником воды в этой пустыне. Который пришел к нему в больницу, спрашивал о самочувствии и смотрел, смотрел, смотрел.  Может, он поможет? Мысль была глупой и наивной. Что может сделать чужой приезжий альфа, против системы, в которую вплетена сама полиция? Когда-то, очень давно, Тэхён верил, что мир полон добрых людей. Он вырос в этой вере, заботы и любви папы, дедушки, Наима и Дауда. Он понимал, что где-то далеко есть плохое. Но здесь, в Дубае, под защитой отца и его имени, плохое не могло коснуться его. Так он думал в детстве. Теперь он знал правду. Монстры были прямо перед ним. Его отец был монстром. Мустафа был монстром. Те альфы были монстрами. Они жили рядом с ним,  ходили по тем же улицам и дышали тем же воздухом. И никто не останавливал их. Только вера давала силы. Вера в то, что Всевышний видит всё. Что справедливость существует. Что однажды монстры получат по заслугам — если не здесь, то там. Они сидели плечом к плечу на травке — Чимин всё ещё гладил кота, а Тэхён смотрел на закат.  Вспоминали прошлое, где не было страха, где все было хорошо.  А ещё в голове жили мысли о Мустафе. Серьезный и собранный троюродный брат, которого отец называл «достойной партией». Тэхён боялся его. Боялся остаться с ним наедине. Боялся его взглядов, которые раздевали, потому что Мустафа знал, что рано или поздно Тэхён будет его. Боялся его голоса, когда они оставались вдвоём.  Он никогда не говорил об этом вслух. Даже себе признавался с трудом. Потому что если признать этот страх, придётся что-то с ним делать. А что он мог сделать? Мустафа — семья. Мустафу выбрал отец. Мустафа — альфа, а он — омега, и в этом мире омеги не выбирают.

☽☽☽

Вскоре Чимин уехал, оставив Тэхёна наедине со своими мыслями. И, возможно, так даже лучше оказалось. Ему нужно было всё обдумать, прийти к какому-то решению — не позволить этому чудовищу сломать себя. Но сможет ли хрупкий омега ему противостоять? Тэхён не знал. Он запутался. С тяжёлым вздохом он поднялся с места, взял своего кота Хабиби на руки и пошел к дому. — Ас-саляму алейкум, — глухо произнес Тахир, здороваясь с дедушкой и отцом, которые сидели на кухне за чаем, и направился к лестнице. — Тахир, ты голоден? — Ахмед вышел в коридор и посмотрел на внука тёплым, полным любви взглядом. — Может, поешь немного? — Нет, дедушка, я уже поел с Чимином, — Тэхён устало улыбнулся.  — Точно? — Ахмед всматривался в него с надеждой. — Может, хотя бы чаю? — Потом, дедушка. Я немного устал. Он наклонился к дедушке, коснулся губами его седого виска и, прижав к себе кота, начал подниматься по лестнице. Ахмед ещё немного простоял в коридоре и вернулся на кухню, опускаясь на своё место с тяжёлым сердцем. Никогда ещё он не видел внука таким подавленным. Так хотелось понять, что его гнетёт, но каждое слово, казалось, лишь усугубляло его состояние. — Что с ним? — Хусейн тоже заметил перемену в сыне и вопросительно посмотрел на папу, будто тот знал ответ. — Не знаю, Хусейн, — глубоко вздохнул Ахмед. — Сам бы хотел понять. Ты видел его глаза? В них… такая пустота, что мне страшно. — Ты преувеличиваешь. — Я не преувеличиваю, — Ахмед поднял глаза на сына, и в них была боль. — Я знаю своего внука. И я никогда не видел его таким.  Хусейн молчал, пальцами барабаня по столу.    — В последнее время он будто не свой, — продолжил Ахмед тише. — Я очень за него волнуюсь. — Он ещё молод, вот и мечется, — шейх отпил чай, не отрываясь от газеты. — Это пройдет. Тебе не стоит лишний раз тревожиться, папа. Береги здоровье. — А если не пройдёт? Хусейн покачал головой, глубоко вздыхая.  — Хусейн, — понизил голос омега. — Может, не стоит отдавать его за Мустафу? — Что? — альфа смотрел на папу так, будто тот заговорил на незнакомом языке. — Может, не надо этой свадьбы, — повторил Ахмед. — Ты разве не видишь, что с ним происходит? Он боится, Хусейн. Ты не замечаешь, но я вижу, как он боится Мустафу. Каждый раз, когда тот приезжает, Тахир замыкается в себе, придумывает поводы не оставаться с ним наедине. Ты правда этого не видишь? — Хватит, папа! — Не смей затыкать меня! — Ахмед повысил голос. — Я имею право говорить за своего внука! Хусейн, послушай меня хоть раз в жизни, ради мальчика, который называет тебя отцом. Не ломай ему жизнь! Хусейн медленно отложил газету и встал, сверяя папу долгим и тяжёлым взглядом. — Я уже давно принял свое решение, — сказал он. — Но Тахир… — Довольно, папа. — Хусейн поднял руку, останавливая его. — Я знаю, что делаю. И знаю лучше тебя, что нужно моему сыну. — Твоему сыну? — Ахмед горько усмехнулся. — Ты называешь его сыном, но никогда не видишь то, чего он хочет на самом деле.  — Я вижу достаточно, — отрезал шейх и сделал шаг назад от стола. — Я вижу, как эта корейская шавка начала крутиться вокруг него. — Кто? — Не понимал Ахмед.  — Чон Чонгук. Он засматривается на Тахира, — перебил Хусейн жёстко. — Я не слепой, папа. Ахмед молча сидел, потрясенный.  — Тахир — омега, — продолжил Хусейн. — Омеги… слабые, папа. Ты ведь сам прекрасно это знаешь. Ваша природа — искать защиты, тянуться к тем, кто обещает тепло. Особенно такие, как мой сын, не понимающий, как устроен этот мир. Если дать им волю, если не держать под контролем, они начинают творить что вздумается. Бегать за чужими альфами, слушать сладкие речи, верить обещаниям. А потом — позор на всю семью, весь род и имя, которое я носил с честью. Он шагнул ближе к столу, опёрся ладонями о столешницу, нависая над папой. — Пока я жив — этого не будет. Тахир станет мужем Мустафы до того, как эта корейская шавка успеет сделать хоть один шаг. Мустафа — из нашего рода и он знает правила. Он сумеет удержать омегу в узде, если потребуется. А если не сумеет — я научу. — Хусейн! — Вскочил Ахмед из-за стола, с гневным взглядом смотря на сына. — Как ты смеешь говорить такое о собственном сыне?! — Я говорю правду. — Ты говоришь о нём как о животном, которое нужно приручать! — Голос Ахмеда дрожал от ярости, которую он так долго сдерживал. — Тахир никогда не опозорит честь своей семьи. Никогда не сделает того, что заставит краснеть его отца. Он чистый сердцем, Хусейн. Он верит в добро, потому что мы с тобой не научили его, что мир может быть другим. И если он потянулся к этому корейцу… если он улыбнулся ему в ответ… может, он просто почувствовал то, чего не чувствовал рядом с Мустафой? — Ты защищаешь его интерес к чужому альфе? — сквозь стиснутые зубы прорычал Хусейн.  — Я защищаю его право быть счастливым! — выкрикнул Ахмед. — Хоть кто-то в этом доме должен защищать его, раз уж ты решил, что твой долг — только бить и ломать! — Ты сказал достаточно. Теперь я скажу. Через несколько месяцев состоится свадьба, — сказал Хусейн, выпрямившись и, поправив свою белую рубашку. — Ты можешь защищать его сколько угодно, папа, но это ничего не изменит. Тахир станет мужем Мустафы. И никто этого не отменит. Потом альфа развернулся, направляясь к выходу из кухни.  — Хусейн! — окликнул Ахмед. Шейх остановился на пороге, не оборачиваясь. — Если ты сломаешь его, — тихо сказал омега, глядя в спину сына, — если твоя гордость и твои правила раздавят его — ты потеряешь не только сына. Ты потеряешь и меня. Навсегда. Хусейн несколько долгих секунд молчал, а потом вышел, не сказав ни слова. Ахмед неподвижно сидел, глядя в какую-то точку перед собой.  И думал о том, что впервые в жизни не сможет его защитить.

☽☽☽

Комната оказалась завалена одеждой, разбросанной с ночи. На маленьком столике у окна догорал Баллантайнс в недопитой стопке и отражение Чонгука в зеркальном потолке — альфа ненавидел этот потолок и эту дурацкую прихоть, заказанную когда-то в припадке гедонизма, но сейчас даже не заметил его, потому что всё его существо уже горело единственным огнём, который не требовал декораций. Стрелки часов давно перешагнули за десять утра. Громкие шлепки тел, стоны, вырывавшиеся с каждым резким толчком, — казалось, их слышали даже соседи. Но сейчас это не имело значения. Эти двое уже забыли про утренний сон, занятые куда более приятным делом. Руки Чонгука скользили по телу омеги, грубо сжимая нежную кожу, оставляя красные полосы. Омега шипел, но терпел — его сносило от этих прикосновений, сладкая дрожь пробегала по всему телу. Это было наслаждение, от которого хотелось только одного — отдаться альфе полностью. Он выгибался под ним, запрокинув голову в подушки, — беззащитная, тонкая шея обнажилась, открываясь для укусов, поцелуев или чего угодно. Пальцами вцепился в мускулистые предплечья альфы, покрытые татуировками, что вились черными змеями от запястий к плечам, — ногти оставляли белые полосы на белоснежной коже, болезненно-сладкие царапины, которые Чонгук даже не чувствовал в этом бешеном ритме. Стоны срывались с припухших губ, смешиваясь со сбивчивым дыханием.  Чонгук лица этого омеги не видел. Перед глазами стояли совсем другие глаза. Ледяные и чистые, как горные озёра глаза, в которых он мечтал утонуть с того самого вечера у фонтана. И это было предательством — использовать чужое тело, чтобы заглушить тоску по тому, кого нельзя, кому запрещено даже смотреть в глаза, но Чонгук давно привык быть предателем, сначала для отца, потом для брата, а теперь и для самого себя. Где-то в складках сброшенной на пол одежды, разрывался телефон, настойчиво вибрируя, но Чон только сильнее сжал пальцы на бёдрах омеги, вгоняя себя в него до самого основания в почти религиозной попытке забыться. Он хотел стереть этим ритмом всё. Холодный взгляд отца, разочарование в глазах брата, собственное бессилие перед системой, в которую его зашвырнули, как нашкодившего щенка в клетку. И особенно — те глаза, которые преследовали его даже здесь, даже сейчас, когда он был в другом, когда чужое тело послушно принимало его ритм, а чужие губы раскрывались под его поцелуями. Вслед за телефонными звонками, начали стучать в дверь — сначала вежливо, а потом стуки стали настойчивее. Омега дёрнулся, попытался высвободиться, испуганно застыв под альфой, но Чонгук лишь усмехнулся своей кривой усмешкой и продолжил движение, но уже медленнее.  — Уйдешь, когда я скажу, — выдохнул он в губы омеге, и тот послушно обмяк, отдаваясь этой отчаянной погоне за разрядкой, которая всё равно ничего не решит. Когда всё закончилось, Чонгук долго лежал, глядя в тот самый ненавистный зеркальный потолок и наблюдая своё собственное отражение: мокрые волосы, прилипшие ко лбу, пустой взгляд, резкие тени под ключицами. Омега рядом что-то шептал, водя пальцем по его груди, но слова разбивались о тишину, не достигая цели. Чонгук сбросил его руку и, поднявшись, нашарил на полу джинсы. Двенадцать телефонных пропущенных от Хосока, три от Намджуна и одно новое сообщение.  «Разговор есть» — лаконично, от Мустафы.  Чонгук усмехнулся, набирая ответ, запрашивая место и время. Интересно, о чём этот разговор? О деловых партнёрствах, которые держатся на честном слове? Или о собственности, которую один альфа считает своей, а другой уже готов оспорить? Может быть, о тех глазах, которые обоим не дают покоя, только одному обещая власть, а другому — падение? Чонгук натянул джинсы, мысленно посылая нахер того, кто все еще ломился в квартиру, настойчиво дребезжа по двери и, бросив телефон в задний карман, окинул взглядом омегу, который все еще нежился в пастели. В этих глазах читалась ненасытная жажда.  Чонгук наклонился, провел пальцем по его щеке, затем долго и влажно поцеловал, — Может, повторим? — с надеждой в голосе спросил омега. — Конечно повторим, — улыбнулся Чонгук. — В следующий раз. Подмигнул и натянул футболку. Омега сморщился — ответ его явно не устроил. Чонгук направился к двери, давая понять, что гостю пора. Но омега окликнул его, заставив обернуться. — Меня, кстати, зовут Аксель.  Чон обернулся. Аксель сидел на кровати, прижимая к груди простыню, и смотрел на него с голодной надеждой, которую Чонгук видел уже сотню раз — утром, после ночной близости. Красивое лицо, правильные черты, кожа цвета топлёного молока — всё при нём. Всё, кроме одного. — Тебе идёт, — бросил Чонгук, даже не взглянув на него, а в его равнодушии больше жестокости, чем в самом грубом отказе. Потому что он действительно не запомнил имени. Потому что для него этот омега был всего лишь послушным и умелым телом, и ничего, кроме физиологической разрядки, Чонгук в нём не искал. И сейчас, глядя на своё отражение в зеркале, он вдруг с отвращением подумал, чем он лучше Мустафы? Тот тоже смотрит на Тахира как на вещь, как на свою собственность. Только Мустафа, по крайней мере, честен в своей одержимости. А Чонгук прикрывает свою похоть красивыми словами о спасении и свободе. Чонгук вышел из комнаты, оставив Акселя одного.  Входная дверь распахнулась, впуская в квартиру Хосока. Чонгук не ожидал этого вторжения, хотя должен был судя по пропущенным вызовам и настойчивому стуку в дверь. Брат стоял на пороге, и даже в своей простой белой рубашке с закатанными рукавами он выглядел так, будто сошёл с обложки модного журнала. Губы поджаты, взгляд холодный и осязаемая аура спокойного превосходства, которая бесила Чонгука с детства. — Доброе утро, — произнес Чонгук, растянув губы в улыбке.  — Для кого-то доброе, — Хосок втянул воздух, явно улавливая запах секса, пота и чужого омеги. — А для кого-то, вижу, очень доброе.  Он прошёл на кухню, будто бывал здесь сотни раз, хотя на самом деле — от силы пару десятков. Но Хосок вообще всегда всё делал со спокойной уверенностью.  — Ну, это как посмотреть, — пожал плечами Чонгук, захлопывая дверь. Хосок схватил яблоко из вазы на столе и, откусив, с небрежностью облизал пальцы, на которые брызнул сок, и прислонился к столешнице.  — Если я не ошибаюсь, у тебя сегодня совет директоров, — жевал медленно старший, будто специально растягивая время, давая Чонгуку шанс на оправдание. — Но ты, похоже, не особо торопишься.  — Перенесли на завтра. Джин звонил, — Чонгук скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку. — Юнги тебя, что, совсем не кормит? — усмехнулся он, разглядывая брата с набитым ртом.  Хосок, проигнорировав колкость, швырну огрызок в мусорку, поднял свой тяжелый взгляд на младшего.  Чонгук, как никто другой знал этот взгляд, изучил его за годы соперничества и десятилетия попыток пробить эту идеальную, непроницаемую броню старшего брата. Иногда ему казалось, что вся его жизнь — это бесконечная попытка заставить Хосока потерять контроль. И каждый раз, когда это почти удавалось, Чонгук чувствовал одновременно и восхождение, и глубочайшее разочарование в том, что для того, чтобы Хосок его заметил, он должен сначала разбить вдребезги себя и всё вокруг.  Эту затянувшуюся тишину прервал Аксель, появившийся на кухне, в чужой рубашке, надетой на голое тело и с влажными после душа волосами. Он улыбнулся Хосоку, а Чонгук вдруг остро осознал, насколько фальшиво это выглядит со стороны.  — Привет, — кивнул омега Хосоку. Хосок даже не моргнул, лишь скользнув по омеге холодным, отстраненным взглядом, посмотрел на брата. И Чонгуку вдруг стало стыдно за это утро, за этого омегу и за всю свою жалкую попытку доказать брату, что он тоже может быть счастлив, пусть даже это счастье измеряется в количестве тел в его постели. — Я не для того выбивал из отца отсрочки, уговаривая его дать тебе ещё один шанс, чтобы ты просиживал штаны в постелях со случайными омегами, — бросил старший Чон, вытирая липкие от сладкого яблочного сока руки полотенцем.  — Случайными? — вскинул бровь Чонгук. — Ты даже не дал ему шанса представиться. Между прочим, его Айден зовут. И притянув Акселя к себе, поцеловал в губы, глядя при этом на брата. Своими действиями доказывая, что живет так, как хочет, что ему плевать на нотации старшего брата, на отцовские угрозы и эту чёртову семейную ответственность.  Омега ответил ему с такой же жадностью, а потом отстранившись, нежно провел рукой по щеке альфы и шепнул ему что-то на ухо.  — А ещё я Аксель, а не Айден, — уже громче добавил он и, скользнув взглядом по Хосоку, исчез за дверью.  — И кто это был? — холодно спросил Хосок, но ни то, что ему это было особо интересно. — Твой новый фаворит? Чонгук рассмеялся и перебросил руку через плечо брата.  — Юнги не понравится, как ты на него пялился. — Я на него не пялился, — отрезал Хосок. — Я смотрел на тебя, но мне не нравится то, что я вижу.  — Не будь таким угрюмым, старик, — попытался улыбнуться Чонгук, но губы не слушались. Хосок сбросил руку младшего и отошел от него на шаг. Чонгук вдруг, в который раз за этот месяц, почувствовал себя маленьким мальчиком, которого застукали за кражей конфет. Хотя он уже давно не мальчик, и крадёт он не конфеты, а чужие жизни, надежды, кусочки чужих душ, которые потом выбрасывает, как использованные презервативы. — Завязывай с этим, — тихо сказал Хосок. — Ты не ребёнок, Чонгук. Хватит притворяться, что твоя жизнь — это бесконечная вечеринка. — А ты, значит, ответственный? — Чонгук почувствовал, как собственный голос срывается, наполняясь той детской обидой, которую носил в себе столько лет, что она, кажется, уже проросла в каждую клетку его тела. — Ты ответственный перед Юнги, которого уговаривал убить вашего ребёнка? Или перед собой, за то, что превратил свою жизнь в одну сплошную жертву, принесенную для семейного бизнеса? Хосок лишь долго смотрел на него, а потом просто развернулся и пошёл к выходу, и только у самой двери остановился, не оборачиваясь. — Я никогда не хотел быть твоим соперником, Чонгук, — сказал он тихо, всю усталость передавая в своем голосе, от чего Чонгуку стало физически больно. — Я просто хотел быть твоим братом. Дверь закрылась, оставляя Чонгука одного посреди кухни.  Он закрыл глаза, перед ним встали те самые ледяные, чистые, с той щемящей грустью, которая преследовала его во снах и наяву. Чонгук хотел его. Не так, как хотел Акселя полчаса назад — грубо и жадно. Хотел по-другому. Прижать к груди и закрыть собой от всего мира. Хотел, чтобы эти глаза смотрели на него без страха. Хотел быть в них не хищником, охотником или очередным альфой, претендующим на право обладания, — кем-то другим. Тем, кого можно коснуться без разрешения и не получить пощёчину. Тем, кому можно доверить свою самую страшную тайну. Тем, кого можно полюбить, и не бояться, что эта любовь уничтожит вас обоих. Чонгук открыл глаза. В отражении окна стоял красивый и успешный мужчина, но с пустым взглядом и безжалостный к себе и другим. И абсолютно, катастрофически одинокий. За окном просыпался Дубай — город, построенный на песке и чужих мечтах. Город, который должен был стать его наказанием, а стал единственным шансом на искупление, но он ещё не знал этого.  Над горизонтом поднималось солнце с Востока, и Чонгук вдруг подумал: интересно, видит ли Тахир этот рассвет из своего окна? И снится ли ему кто-то в своих снах? Или он тоже просыпается по утрам с пустотой в груди и вопросом, на который нет ответа? Чонгук вернулся в спальню, взял со стола недопитую бутылку Баллантайнса и поднес к губам, но не сделав ни одного глотка, поставил обратно. Сегодня ему нужно быть трезвым. Сегодня у него должен быть разговор с человеком, который носит на пальце ту хрупкую душу, которую Чонгук уже считает своей. И он не проиграет эту войну. Даже если придется сжечь дотла весь этот стеклянный город, и даже если от него самого останется лишь прах и воспоминание о глазах цвета утреннего неба.

☽☽☽

Look At Me Now — Brennan Savage.

Чонгук, как и договорился с Мустафой, приехал ровно в шесть. Эта пунктуальность, столь несвойственная ему в последние годы, показалась самому себе насмешкой над собственной репутацией. «Не опоздал», — мелькнуло в голове. Он усмехнулся себе и вышел из Ламборгини, щелкнув замком. Поправил чёрный оверсайз-бомбер, небрежным движением одернул рукава и, не глядя по сторонам, зашагал к зданию, а за ним — несколько охранников.  Бурдж-Халифа. Восемьсот двадцать восемь метров ввысь, где облака становятся ближе, а люди внизу превращаются в муравьёв, снующих по своим бессмысленным делам. Сто шестьдесят три этажа чистого величия, архитектурное чудо, вдохновлённое цветком гименокаллиса — Чонгук запомнил эту деталь из какого-то документального фильма, который смотрел когда-то, валяясь в гостиничном номере с очередной бутылкой виски и чувствуя, как мир медленно, но верно сползает в тартарары. Три «крыла», устремлённые в небо, а у основания — бесконечный и шумный Dubai Mall, танцующие фонтаны и толпы туристов с блестящими от восторга глазами. На верхних этажах — The Lounge, самый высокий лаунж в мире, место, где небо кажется настолько близким, что хочется протянуть руку и коснуться его бархатной кожи. А на сто двадцать втором — ресторан At.mosphere, куда просто так не попадёшь, даже имея деньги, потому что сюда нужен статус и имя — всё то, что у Чонгука было с рождения, но что он так успешно просаживал годами, швыряя в лицо отцу и всему миру своё пренебрежение к этим дурацким правилам. Чонгук запрокинул голову, окинув небоскрёб долгим взглядом, по этой бесконечной вертикали, уходящей в золотисто-розовое небо заката, и на мгновение ему показалось, что здание смотрит на него в ответ. Затем шагнул внутрь, и стеклянные двери разошлись перед ним, пропуская в чужой мир. Он был одет во все чёрное — бомбер, джинсы, ботинки, даже часы на запястье с чёрным циферблатом. Уверенная походка человека, которому плевать, кто и что о нём подумает. Чужие взгляды, скользящие по его фигуре, к которым он давно привык. Зайдя в лифт, нажал на кнопку с цифрой сто двадцать два, и стальная коробка понесла его вверх. Через несколько минут, двери разошлись, открывая панораму вечернего Дубая. Ресторан оказался полон — здесь всегда было полно людей, потому что места бронировали за месяцы вперёд, и попасть сюда случайно было так же невозможно, как случайно влюбиться в того, кого видишь впервые и понимаешь, что пропал, что всё, что было до — только жалкая попытка заполнить пустоту. Взгляд Чонгука скользнул по лицам, сразу же цепляясь за одинокую фигуру у панорамного окна, обтянутую безупречной тканью дорогого костюма. Мустафа был одет в белую рубашку, чёрный галстук, настолько туго затянутый, что, казалось, он душит своего хозяина, классический костюм, сидящий на нем идеально. Он медленно попивал рубиновое вино, пальцами правой руки отстукивая нервный ритм по поверхности стола, а взгляд был устремлен куда-то в огни города, в ту пустоту, где небо встречается с землёй и где, возможно, обитают его демоны. — Мог бы предупредить, что на свидание приглашаешь, — усмехнулся Чонгук, отодвигая стул напротив. — Я бы оделся соответствующе. Галстук бы надел, может быть, бабочку. Мустафа медленно перевел на него взгляд — так смотрит палач на приговорённого, который ещё не знает, что ждёт его через минуту, с презрением, любопытством, тщательно скрываемой яростью и собственническим выражением, с которым Валид смотрел на всё, что считал своим, — включая, как теперь стало очевидно, и самого Чонгука, которого он, видимо, уже причислил к списку вещей, подлежащих уничтожению. — Я тебе не на свидание пригласил, — отрезал он. — А на разговор. Хотя, глядя на тебя, начинаю сомневаться, способен ли ты вообще на что-то, кроме пустой болтовни и демонстрации своей никчёмной наглости. — Говори. Чонгук не спрашивая разрешения, протянул руку, взял бутылку с вином, стоящую на столе и налил себе в бокал, заставив официанта, уже подошедшего, чтобы обслужить, понять, что его услуги здесь не требуются. — Разговор будет о Тахире. Имя омеги повисло в воздухе. Чонгук откинулся на спинку стула, на лице не дрогнул ни один мускул, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он ждал этого разговора. Представлял в бессонные ночи, когда перед глазами стояли те голубые глаза, полные слёз и щемящего ужаса, который Чонгук поклялся стереть с этого лица, даже если для этого придётся сжечь дотла весь город. — Знал бы тему — не пришёл бы, — холодно ответил он.  — Ты жил здесь четыре года, — цокнул языком Мустафа, — но так и не выучил наши правила и традиции. Или, может быть, просто решил, что они на тебя не распространяются? Но это свято для нас, и за это здесь убивают.  Чонгуку было плевать. Он не собирался здесь оставаться. Он чувствовал, как внутри закипает вулкан, который он так долго учился сдерживать и ненависть, которую он испытывал к людям, считающим себя вправе решать за других. Восемь лет назад Чон Джихун, отец Чонгука, сразу после окончания сыном школы отправил его в далёкий Дубай — в престижный Мардок Юниверсити, где учились дети таких же богатых и влиятельных, как и он сам. К счастью, выбор специальности Джихун оставил на усмотрение самого Чонгука — возможно, это был первый и последний раз, когда отец позволил ему что-то решать, — и тот не разочаровал отца. Альфа выбрал бизнес и связи с общественностью, и с головой погрузился в учёбу. Джихун, заботливый и строгий одновременно, снял для сына просторную квартиру с двумя спальнями в престижном районе, в то время как остальные студенты ютились в казённых общежитиях при университете, деля душ на этаж и мечтая о тишине, Чонгук просыпался под шум кондиционера и смотрел на город через панорамные окна, ещё не зная, что этот город станет его чистилищем и единственным шансом на спасение. Первые два года он был образцовым студентом: не пропускал пар, усердно грыз гранит науки, сидел в библиотеке до закрытия и даже освоил арабский настолько, что мог свободно болтать с местными.  Но годы шли, и что-то сломалось. Чонгук до сих пор не мог понять, что именно — тоска по дому, которая накатывала волнами в самые неожиданные моменты, или осознание того, что отец всё равно никогда не будет им доволен, что Хосок навсегда останется идеальным сыном, а он — вечным разочарованием. Сначала начались редкие опоздания, сопровождаемые смущённым бормотанием: «Просто не выспался… Больше не повторится». Потом — прогулы. Потом — целые недели, когда Чонгук и вовсе не появлялся в университете, предпочитая проводить дни и ночи в компании новых друзей — таких же беззаботных альф, прожигающих отцовские деньги, и томных, сладкоголосых омег, готовых на всё ради улыбки красивого наследника. Вино лилось рекой, смех звенел до рассвета, а учебники лежали в углу, покрываясь слоем пыли и равнодушия. Преподаватели, ещё недавно ставившие Чонгука в пример, лишь беспомощно разводили руками. Что случилось с тем подающим надежды юношей? Вскоре вести дошли и до Джихуна. Отец прилетел в тот же день, и застал сына в съёмной квартире, распластавшимся на полу среди пустых бутылок, полуодетых омег, разбросанных подушек и хохочущих приятелей, которые при виде Джихуна мгновенно испарились. Джихун был сильно разгневан. Посторонние исчезли в считанные секунды, а Чонгук, оглушённый пощёчиной, от которой голова мотнулась в сторону, а в ушах зазвенело, слушал жгучий голос отца.  — Я верил в тебя. Я хотел, чтобы из тебя вышел человек. До порки дело не дошло — Чонгук был уже слишком взрослым для таких наказаний, — но угрозу отца он хорошо запомнил: «Ещё один промах — и ты переедешь в общежитие, как все. Будешь жить, как они, на одну стипендию, которую я тебе оставлю, и попробуй только пикнуть». На следующий день Чонгук вернулся в университет. Но прежнего рвения больше не было. Учёба казалась бессмысленной, лекции были невыносимо скучными, преподаватели — унылыми статистами в пьесе, которую он не просил играть. Душа рвалась обратно, к тем огням, смеху и свободе. Но реальность оказалась неумолима, и эта реальность звалась Чон Джихун.  Восемнадцать лет, а он уже потерялся. Он был как загнанный зверёк, прижатый к стене, чувствующий запах крови и близость смерти. А напротив — Джихун, держащий на нем свой взгляд, как клинок у горла.  «Будет так, как я сказал». Эти слова звучали в голове, как погребальный звон по той жизни, которую он мечтал прожить. Выбора не оставалось. Воздух спёрло. Горло сжалось. Двигаться стало нельзя. А дышать можно только с позволения отца. Четыре года пролетели незаметно. Время, словно песок, утекло сквозь пальцы, оставив лишь горькое послевкусие упущенных возможностей и несбывшихся надежд. Чонгук окончил университет. Диплом в руках. Возвращение в Корею. А там отец уже подготовил четыре тома правил. Новый, жесткий и бескомпромиссных свод законов, по которым Чонгуку предстояло жить, работать и дышать. Чонгук молча согласился. И вот он — новый генеральный директор. Улыбки подчинённых, которые пахнут фальшью. Тёплые поздравления, за которыми скрывается зависть и злоба. Мягкое кресло и широкий стол, за которым он чувствовал себя пленником, а не хозяином.  И окинув взглядом собравшихся, сделал глубокий вдох. Всё самое интересное только начиналось. Мустафа сидел напротив, сжимая бокал до посинения костяшек и синевы под ногтями, а Чонгук видел, как под чужой тонкой кожей ходят желваки и пульсирует жилка на виске, выдавая всю ярость, которую Мустафа пытался спрятать за маской спокойствия. — Ты не хуже меня должен знать, как мы живём, — сказал он тихо. — Ты в моей стране. Ел наш хлеб, пил нашу воду, учился в наших университетах. И теперь плюёшь на наши обычаи. Я мог бы убрать тебя лишь одним щелчком пальцев, да только компанию дяди жалею. И только мысль о том, что скоро наша с Тахиром свадьба положит конец всей этой недостойной комедии, помогает мне сдерживаться. Я не советую тебе, Чон Чонгук, путаться у меня под ногами. Я не советую тебе даже смотреть в ту сторону, куда смотреть тебе запрещено. Чонгук слушал альфу, внешне оставаясь спокойным. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но внутри бушевал вулкан, лава ярости поднималась всё выше, грозя прорваться наружу и сжечь всё вокруг дотла. Он смотрел на Мустафу и видел ту клетку, в которой Тахир задыхался, видел те цепи, которые сковывали его руки, и того палача, который поднимал руку на то, что не смел даже назвать своим. — Раз уж вы такие правильные, — спокойно начал Чонгук, откинувшись на спинку стула, — почему берёшь в мужья своего брата? Или твои правила работают только для тех, кто слабее, кого можно запугать и подчинить? — дёрнул бровью. — Раз уж ваши омеги настолько неприкосновенны, что на них нельзя даже смотреть без разрешения, почему ты позволяешь себе поднимать на него руку? От этого холодного тона можно было замёрзнуть насмерть и покрыться инеем, превратившись в ледяную статую.  — Только потому что он заговорил с другим альфой? — Чонгук подался вперёд, сокращая расстояние между ними. — А сам ты? — усмехнулся он. — Сам прячешься по углам с чужими омегами. Чем ты лучше меня, Мустафа? Чем ты лучше любого из нас? Мустафа резко вскочил, с грохотом отшвырнув стул, привлекая внимание всего ресторана. Он вцепился руками в отвороты бомбера Чонгука, сжал ткань и зло дышал ему прямо в лицо. — Ты… — прошипел он, сжав челюсть до хруста. Охрана Чонгука немедленно двинулась вперёд, готовая в любой момент вмешаться, но Чонгук остановил их, подняв руку. Он не отводил взгляда от Мустафы, смотря прямо в эти чёрные, бездонные глаза, в которых плескалось безумие, и чувствовал, как его собственный монстр, который спал глубоко внутри, начинает просыпаться.  Чонгук изучил Мустафу за эти недели. Нетерпеливый. Жадный до власти, денег и признания. Несдержанный, что эмоции словно волны, захлестывающие утлую лодчонку, захлёстывают его. Уверенный в своей безнаказанности. И уязвимый от этого. А его собственный монстр отличался. Он был терпеливым, холодным и расчётливым. Часами, днями, годами умел ждать, притаившись в темноте, наблюдая и выжидая момент, когда жертва ослабнет и потеряет бдительность, чтобы нанести удар. — Чего ты хочешь? — сквозь зубы выдавил Мустафа, ослабив хватку на бомбере Чонгука.  — А что ты можешь дать? — ухмыльнулся Чонгук. — Компанию? Свое дело? Или… кое-кого другого? — Мою компанию ты не получишь, — отрезал Мустафа.  — Я и не прошу. Чонгук медленно поднялся, заставив Мустафу разжать пальцы на его куртке и отступить. Чон вытащил из кармана пачку купюр и бросил их на стол, не считая. — Ты будь внимательнее, Мустафа, — произнёс Чонгук, ухмыляясь. — И наблюдай, как я у тебя не только компанию заберу. Он сделал шаг к выходу, но остановившись, обернулся и смотрел на него долго, изучая и впитывая каждую чёрточку этого лица, которое скоро станет лицом побеждённого врага. — И не компания мне твоя нужна, — добавил он тихо. — И не твои жалкие деньги. Ты сам знаешь, что мне нужно. И ты знаешь, что я это получу. Вопрос только во времени, и в том, сколько крови прольётся, прежде чем ты это поймёшь. Развернулся и пошёл к выходу, а его люди тут же сомкнулись вокруг него, готовые в любую секунду прикрыть и убить, если потребуется. Чонгук не оглядывался, ему не нужно было видеть лицо Мустафы, чтобы знать, какое выражение на нём застыло. Он чувствовал этот полный ярости и ненависти взгляд спиной. Взгляд, который испытывает хищник, когда понимает, что сам стал добычей. А Мустафа остался сидеть. Внутри него кипела холодная ярость, не знающая пощады, смешанная со страхом, который он не мог себе позволить признать даже наедине с самим собой. Он мысленно перебирал варианты, прокручивал шаги, которые можно было сделать, чтобы переломить ситуацию, чтобы вернуть контроль и уничтожить этого наглого корейца, посмевшего бросить ему вызов на его земле, под его небом. Он мог проиграть и допустить ошибку. Мог даже пасть перед Чон Чонгуком. Но одного он не отдаст никогда. Не того, кого называл братом. Не того, чьи голубые глаза стали его наваждением, проклятием и единственной причиной дышать. Не того, кто сейчас, наверное, сидит в своей комнате и смотрит на тот же закат, те же огни и то же небо, не подозревая, что за него уже началась война. А ставкой в этой войне стали не компания или миллионы. Ставкой стала душа. Душа, что светилась в ледяных голубых глазах, которые Чонгук унёс с собой, выходя из ресторана, и которые Мустафа сжимал в своих побелевших кулаках, оставшись один на один с вечерним городом и собственной тьмой. Восточное солнце давно село, уступив место ночи, в которой рождаются демоны и умирают надежды. Но где-то там, в этой темноте, рождался рассвет нового дня, и никто не знал, принесет ли он с собой кровь или искупление, смерть или любовь. Чонгук вышел из лифта, шагнул в прохладу дубайской ночи, сел за руль своего Уруса и включил зажигание.  Но прежде чем нажать на газ, поднял глаза к небу, что накрывало этот город своим бархатным пологом, усыпанным редкими, бледными звёздами. — Я приду за тобой, — прошептал Чонгук в темноту. — Приду, чего бы мне это ни стоило. И Ламборгини сорвался с места, растворяясь в ночных огнях, унося своего хозяина в тьму, из которой ему предстояло вернуться — или не вернуться — за самым дорогим, что он когда-либо встречал в своей пустой, бессмысленной, разменянной на чужие ожидания жизни.

☽☽☽

— Нам бы сегодня в баню сходить, расслабиться, — Исмаил бросил через плечо Мустафе, который закрывал за ними дверь. — Ты в последнее время выглядишь не очень, — усмехнулся он и шагнул по длинному коридору особняка, направляясь в гостиную. — Как ты можешь думать о развлечениях, когда наш бизнес в полном дерьме? — голос Мустафы прозвучал резко. — Хотя бы сейчас будь посерьёзнее. — Ты стареешь, — заметил Исмаил и тут же замолчал, поймав на себе острый взгляд друга. — Ладно, тридцать — это ещё не старость, — явно подколол его, зная, что лез на рожон. Мустафа лишь покачал головой.  — Тридцать — это возраст, когда начинаешь понимать, что за все шутки рано или поздно приходится платить, — без улыбки выдал Валид.  Исмаил хлопнул его по плечу, всё ещё посмеиваясь. — Ладно, не злись. Скажи лучше, чего сегодня такой угрюмый? — Мне не до смеха. Я несколько часов назад встретился в Бурдж-Халифе с Чон Чонгуком.  Исмаил протяжно присвистнул.  — Ого. И чего этот кореец удостоился такой чести? Сам Валид Мустафа назначает встречу в самом сердце небоскреба. — Он театрально прижал руку к груди. — Я прямо чувствую, как у него карманы пухнут от важности. Мустафа пропустил насмешку мимо ушей, только повел плечом, стряхивая руку друга. — Чон может стать проблемой. Для всех нас. — Проблемой? — Исмаил фыркнул. — Слушай, я, конечно, уважаю твою паранойю, но… такие, как он, разве могут быть проблемой для таких, как мы? Он просто богатенький сынок, такого же богатенького отца, которого тот отправил в ссылку под палящее солнце. Перегреется — уедет. Мустафа остановился у окна. — Ты прав, но даже богатенькие сынки прячут скелеты в шкафу.  Исмаил нахмурился, впервые за разговор став серьёзнее. — Ну и, какие скелеты он прячет? — Пока не знаю, — обернулся Мустафа, блеснув взглядом. — Но я знаю, что сделаю всё, чтобы вырвать эту проблему с корнем, прежде чем она прорастет. И неважно, сколько песка придется перекопать. Исмаил хотел что-то ответить, но они уже дошли до гостиной. Он толкнул тяжёлую дверь, и она мягко отворилась, впуская их в просторную комнату.  На диване, поджав ноги по-турецки, сидел Джалил — младший брат Мустафы — и листал глянцевый журнал. Увидев их, он тут же одарил альф лучезарной улыбкой, отложил журнал в сторону и выпрямился. Исмаил подошёл к омеге, взял со стола лукумадес, закинул его в рот и, облизывая пальцы от сладкого сиропа, плюхнулся на диван напротив Джалила. — Вкусный, — смакуя, сказал он, а Мустафа, садясь рядом, лишь хмыкнул. — Джалил, это твоих рук дело? — Нет, — омега залился румянцем, польщённый намёком на комплимент. — Это Акрам готовил. У него всегда отлично получаются сладости. — А я бы твои блюда попробовал. Уверен, у тебя тоже вышло бы здорово, — подмигнул Исмаил. — Если так хочешь… как-нибудь приготовлю для тебя, — Джалил поправил волосы, и в его голосе вдруг появились игривые нотки. — Не смеши, — резко оборвал их Мустафа. — Ты и готовка — это как Исмаил и серьёзность. Исмаил рассмеялся и отмахнулся мол, иногда он бывал серьёзным, да и мир без его шуток стал бы слишком унылым. Джалил тоже рассмеялся, добавив, что брату не мешало бы хоть иногда прислушиваться к другу. А сам украдкой скользнул взглядом по лицу Исмаила — и тут же отвернулся, будто обжёгся. Потому что Джалилу было слишком приятно его присутствие. Слишком. Исмаил был как тёплый ветер с гор — врывался в дом, и сразу становилось легче дышать. Как сладкий финик после долгого голода — первый укус, и мир перестаёт быть серым. Весёлый, добрый, заботливый. Он всегда смотрел на Джалила с мягкостью, что таяла в глазах.  Даже если у омеги что-то не выходило, Исмаил находил повод похвалить. Пусть за самую малость. За то, как падает свет на его волосы. За то, что он просто есть в этой комнате. Щедро одаривал подарками, словно восточный купец, рассыпающий диковинные безделушки перед тем, кого хочет удивить. Но самое главное — рядом с ним Джалил по-настоящему улыбался. И солгал бы омега, сказав, что Исмаил ему не нравился. Нравился. Очень. Так, что иногда по ночам лежал и прокручивал в голове каждое его слово, жест и случайный взгляд. Искал в них знак или надежду. Но была одна беда. Исмаил друг его брата. И если бы только это! Джалил давно бы махнул рукой, подошёл бы к нему с дрожащим сердцем и сказал: «Будь моим альфой». Если бы не одно «но». Исмаил не чувствовал того же. Для него Джалил был братиком. Младшим. Любимым, дорогим, бесценным — но братом. Он лелеял его, оберегал, как драгоценный шёлковый платок, который боишься запачкать. Спрашивал, поел ли он. Трепал по волосам. И слишком часто ронял это проклятое слово: «братик». Каждый раз, как ножом по сердцу. И с каждым разом Джалилу становилось больнее. Невыносимее. Хотелось закричать: «Какой я тебе братик, если у меня внутри всё переворачивается, когда ты входишь в комнату?» Больше всего хотелось подойти. Встать так близко, чтобы чувствовать его запах, посмотреть в его глаза и выдохнуть всё, что копилось три долгих года. «Ты для меня — как первый луч солнца после дождя… Я люблю тебя». Но он молчал. Каждый раз молчал. Потому что знал, что Исмаил посмотрит на него с той же тёплой мягкостью, потреплет по волосам, скажет «ты мой хороший братик» — и ничего не увидит. Ничего из того, что Джалил пытался докричать сквозь эту проклятую улыбку. Всё началось три года назад. В тот день Джалилу исполнилось восемнадцать — возраст, когда сердце особенно чутко к каждому взгляду, к каждому слову. И именно тогда Исмаил переступил порог их дома… с пустыми руками. Он несколько раз просил прощения, смущённо опуская глаза: — Прости, я не знал, что сегодня твой день… Но Джалил лишь улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли обиды. — Ты не мог знать, — мягко ответил он. Они были знакомы не так давно — всего полгода, с тех пор как Джалил с папой переехали в Дубай. До этого омега заканчивал школу в Каире. Исмаил приходил к ним в седьмой раз — Джалил точно считал. Он не мог ошибиться. Ему нравилось, когда друг брата заглядывал в гости, хоть это случалось редко — альфы вечно пропадали на работе, их график был забит до предела, и дом для них чаще был лишь местом, где можно ненадолго перевести дух. Но больше всего Джалилу нравился сам Исмаил. И этот сводящий с ума теплый и древесный, словно смесь сандала запах, что заставляло сердце биться чаще. Он понял это давно, ещё когда впервые ощутил тех самых бабочек в животе, когда лицо заливалось румянцем при каждом слове альфы. Но большим это стало именно в день рождения. Когда, извинившись, Исмаил вдруг потрепал его по аккуратно уложенным волосам и сказал тихо: — Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Проси о помощи в любое время. Прими это как мой подарок. А потом добавил, и от этих слов в груди Джалила что-то ёкнуло: — С сегодняшнего дня я твой телохранитель. Именно тогда началась его неземная, трепетная и неразделённая любовь. О ней он рассказывал только пожелтевшим страницам дневника, который прятал в глубине шкафа, под замком, как и свои чувства. Сейчас, чтобы скрыть смущение, омега снова поджал ноги и уткнулся в журнал, лишь бы не встретиться глазами с Исмаилом. От одного его взгляда по спине бежали мурашки, язык прилипал к гортани, а щёки пылали. Разговор альф о делах компании пролетал мимо его ушей — слова распадались на звуки, не складываясь в смысл. Джалил слышал только голос, интонации и дыхание Исмаила между фразами.  Но вот Мустафу прервал звонок. Он бросил взгляд на экран, нахмурился и вышел, оставив их вдвоём. В комнате стало тихо и душно. — Ну что, — Исмаил хлопнул в ладоши, разбивая тишину, — как учёба? — Ой, только не это, — Джалил сморщил нос. — Папа с братом уже достали своими вопросами. Как будто кроме учёбы в мире ничего нет. — Понял, зря спросил, — Исмаил усмехнулся и откинулся на спинку дивана, расставив широко ноги.  — Лучше расскажи, как у тебя дела, — омега устроился поудобнее.  Исмаил начал жаловаться на Мустафу-тирана, который запер их в офисе, забросил бани и бары и вообще вёл себя подозрительно. Джалил кивал, поддакивал, бросал «мне жаль» и «это ужасно», но мысли были не здесь. Исмаил что-то рассказывал про очередной проваленный контракт, но Джалил уже не слышал, смотря на его сильные руки, с длинными пальцами, которые так часто трепали его по волосам. На его сухие губы, которые он облизывал, когда задумывался. На его смуглую шею.  Его запах заполнял лёгкие, кружил голову и лишал воли. И нога его медленно скользнула вперёд. Омега замер, когда кончики пальцев его ноги коснулись паха альфы.  Исмаил дёрнулся так резко и сбросил ногу Джалила, и та с глухим стуком упала на пол. — Ты что творишь? — в голосе альфы послышалась смесь шока и растерянности. — Съехала крыша? — Чего ты так? — Джалил хмыкнул. — Боишься, что брат увидит? — Мне-то что, а вот тебе стоит. И осторожнее с такими шутками, — Исмаил бросил взгляд под стол, всё ещё не веря происходящему. — А может, я просто… в тебя влюблён? — слова вырвались сами, и Джалил тут же покраснел. — Правда? — альфа не выглядел удивлённым, будто уже знал, что скрывал омега. — И что теперь? Джалил метался взглядом, будто искал путь к бегству, но Исмаил крепко держал его за руку. — Ну… может, пригласишь меня куда-нибудь? — наконец выдавил он. — Например? — Ну… прогуляться? А там посмотрим, — Джалил невинно хлопал ресницами. Исмаил медленно отпустил его руку, как только в дверях появился Мустафа. Тот молча сел, изучая их взглядом. Джалил нервно потёр шею и, не выдержав, сорвался с места. Мустафа смотрел вслед брату, сжимая телефон в руке.  — Послушай… — Исмаил положил ему руку на плечо, но друг сбросил её. — Даже не думай об этом, — сказал Мустафа, и, встав, подошел к окну, за которым раскинулся цветущий сад, и какое-то время молча смотрел вдаль. — Ты не та кандидатура для моего брата. Исмаил замер от неожиданности, но Мустафа уже продолжал, сжимая телефон: — Я и так на взводе из-за этих идиотов-доставщиков, которые даже элементарного сделать не могут. После того звонка — от кого, Исмаил так и не понял — Мустафу будто подменили. Он стал мрачнее, резче, и это неестественное спокойствие в его голосе предвещало всё что угодно, только не хорошее. Сари понял, что сейчас лучше не спорить. Можно было просто кивнуть. Сделать вид, что согласен. Но в голове у него уже роились мысли: Какой парк для прогулки с Джалилом выбрать? Центральный? Или тот, что у набережной?

☽☽☽

Чонгук в очередной раз тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кожаного дивана в кабинете брата, и принялся бесцельно водить пальцем по прохладной поверхности стола, вычерчивая невидимые узоры, которые тут же исчезали, стоило только убрать руку, точно так же, как исчезало его терпение с каждой минутой этого бесконечного ожидания. Хосок уже полчаса, нет, целую вечность, оживлённо болтал по телефону, расхаживая взад-вперёд по кабинету, действуя на нервы Чонгука.  Он привык, что Хосок всегда решал всё за него, с самого детства, но сейчас это только бесило, потому что в этом терпении брата Чонгук видел не любовь, заботу или поддержку, а напоминание о собственной никчёмности. Пока он вкалывал, да, вкалывал, как проклятый, в этом проклятом городе, пытаясь разобраться в поставках и людях, которые смотрели на него как на временную помеху, старший брат без конца трепался, и неважно, деловой это разговор с каким-нибудь очередным партнёром или просто болтовня с приятелями, которую можно было отложить на потом, Чонгука это раздражало одинаково, до желания вырвать телефон из рук Хосока и швырнуть в окно.  И как назло, даже Намджуна не оказалось рядом — Хосок отправил его с Джином ещё днём в центр, то ли за товаром, то ли по другим делам, которые Чонгук даже слушать не стал, потому что любое упоминание этой пары вызывало в нём смесь раздражения и щемящей тоски, с которой он думал о своей собственной невозможной любви. Джин и Намджун хотя бы были вместе, хотя бы имели шанс и могли смотреть друг на друга без оглядки на отцов, традиции, брачные контракты и прочую чушь, которой был опутан Тахир по рукам и ногам. А Чонгук мог только сидеть в этом кабинете и слушать, как брат разговаривает по телефону, представляя на его месте совсем другого человека, с совсем другими глазами. Мысли Хосока, однако, крутились вовсе не вокруг работы.  Если бы Намджун и Сокджин всё ещё были вместе. Хосок поймал себя на этой мысли и тут же отогнал её. Как тогда сложилась бы их жизнь? Смогли бы они быть счастливы, несмотря на эту проклятую разницу в статусе, непонимание окружающих и самого Джина с его упрямством и гордостью, которые разъедали их отношения быстрее ржавчины? Он переживал за друзей, хотел их помирить, но Джин слишком упрям, слишком горд и слишком хорошо помнит ту ночь, когда мир рухнул, а доверие превратилось в пепел. Лишний раз лезть к нему было бесполезно. Хосок это понимал, принимал, но принять не значило смириться, и внутри него жила эта тихая боль за людей, которых он любил и которые никак не могли найти дорогу друг к другу. Зато Чонгук то и дело тыкал Джину в лицо их ссору, твердя при любой возможности, что лучше Намджуна ему альфу не найти, что он дурак, что время уходит, что гордость — плохая подушка для одиноких ночей. Из-за этого они вечно были на ножах, вечно спорили, вечно расходились в разные углы ринга, чтобы снова сойтись в следующем раунде, и Хосоку приходилось быть между ними, мирить, успокаивать, гасить пожары, которые каждый раз разжигал Чонгук. — Это Ан Сохёк звонил, — наконец оторвался от телефона Хосок, бросив на Чонгука тяжёлый взгляд. — Нашли того поставщика старых запчастей. Чонгук мгновенно напрягся и выпрямился, отбросив всю свою напускную лень. Поставщик старых запчастей — была ниточка, которая могла привести их к главарю и его попыткам подставить компанию, уничтожить её репутацию, заставив их убраться из Дубая с позором. И Чонгук не собирался упускать этот шанс. — Где он? — На нашем складе. — Хосок подошёл к окну, задумчиво глядя на улицу, где зажигались вечерние огни, превращая город в огромное светило. — Сохёк с ним, плюс ещё пара наших. Ждут указаний. Надо проверить, кто он и на кого работает.  — Отлично, — Чонгук резко поднялся, взял черный пиджак, лежавший на спинке дивана и надел его поверх белой футболки. Хосок невольно обернулся, встретившись с ним взглядом. — Кого ждём? — Я не поеду, — покачал головой Хосок. — Подождём Намджуна. Он скоро вернётся, — развернулся и захлопнул ноутбук, лежащий на столе. — Я домой, к Юнги. Он с утра не в порядке. — Он всё ещё не передумал? — Чонгук искренне не понимал, как можно так упрямиться, когда речь идёт о жизни и смерти, о здоровье, о будущем. Неужели нельзя было решить всё мирно, сесть, поговорить, найти компромисс, который устроит всех? — Почему ты так спокоен? — Спокоен? — Хосок широко раскрыл глаза, и в них Чонгук вдруг увидел такую бездну боли, отчаяние и глубины страха, что стало холодно. — Поставь себя на моё место, Чонгук. Представь, что человек, которого ты любишь больше жизни, смотрит на тебя и говорит: «Я готов умереть, только бы не слушать тебя». Я не спокоен. Я просто научился не показывать, как мне страшно. — Я переживаю не меньше тебя, — Чонгук подошёл ближе и сжал плечо брата. — Кажется, я начинаю понимать, что значит любить и бояться потерять. Раньше я думал, что это просто слова, красивые фразы из фильмов и книжек. А теперь… — он замолчал, не договорив, потому что говорить об этом вслух было слишком больно, страшно и обнажающе. Хосок горько усмехнулся. Неужели перед ним тот самый Чонгук — его младший брат, который никогда не выставлял чувства напоказ, который прятал всё за ухмылками и насмешками и годами строил из себя прожигателя жизни? Откуда такие слова? Если он заговорил об этом, значит, действительно происходило что-то важное, что меняло его изнутри. И Хосок обязательно должен был выяснить, что заставило его беспечного братца вдруг заговорить о любви и страхе потери. Дверь кабинета распахнулась, впуская взъерошенного и раскрасневшегося после духоты дубайских улиц Намджуна. Увидев братьев, замерших в странной близости посреди кабинета, он нарочито громко кашлянул, привлекая внимание. — Душевный разговор? — ухмыльнулся он, переводя взгляд с одного на другого. — Или я помешал? Мне выйти и зайти позже, или вы уже закончили обниматься? — Нет, ты как раз вовремя. — Хосок быстро объяснил ситуацию с поставщиком, и, уже набирая номер Юнги на ходу, направился к выходу, бросив на прощание: — Держите меня в курсе. И без самодеятельности, Чонгук. Слышишь? Сразу за Хосоком, вышли и Намджун с Чонгуком. Сев в чёрный Рендж Ровер Намджуна, сорвались с места. Чонгук ждал этого. Наконец-то он сможет выпустить пар, сбросить это чудовищное напряжение, которое копилось в нём неделями, с того самого вечера у фонтана, с того самого взгляда, когда он понял, что пропал. Наконец-то он сможет как следует развлечься. Он был уверен в том, что веселье будет долгим. Он будет мучить, а жертва — умолять о пощаде, захлёбываться слезами и кровью, вымаливать прощение, обещать всё что угодно, лишь бы остановить этот кошмар. Но у Чонгука не было привычки отпускать предателей, которые посмели усомниться в их деле и продались врагу, подняв руки на то, что строилось годами его семьей. И тех, кто просто бесил его без причины — тоже не было привычки отпускать. Потому что в мире, где правят альфы, слабость не прощают, а предательство карают смертью. — Ты какой-то странный сегодня, — покосился на него Намджун, на секунду отвлекшись от дороги. — Более… собранный, что ли. Обычно ты в таких ситуациях шутишь, а сейчас молчишь. Случилось что? Чонгук не ответил. Он просто смотрел на дорогу и думал о том, что где-то там, в этом лабиринте одинаковых зданий, сидит человек, который может знать правду. Который может назвать имя того, кто заказал бракованные детали, и кто пытался уничтожить их репутацию. Имя человека, который считает себя вправе решать, кому жить, а кому умереть, кому любить, а кому задыхаться в одиночестве. Рендж Ровер свернул на грунтовку, поднимая тучи пыли, золотящейся в лучах заходящего солнца. Чонгук вышел и, вдохнув полной грудью, поправил пиджак, оглядел своих людей в чёрном, затем кивнул Намджуну, который уже отдавал распоряжения и шагнул внутрь склада.  На пороге в склад их встретил Ан Сохёк — глава охраны семьи Чон, альфа лет сорока с длинным шрамом на правой скуле и тёмными глазами, которые видели столько, что уже ничего не боялись, — и несколько его подчинённых в чёрном, готовых выполнить любой приказ, не задавая лишних вопросов. Чонгук кивнул Сохёку и вместе с Намджуном шагнул внутрь, остальные же двинулись за ними. Чонгук вспоминал, как давно его здесь не было, как давно он не чувствовал этого пьянящего трепета, сладкого предвкушения, от которого кровь бежала быстрее по венам, а сердце билось быстрее. Он усмехнулся, и не торопясь, взял стул, стоящий у стены, поставив его напротив связанной фигуры в центре помещения, сел, закинув ногу на ногу, и достал из кармана пачку сигарет. Закурил, медленно выпуская дым в тусклый свет единственной лампочки, висящей под потолком, и кольцо серой мглы поплыло в воздухе, растворяясь в темноте. Альфа оценивающе посмотрел на связанного мужчину перед собой, тот был весь в крови, залитой с головы до ног, в рваной одежде, сквозь которую проступали синяки и ссадины, с лицом, распухшим от побоев до такой степени, что родной папа вряд ли узнал бы его. Взгляд, полный ненависти, устремился на Чонгука, прожигая в нём дыру, но это лишь позабавило Чона и разожгло в нём больше огня, который горел ярче всего именно в такие моменты. — Ну, говори, — произнёс Чонгук обманчиво спокойным голосом. — Мы слушаем. Времени у нас много, ночь длинная, готов слушать тебя хоть до утра, хоть до следующей недели, пока ты не выплюнешь всё, что знаешь.  Кольцо дыма растворилось в воздухе. Чонгук смотрел, как оно тает, будто его и не было никогда.  — Я вам ничего не скажу, — выплюнул пленник, и несмотря на разбитые губы и сломанные зубы, он так безнадежно и отчаянно пытался подавить страх, что Чонгук едва не рассмеялся. — Можете пытать меня сколько угодно, можете убить — я всё равно ничего не скажу, потому что мне терять нечего, я уже мёртв, а вы, ублюдки, всё равно меня не отпустите. От этих слов, кровь в жилах Чонгука закипела огненной лавой, рука сама потянулась к кобуре под пиджаком в желании прикончить эту жалкую тварь здесь и сейчас, одним выстрелом, стереть его с лица земли, но он лишь прикусил сигарету, глубоко затянулся, давая себе секунду на то, чтобы успокоиться и взять под контроль того монстра, который уже просыпался внутри, расправляя плечи и точа когти. — Проходили уже, — сказал тихо, даже почти ласково. — Сто раз слышали эти сказки про героическое молчание. Все вы так говорите поначалу, а потом поёте, как соловьи, вымаливая пощаду, выкладывая всё, что знаете, и даже то, чего не знаете, лишь бы прекратить это. Так что не трать моё время и не испытывай моё терпение. Кто тебя заказал? Взгляд Чонгука прожигал насквозь, проникал под кожу, в самое нутро, выворачивая душу наизнанку, не оставляя шанса спрятаться, соврать или уйти от ответа. Он не торопился. У него впереди была целая вечность, ну, или, по крайней мере, столько времени, сколько потребуется, чтобы этот человек сломался, воля его рассыпалась в прах, а он ползал на коленях и умолял о смерти как о милости. — Я смерти не боюсь, — повторил пленник, выплевывая кровь, что наполнила рот. — Можешь делать со мной что угодно, но я не скажу. Моя жизнь уже кончена, я знал, на что я иду… — Твой муж, наверное, гадает, где ты, — перебил его Чонгук всё так же спокойно. — Сидит дома, смотрит на часы, волнуется, наверное, звонит тебе, а ты не берёшь трубку. А твои маленькие сыновья-омеги… Им сколько? Пять и семь? — замолчал, чтобы слова долетели до альфы. — Останутся без отца. Будут расти сиротами, если, конечно, их вообще кто-то будет растить. Ты этого хочешь для них? Глаза пленника вспыхнули таким огнём, ненавистью и отчаянной яростью, что он дёрнулся всем телом, пытаясь сорваться с места, разорвать верёвки, впивающиеся в запястья до крови и дотянуться до Чонгука, вцепиться ему в горло, задушить голыми руками, но путы держали крепко, и он лишь забился в них, издавая какие-то нечленораздельные, звериные звуки. — В противном случае ты останешься без них, — добавил Чонгук шёпотом, заставив даже Намджуна, знавшего Чонгука с пелёнок, вздрогнуть. — Ты не посмеешь их тронуть, Чон Чонгук! — закричал пленник, сорвавшись на хрип, понимая, что самое дорогое у него могут отнять. — Они дети! Они ни в чем не виноваты! Ты чудовище, ты мразь, ты... — Посмею, — резко оборвал его Чонгук, заставив пленника замолчать, захлебнувшись собственной яростью. И резко вскочив, отбросил недокуренную сигарету в сторону, ударил ногой прямо в грудь пленника. Альфа с грохотом упал на бетонный пол вместе со стулом, издав глухой звук в тишине ангара. — Хочешь, я прикончу их прямо у тебя на глазах? — прошипел Чонгук, наваливаясь сверху, обрушивая на лицо пленника кулаки. С каждым ударом все сильнее, безжалостнее, выплёскивая всю ярость. Кровь брызнула на пол, заливая бетон багровыми пятнами, смешиваясь с пылью и грязью в тошнотворную жижу.  Наконец Чонгук остановился. Осмотрел свою работу и коротко хмыкнул, проводя языком по внутренней стороне щеки, чувствуя металлический привкус чужой крови на губах. Лицо альфы превратилось в кровавое месиво — глаз почти не видно, нос сломан и расплющен, губы разорваны в клочья, зубы выбиты. Он не мог открыть глаза — любое движение отдавалось дикой, нечеловеческой болью, заставляющей тело выгибаться в конвульсиях, а разум — проваливаться в спасительное беспамятство. Крики в перемешку со всхлипами и хрипами, эхом разлетелись по помещению, отражаясь от стен, потолка и железных балок, множась и усиливаясь, превращаясь в адский хор. Чонгук вернулся на стул, наслаждаясь этой картиной абсолютного поражения и торжества его воли над чужой. Жестом приказал поднять мужчину, и двое охранников мгновенно подскочили, дёрнули пленника за волосы, резко усадив обратно на стул, заставив замереть в неудобной позе, из которой не вырваться. — Какой же ты жалкий, — произнёс Чонгук, без единой эмоции. Только тёмные, безжалостные глаза сверлили альфу, впивались в него раскалёнными иглами.  Шансов на спасение не было.  Казалось, пленник наконец понял свою ошибку. Голова бессильно склонилась на грудь, слёзы смешались с кровью, стекая по лицу и капая на бетон. В нем было столько отчаяния, смирения и предсмертной покорности, осознав, что он окончательно проиграл. Намджун, до этого стоявший за спиной Чонгука с каменным лицом, задрал подбородок, окинув пленника холодным взглядом, не выражавшим ни жалости, ни сочувствия. Он даже бровью не повёл, когда Чонгук избивал альфу — сам бы с удовольствием добавил, с наслаждением врезал бы по этой холёной роже, которая когда-то улыбалась им за одним столом, но знал, что младший справится сам, что это его право.  — Я… я всё скажу, — вдруг едва слышно, сдавленно произнес пленник, сквозь разбитые губы и сломанные зубы. — Только не трогайте их, умоляю, не трогайте моих детей, они ни в чём не виноваты, они не знают, чем я занимаюсь, они просто дети… — Имя, — оборвал его Чонгук, а пленник захлебнулся собственными слезами. — Я не знаю… не знаю имени заказчика, — выдохнул он. — Клянусь, не знаю! Со мной связывался другой человек, посредник, только его я и знаю. Я только с ним и общался. Он платил и давал указания, он… — Назови имя. — Его зовут… — зажмурился альфа, а по лицу его снова потекли слёзы, смешиваясь с кровью и превращаясь в солёно-железистую жижу. — Мехмет Муавия. Глаза пленника закрылись, молясь Богу, чтобы его семью пощадили. Себя он уже не ждал — знал, что умрёт здесь, в этом ангаре, на этом бетонном полу, залитом его же кровью, но это приносило странное, почти болезненное облегчение. — Чонгук. Резко подошёл Намджун, положил руку на плечо альфы, заставив Чонгука мгновенно перевести на него взгляд и вскинуть брови в немом вопросе. — Я знаю его. — Кто он? — Раньше работал с нами, — сжал кулаки старший. — С твоим отцом. Поставлял запчасти, был своим человеком и одним из ключевых партнёров. Мы с ним и Хосоком когда-то дружили, на охоту ездили вместе, праздники вместе отмечали… — он замолчал, сглатывая комок в горле. — Его отец дружил с Чон Джихуном. Они вместе бизнес начинали и поднимались вместе.  Намджун сжал челюсти, вспоминая, как они с Муавия и Хосоком сидели в одном кабинете, пили чай, смеялись, строили планы на будущее, не подозревая, что это будущее обернётся таким предательством. Чонгук усмехнулся. Так вот как. Предатель. Тот, кто когда-то был своим, кто ел за одним столом, кто называл отца другом, теперь подсунул им гнилые детали, сливал информацию конкурентам, хотел развалить их дело изнутри, пользуясь доверием и годами дружбы.  Но Чонгук не позволит. Он вычислит заказчика — того, кто стоит за Муавия, кто решил, что может безнаказанно играть с огнём. Сотрёт его в порошок, размажет по стенке, уничтожит всё, что ему дорого, всё, что он любит, всё, чем он дышит. Но сначала разберётся с Муавия.  Чон резко вскочил, оказываясь над альфой, сжал воротник его рубашки в кулаке так сильно, что ткань затрещала, готовая разорваться в любую секунду. Ногой уперся между его бёдер, вжав колено в пах с такой силой, что пленник взвыл от боли. Ударил в лицо, вырывая новый крик, полный боли и животной агонии. Чонгук отпустил его, тело альфы бессильно обмякло на стуле, голова мотнулась, из разбитых губ потекла новая струйка крови. Он повернулся к Намджуну, с горящими огнем глазами. Намджун этот огонь помнил. Он видел его в тот день, когда Чонгук впервые убил человека, и понял, что это ему нравится. — Как думаешь, — спросил он тихо, почти задумчиво, — Хосок сильно обидится, если я его прикончу прямо сейчас? — кивнул на обмякшее тело, — а потом поеду и прикончу Муавия? Брови его вздёрнулись в вопросе, передавая столько наивного любопытства, что Намджун невольно покачал головой. — Лучше не стоит, — ответил он устало. — Хосок просил без лишнего. Мы узнали имя, этого достаточно. Остальное решим позже.  Улыбка Чонгука стала шире, казалось Намджуна он будто не слышит. Схватил альфу за челюсть, сжал пальцы, заставив того застонать, и наклонился к самому его лицу, рассматривая кровавое месиво, в которое превратилась эта когда-то, наверное, даже красивая физиономия. — Интересно, — протянул он задумчиво, — если я ему сломаю челюсть, он ещё сможет так красиво говорить, выпевая имена своих заказчиков? Или будет только мычать и хрипеть, как животное, которое везут на бойню? Голова наклонилась вбок, изучающий взгляд скользнул по лицу пленника, проходясь по каждому синяку и следам его собственных ударов. — Что ты задумал? — Намджун скрестил руки на груди, готовый в любой момент вмешаться, если Чонгук зайдёт слишком далеко. — Мы и так всё узнали, — Чонгук пожал плечами. — Этот кусок мяса нам больше не нужен. Могу разорвать его прямо здесь, сейчас, на твоих глазах. Будет весело. Давно я так не развлекался. Он с силой впился пальцами в челюсть, заставив того закричать и забиться, пытаясь вырваться, но Чонгук лишь сильнее сжал хватку, заставляя разжать рот, открыть его в беззвучном крике боли. Два пальца он сунул в горячую, влажную полость рта, и альфа подавился, дёрнулся, захрипел, но Чонгук проигнорировал его хрипы, игнорировал слёзы, текущие по его лицу, игнорировал мольбу в его глазах. Одна рука опустилась на нижнюю челюсть, пальцы впились в кость, нащупывая сустав. Другая — на верхнюю, фиксируя голову в неподвижности. Намджун молчал. Он стоял и смотрел, как Чонгук готовится к тому, что должно было случиться, не выражая ни малейшего желания остановить.  Глаза альфы выражали сплошной ужас, поняв, что сейчас умрёт самой страшной смертью, какую только можно вообразить. Но все же в нем жила надежда на чудо, которого не будет. Но Чонгук не слышал мольб. Не видел этого отчаяния. Для него этот человек уже не был человеком. Он был мясом, предателем и тем, кто посмел посягнуть на его семью, и за это не могло быть прощения. Он резко развел руки в стороны, послышался хруст, от которого у Намджуна свело скулы. Хруст ломаемой кости. Громкий крик разошелся по ангару, стены грозились рухнуть и погрести под себя всех. Хрип смешался с бульканьем крови в разорванном горле. Тело безвольно обмякло и сползло со стула на бетонный пол, залитый его же кровью, и застыло в неестественной, кукольной позе, в которой не было ничего живого. Чонгук отряхнулся, вытирая кровь с костяшек о подол своей белой футболки, и только сейчас заметил, что она вся в багровых пятнах, въевшихся в ткань, пропитавших её насквозь. — Чёрт, — сказал он с досадой, рассматривая испорченную вещь. — Это была моя любимая футболка. — Сочувствую, — качнул головой Намджун, заставив Чонгука невольно усмехнуться. — Как объяснишь Хосоку? Он же ясно сказал, чтобы мы действовали без лишнего.  — Таких — только смертью, — отрезал Чонгук, а в глазах не было ни капли раскаяния. — Тех, кто предал однажды, нельзя оставлять в живых. Они как бешеные собаки — если не пристрелить, укусят снова, и в следующий раз яд попадёт прямо в сердце. Намджун кивнул. Так и было. Ни один приспешник Мехмета Муавия не заслуживал жизни — ни этот, ни те, кто помогал ему, кто покрывал его, кто закрывал глаза на его махинации. Они предали семью Чон. Предали Джихуна, который когда-то вытащил их из грязи, дал работу, дал деньги, дал шанс на нормальную жизнь. Предали тех, кто верил им, кто доверял им, кто считал их своими. Чонгук пойдёт по головам. Пусть молят о пощаде. Пусть узнают, что связываться с младшим Чоном, с Чон Чонгуком, чьё имя уже начинает вызывать ужас в определённых кругах, — последняя ошибка в их жалкой жизни. Джихун учил сыновей справедливости. Суровой, беспощадной справедливости. Он не прощал предателей. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. И если узнает, кто стоит за всем этим, если узнает, что его бывший друг, человек, которого он считал братом, предал его… Только Намджун и Хосок знали, каким будет его гнев. Они видели эту дружбу. Видели, как Джихун и отец Муавия вместе строили бизнес, вместе рисковали, вместе поднимались с самых низов. Видели, как они праздновали победы и оплакивали потери. И знали, что предательство такой дружбы не прощается никогда. Намджун и Чонгук вышли на улицу, ночь встретила их всё тем же горячим воздухом, пропитанным песком и пылью. Где-то вдали мигали огни города, который они поклялись защищать любой ценой, даже ценой собственных душ. Дойдя до Рендж Ровера, Чонгук тяжело опёрся руками о капот, и в свете уличных фонарей было видно, как дрожат его плечи и тяжело вздымается грудь, дыхание сбилось, став прерывистым и хриплым. Он пытался прийти в себя, пытался успокоиться и взять под контроль того зверя, что только что вырвался наружу, но ярость всё ещё клокотала в нём, бурлила в крови, требуя новой жертвы и больше крови. Таким злым, почти неконтролируемым и безумным, Намджун его ещё не видел. Он знал Чонгука, но такого, чтобы он так переживал за дела компании и убивал с такой жестокостью, а после убийства трясся от адреналина, пытаясь вернуть себе человеческий облик, такого Намджун не видел никогда. Он убил человека. Намджун догадывался, что рано или поздно это случится. Что Чонгук, с его яростью и неумением прощать, однажды переступит эту черту, за которой уже не будет возврата. Чонгук убил человека. Чонгук присвоил себе ещё один грех. И с этого дня их станет больше. Грехов станет больше. Трупов и врагов, которых придётся уничтожать, чтобы выжить, станет больше. С этого дня Чонгук уже никогда не будет тем мальчишкой, который когда-то мечтал о свободе, любви и той самой простой жизни, которую ему никогда не суждено было прожить. Намджун молча смотрел на разбитые в кровь костяшки младшего, на то, как дрожат его руки, кровь капает на асфальт, смешиваясь с песком, и положил руку ему на плечо.  — Чонгук, тебе бы в больницу, — кивнул он на руки альфы, которые были полны открытых ран, в которые, если не обработать, обязательно попадёт инфекция, и тогда вместо одного трупа у них будет два. — Надо обработать и перевязать, пока не началось заражение. Тот поднял на него пустой, выгоревший взгляд. Он не выражал ни боли, ни страха, ни даже усталости. — Не надо, — сказал он хрипло и покачал головой. — Дома разберусь. Мазь и пара пластырей — заживёт как на собаке. — А если инфекция? — Намджун открыл дверь машины, жестом указывая внутрь. — Это же открытые раны, Чонгук. — Ладно, — неожиданно согласился Чонгук, голос стал таким легким. Он грузно опустился на сиденье, откинулся на спинку и прикрыл глаза.  Намджун завел двигатель, автомобиль рыкнув, сорвался с места, унося их прочь от этого проклятого ангара, где на бетонном полу осталось лежать мёртвое тело. Вскоре склад остался позади, растворившись в темноте. Рендж Ровер выехал на трассу, ведущую обратно в город.  Город оказался непривычно тихим даже для позднего часа, а именно для Дубая, который никогда не спит. Фонари горели жёлтым светом, отражаясь в стёклах витрин и в глазах редких прохожих, спешащих по своим делам. Машин было мало, тишина стояла такая, что было слышно, как шуршат шины по асфальту. Эта тишина успокаивала Чонгука, погружала в полудремотное состояние. Мысли медленно тонули, уступая место более важному, чем трупы предатели, кровь на руках и чувство вины, которое обязательно придёт потом, утром, когда адреналин схлынет. Дубай сегодня казался Чону красивее, чем когда-либо. Огни небоскрёбов переливались всеми цветами радуги, отражаясь в тёмной воде каналов. Скоро он увидит того, о ком молчал так долго, чьё имя не смел произносить вслух, чтобы не спугнуть удачу, чей образ носил в себе так бережно и трепетно, боясь дышать. Сердце забилось чаще, требуя поторопиться, требуя немедленно, сию секунду оказаться там, рядом с ним, впитать в себя его запах кровавых роз, услышать его голос, увидеть эти чистые глаза, полные щемящей грусти, сводившая с ума. Оно не выдерживало этой разлуки, не выдерживало этой тоски, которая разъедала его изнутри, подобно кислоте, что разъедает металл. Слишком сильно оно хотело утонуть в океане этих глаз, в этом голосе, в этом хрупком, нежном и беззащитном существе, которое стало для него важнее всего на свете. Казалось, ещё немного, и он исчезнет в нём навсегда, растворившись без остатка, но это будет лучшая смерть, какую только можно вообразить. — Где они живут? — резко перевел взгляд на Намджуна Чонгук. — Семья Мехмета Муавия. Намджун нахмурившись, молчал несколько долгих секунд, перебирая в памяти всё, что знал о Муавия и его семье.  — В Абу-Хайле, — наконец ответил он. — Если не переехали за это время. Район не самый престижный, но дом хороший, с охраной и камерами. Он всегда любил жить на широкую ногу, даже когда денег не было. — Намджун прибавил газ, обгоняя редкие автомобили. Злость клубилась в нём, поднималась из самых глубин, требуя справедливости. Им было что обсудить с Хосоком.  — Хорошо, — кивнул младший, обдумывая услышанное. — Пока не будем тревожить отца, — добавил он. — У него завтра рейс в Корею и важное собрание, он не должен отвлекаться на эту грязь. Скажем Хосоку — разберёмся сами, без лишнего шума.  — Уверен? — Намджун покосился на него. Стоило ли брать на себя такую ответственность и решать вопросы такой важности без отцовского благословения. Чонгук твердо кивнул, показывая этим, что принял решение и не собирается его менять. — Дядя должен знать, Чонгук, — покачал головой старший. — Муавия — не просто поставщик. Это человек, который был близок к вашей семье. Он знает все ваши секреты. Если он предал однажды, то предаст снова. И отец должен знать, кто теперь враг, а кто друг. — Узнает, — отрезал Чонгук. — Но не сейчас. Сначала я сам с ним разберусь. Посмотрю ему в глаза, увижу, как будет оправдываться и молить о пощаде. А потом решим, что с ним делать вместе с Хосоком и отцом, когда он вернётся. — Как скажешь, — отступил Ким, понимая, что спорить с Чонгуком бесполезно.  — Езжай домой, — Чонгук посмотрел на него. — Соджун, наверное, уже заждался. Ждёт, когда отец вернётся и почитает ему сказку на ночь. Слабая улыбка скользнула по губам при воспоминании о горящих глазах сына Намджуна — маленького альфы, который уже сейчас обещал вырасти таким же сильным, умным и красивым, как его отец. — А ты как? — Намджун затормозил у красного здания, заглушил двигатель и повернулся к нему. — Останусь, поедем вместе. Я не оставлю тебя одного в таком состоянии. — Я позвоню Сяо Ли, — щёлкнул ремнём Чон, освобождаясь от него. — Не волнуйся, я не пропаду. У меня тут дела, — кивнул в сторону здания, заставив Намджуна невольно усмехнуться. — Задержусь. — К Тахиру идёшь? — спросил Намджун, уже зная ответ.  Он давно понял, что творилось с Чонгуком. Видел, как тот замирал, стоило только увидеть Тахира издалека. Видел, как Чонгук менялся, становился мягче, тише, уязвимее, но одновременно сильнее, решительнее и опаснее для врагов. Поэтому и привёз его сюда, в эту самую больницу, где работал омега, в место, где Чонгук мог найти покой, которого не было нигде в этом городе. — Да, — вздохнул Чонгук, разглядывая свои израненные руки, с которых всё ещё сочилась кровь. — Мне нужно его увидеть. Просто увидеть и убедиться, что с ним всё в порядке. Только так я успокоюсь и смогу дышать дальше. Намджун молча кивнул. Чонгуку нужно было собрать себя воедино. Склеить осколки, разлетевшиеся после этой ночи. Связать свою судьбу с чем-то светлым, чтобы не ускользнуть в темноту окончательно и не потерять себя в этой бесконечной войне. То, что начертано тебе судьбой, неизбежно. То, что твоё, от тебя не уйдёт.  А Чонгук знал, что Тэхён его. Не сегодня и не завтра, но однажды он будет его, по праву той любви, что жгла его изнутри, по праву той боли, что он готов был вытерпеть ради него, по праву той крови, что он уже пролил, защищая даже не его самого. Хотя бы саму идею того, что где-то в этом мире есть что-то чистое, светлое и настоящее. Чонгук вышел из машины и, не оглядываясь, направился к светящимся дверям больницы, за которыми его ждал единственный человек, ради которого стоило жить, убивать и терять себя, чтобы однажды обрести снова.

☽☽☽

White noise — Pvris.

Чонгук помнил эти белые стены больницы до мельчайших деталей. Помнил этот едкий запах дезинфекции, режущий глаза свет ярких ламп, огромные испуганные глаза, в которых можно было утонуть, забыв о том, кто ты и зачем сюда пришёл и нежные ручки, судорожно сжимающие папки с документами. Но сегодня в голове навязчиво звучал только голос Мустафы. Валид бросил вызов Чону, но Чонгук был уверен, что выиграет, и не потому что он сильнее или умнее — на его стороне было то, чего у Мустафы никогда не будет и не может быть — нежность, которая росла в нём с каждым днём, заполняя пустоты, о существовании которых он даже не подозревал. Ему лишь нужно было чуть больше старания, терпения и выдержки, которой он никогда не славился, но которую готов был в себе воспитать ради единственного взгляда. Альфа подошёл к стойке регистрации и, как в самый первый день, улыбнулся уже знакомому омеге за стойкой. Тот застыл, нервно хлопая ресницами, полный любопытства и страха взглядом скользя по широким плечам Чонгука, обтянутым теперь безнадёжно испорченной футболкой, заляпанной кровью ткани, которая прилипла к телу и рукам, покрытым сетью свежих ссадин.  — Мне нужен Абдалла Тахир, — ровно, даже слегка мягко, произнес Чонгук. Омега громко сглотнул, нервно дрожащими пальцами с трудом попадая по клавишам клавиатуры. — С-сейчас посмотрю… — пробормотал он, глазами бегая по монитору, выискивая нужную информацию. — Так… Абдалла Тахир… отделение хирургии… У них сейчас экстренная операция, поступил пациент с ножевым ранением, — поднял глаза на Чонгука, будто сожалея. — Операция сложная, может затянуться. Вам нужно подождать. Можете присесть вон там, — махнул рукой в сторону пластиковых кресел, выстроившихся вдоль стены. — Хорошо, спасибо, — кивнул Чонгук и уже разворачивался, собираясь уйти вглубь, когда омега, превозмогая страх и, вероятно, внутренние запреты, окликнул его: — Простите… — осторожно начал он, — Если не секрет, кем вы ему приходитесь? — Секрет, — бросив взгляд через плечо, отрезал коротко и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь, растворяясь в больничном коридоре. Он шёл медленно, вглядываясь в таблички на дверях, выискивая знакомое название отделения, пока наконец не оказался перед нужной дверью с лаконичной надписью «Операционная 3» и горящим красным светом, предупреждающим, что вход воспрещён. Чонгук сел на скамейку, на которой, наверное, просидели сотни людей в ожидании новостей о своих близких, и откинул голову к стене, закрывая глаза. Полчаса ожидания прошли в напряжённом молчании, нарушаемом лишь тихим гулом вентиляции, далёкими шагами врачей и собственным, слишком громким в этой тишине сердцебиением. Чонгук не думал ни о чём конкретном — мысли путались, разбегались, собирались вновь, а перед глазами неизменно возникало одно и то же лицо, одни и те же глаза, один и тот же голос, который он слышал во сне и наяву, что преследовал его, мучил, сводил с ума. Наконец над дверью операционной загорелся зелёный свет. Чонгук вскочил, сердце забилось быстрее от предвкушения, испытываемом каждый раз, когда знал, что через несколько секунд увидит его. Уставшие врачи вышли, тихо переговариваясь, обсуждая детали операции, и среди них Чонгук сразу же увидел Тэхёна, всего в крови, с трясущимися руками, бледным лицом, на котором огромными, тёмными провалами выделялись глаза. Он сорвал перчатки и маску, швырнув их в мусорный контейнер с такой силой, будто они были виноваты во всей боли этого мира, прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол, закрывая глаза и тяжело дыша. Чонгук не раздумывая ни секунды быстрыми шагами приблизился к нему, опустился на корточки, оказываясь на одном уровне с Тахиром, чтобы тот сразу увидел его, если откроет глаза. Чонгук был слишком близко, нарушая все мыслимые и немыслимые границы, но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только то, что он здесь, рядом, дышит. — Тахир, — выдохнул он тихо, почти шёпотом, вкладывая в свой голос столько нежности, боли и отчаянной надежды, что собственное сердце в груди пропустило удар. Тэхён медленно открыл глаза.  И Чонгуг утонул.  Утонул в этих глазах, в которых сейчас читались шок, усталость и неверие. — Чонгук… — хриплый шёпот сорвался с губ Тахира, — Что вы здесь делаете? — Хотел увидеть тебя, — перебил Чонгук, с такой непривычной для него робостью, улыбнувшись. — Просто хотел увидеть и убедиться, что ты в порядке. — Вам нельзя здесь быть, — отрезал Тахир и попытался встать, опираясь рукой о стену, но ватные ноги подкосились, и начал падать вперёд — прямо в крепкие, надёжные объятия Чонгука, которые тут же сомкнулись вокруг него, прижимая к груди и защищая от этого падения.  Всего на секунду Тахир позволил себе этих объятий, вдохнуть этот запах кориандра, смешанный с кровью, почувствовать это тепло, силу и пугающую нежность, от которой сердце пропускало удар. А затем, словно очнувшись от наваждения, резко оттолкнулся, вжимаясь спиной в холодную стену, широко раскрыв глаза от ужаса. — Не трогайте меня! — выкрикнул Тахир, передавая все свое отчаяние и страх, что любой другой на месте Чонгука ушёл бы, чтобы больше никогда не причинять этому человеку боль. — Если кто-то увидит… — Прости, — поднял руки Чонгук, отступая на шаг. — Не мог позволить тебе упасть. Ты в порядке? Голова не кружится? Может, вызвать кого-то? — Всё хорошо, — глубоко вздохнул омега, пытаясь унять дрожь в голосе. — Просто устал очень. Операция была сложная, пациент чуть не умер на столе, но мы справились. Я собираюсь домой. Вам тоже пора. Уже поздно, и… Он замолчал на полуслове, потому что его взгляд, скользнув по телу альфы, вдруг наткнулся на его руки, которые были в крови. Некогда белая футболка, теперь представляла собой сплошное багровое пятно.  — Боже, Чонгук! — прикрыв рот ладонью, выдавил он. — Что это? Что случилось? — Неважно, — Чонгук отвёл взгляд, пряча глаза.  — Это ваша кровь? Вы ранены? — не унимался Тахир.   — Не обращай внимания. Поедем домой? Я отвезу тебя. — Я никуда с вами не поеду! — Тахир, резко развернувшись, быстрым шагом направился к своему кабинету, надеясь, что альфа не последует за ним (в глубине души, надеясь, что все-таки последует), что оставит его в покое, что поймёт наконец, как опасно то, что они делают. Но Чонгук, конечно же, пошёл следом. Дверь кабинета закрылась за ними, наполняя кабинет их тяжелым дыханием и уже смешанными запахами кориандра и красных роз.  — Так нельзя, — Тэхён, не глядя на Чонгука, достал из шкафчика аптечку. Руки дрожали, когда он ставил её на стол, открывал крышку, доставал перекись, бинты, мазь. — Ваши руки… их нужно срочно обработать, иначе начнётся заражение. Садитесь. — Ты еле на ногах стоишь, — Чонгук покачал головой, разглядывая Тэхёна, это измученное лицо с тенями под глазами. — Иди отдохни. Я сам справлюсь. Не в первый раз. — Я вас не спрашивал! — сквозь робость омеги пробилась сталь в голосе, от которой Чонгук всякий раз терял дар речи. Он, который боялся даже поднять глаза на альфу, вдруг с таким вызовом посмотрел на альфу, что тому стало смешно и страшно одновременно от этого хрупкого существа, которое пыталось казаться грозным, защищая его, Чон Чонгука, человека, который только что собственноручно убил другого и не чувствовал ни малейшей вины при этом.  Чонгук покорно сел на диван, вверяя себя этому омеге и протянул свои окровавленные ладони. Тахир взял их в свои маленькие и тёплые на фоне этих огромных, израненных и холодных, заставив уголочек губ Чонгука дернуться в подобии улыбки. Перекись зашипела на ранах, вступая в реакцию с кровью и грязью, белая пена потекла по коже, смывая с неё следы чужой смерти. Чонгук поморщился от жгучей, но терпимой боли и этого шипения, напомнившего ему о том, что произошло сегодня в ангаре. — Потерпите, — прошептал Тэхён, дыханием касаясь обожжённой перекисью кожи, когда осторожно подул на раны, пытаясь облегчить боль, унять жжение, сделать хоть что-то, чтобы этот странный, опасный альфа перед ним чувствовал себя лучше. Чонгук смотрел на него не отрываясь. Смотрел, как Тэхён, опустив глаза, сосредоточенно обрабатывает каждую ранку, каждую царапину, с какой трепетной нежностью его руки касаются израненной кожи, как он дует, чтобы не щипало и морщит лоб, пытаясь не пропустить ни одной ссадины.  Чонгук чувствовал, что глубоко внутри что-то тает и превращается в жидкий огонь, разливающийся по венам, сжигающий всё на своём пути. — Я никогда не чувствовал себя так, как с тобой, — вдруг начал он, глядя на Тахира. — С первого раза, как увидел тебя у фонтана, я не могу выкинуть тебя из головы. Ты снишься мне каждую ночь, — он был серьезен, как никогда. — Твой запах преследует меня везде, как будто мы уже знали друг друга в какой-то другой жизни, как будто… — Не надо, — резко оборвал его Тахир, не поднимая глаз, продолжая сосредоточенно обрабатывать раны, но в голосе его Чонгуку послышались слёзы. — Не говорите так, пожалуйста. Нельзя. — Почему? — Чонгук склонил голову набок, пытаясь поймать его взгляд, заставить посмотреть на себя, увидеть эту правду, горевшую в его глазах. — Почему ты не хочешь даже смотреть на меня? Боишься? Или… или тебе всё равно? Тахир, однако, молчал, дрожащими руками продолжая своё дело. Чонгук видел, как по его щеке скатилась слеза, которую Тахир тут же смахнул плечом, делая вид, что ничего не случилось. — Я не могу, — наконец выдохнул он, обнажая всю боль и безнадёжность. — Вы это знаете. Знаете, кто я и кто мой отец. И знаете, что меня ждёт, поэтому я просто обработаю вам руки, и вы уйдёте, и больше никогда не придёте. — А если я не могу? — тихо спросил Чонгук, подавшись вперед. — Если не могу не приходить? Если каждая минута без тебя — пытка? Если я готов на всё, чтобы быть рядом? Тэхён поднял наконец глаза, встречаясь с этим тёмным, бездонным взглядом, в котором плескалась такая буря чувств, что стало трудно дышать. Всего на мгновение позволил себе утонуть в этом взгляде, забыть, кто он, что ждёт его завтра. Забыть обо всём, кроме этого момента и этого человека, сидящего напротив. — Не надо, — прошептал снова, слёзы потекли по щекам уже без остановки, оставляя мокрые дорожки на смуглой коже. — Пожалуйста, не надо. Вы разбиваете мне сердце. Вы даже не представляете, как мне больно, но я не могу… Рисковать вами не могу, и собой рисковать тоже не могу. Если отец узнает… И если Мустафа…  — К чёрту отца, — перебил Чонгук, повысив голос. — К чёрту Мустафу. К чёрту всех. Ты мне нужен, Тахир, понимаешь? Я не шучу, это не игра для меня. Тахир замотал головой, отказываясь верить и принимать эту правду, которая с такой силой обрушилась на него сейчас. — Это неправильно, — выдохнул он сквозь слёзы. — Всё это неправильно. Вы другой веры, крови и жизни. Мы из разных миров, Чонгук. Между нами стена, которую не пробить. — Я пробью, — Чонгук снова подался вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Тахир застыл, боясь пошевелиться и разрушить это хрупкое, невозможное мгновение. — Я пробью любую стену, Тахир. Я перешагну через любого, только позволь мне быть рядом. — Не могу, — прошептал Тэхён, вставая со своего места, отходя к столу, чтобы избежать этого пристального, невозможного взгляда. — Не могу я вам ничего позволить — иначе мы оба погибнем. Вы не знаете моего отца и жениха. Они не люди, Чонгук, — провел дрожащей рукой по деревянной поверхности стола, все еще стоя спиной к альфе. — Они монстры, и не остановятся ни перед чем. — Я тоже монстр, — тихо сказал Чонгук, подходя к омеге сзади. — Я только что своими руками убил человека, Тахир. Сломал ему челюсть и смотрел, как он умирает. Мне не было ни капли жаль, потому что он предал мою семью, и заслужил этого. Я такой же монстр, как они. Может быть, даже хуже. Тэхён резко обернулся, с ужасом, даже с легким восхищением смотря на альфу. Он не мог понять этого чувства, раздиравшего его изнутри. Этот человек только что признался в убийстве, и говорил об этом так просто, как о чём-то обыденном. Но в то же время, когда он смотрел на Тахира, во взгляде его не было ни капли той жестокости, которой он только что хвастался — только нежность, боль и безнадёжная любовь. — Зачем вы мне это говорите? — прошептал омега, не в силах оторвать взгляда от его лица. — Зачем вы пугаете меня? — Чтобы ты знал правду, — альфа достал из нагрудного кармана темно-синий платочек и осторожно, боясь спугнуть омегу, протянул руку и дотронулся тканью его щеки, едва-едва, стирая солёную дорожку слез, стараясь не касаться голой рукой его кожи, соблюдая дистанцию, о которой просил Тахир. — Чтобы ты понимал, на что я способен, и знал, что не отступлю. Я буду бороться за тебя до конца. Тахир зажмурился, чувствуя это прикосновение через тонкую ткань носового платка. Всё внутри кричало ему, чтобы он оттолкнул, убежал, но тело не слушалось, тянулось к этому человеку, как цветок тянется к солнцу, как утопающий тянется к спасательному кругу, как душа тянется к родной душе, которую искала всю жизнь. — Уходите, — выдохнул он. — Пожалуйста, уходите, пока я не сошёл с ума окончательно. Чонгук смотрел на него долго, изучая каждую чёрточку этого лица, которое стало для него важнее всего на свете. Затем, не говоря ни слова, медленно сделал шаг назад, заставив Тэхёна почувствовать, как между ними снова вырастает та самая стена, которую они только что почти разрушили. — Спасибо, — просто сказал Чонгук, разрывая сердце Тахира на части. — За заботу. И… за то, что ты есть. Затем развернулся и, не оглядываясь, пошёл к двери. Тахир стоял не в силах пошевелиться и остановить то единственное, что имело значение в этой жизни. Дверь закрылась, отрезая надежду от реальности, а Чонгука от Тахира. 

☽☽☽

На улице Чонгук опёрся на перила, вцепившись в холодный металл до побеления костяшек, заставив свежие раны снова начать кровоточить. Он поднял взгляд в ночное небо, усыпанное редкими, звёздами, и пытался унять бурю, бушевавшую внутри. Тахир, возможно, больше не подпустит его близко. Те слёзы и нежелание оставаться с ним говорило о том, что омега сделал свой выбор. Выбор в пользу страха, в котором его держали с детства. Но Чонгук не мог отступить. Мысль о том, что Тахир может достаться другому. Достаться Мустафе, этому одержимому монстру, который считает себя вправе владеть им, сводила с ума, разрывая изнутри. Нет. Только не это. Лучше смерть, чем видеть Тахира в чужих руках, слышать, как его называют «моим», знать, что кто-то другой имеет право касаться его, дышать с ним одним воздухом и просыпаться рядом каждое утро. Чонгук достал телефон, нашёл номер Сяо Ли и коротко бросил в трубку: — Жду тебя у больницы.  Когда машина подъехала, сел в нее, опустил окно, впуская ночной воздух, пропахший пустыней и свободой и поднял глаза к больничным окнам, за которыми сейчас стоит Тэхён. В одном из окон мелькнул знакомый хрупкий, родной и такой недосягаемый силуэт. Чонгук усмехнулся.  Ночь больше не светила ему. С тех пор как в его жизни появился этот омега с ледяными глазами и раненой душой, ночь стала просто пустым и бессмысленным временем суток без него. Но в глазах, сколько бы Чонгук ни смотрел в темноту, стояли только те голубые глаза, единственные, за которые стоило бороться, ради которых стоило жить, и которые могли спасти его от него самого.

☽☽☽

Оставшись один в кабинете, Тахир медленно опустился на диван, и сидел, глядя в одну точку на стене, а перед глазами всё ещё стояли бездонные глаза Чонгука, в которых плескалась такая нежность, что хотелось плакать и смеяться одновременно, его кривая усмешка, от которой подкашивались колени, руки, которые только что так бережно стирали слёзы с его щек.  Нельзя.  Нельзя допускать, чтобы этот альфа приезжал к нему снова. Люди и так уже шепчутся за спиной. Наим будет ругаться, если узнает, а он обязательно узнает, потому что в этой больнице нет секретов. Стены здесь имеют уши, а уши — языки. И если весть о том, что сын шейха тайно встречается с каким-то корейцем, дойдёт до отца… Тэхён даже думать не хотел о том, что тогда будет. Отец в прямом смысле убьёт его, закопает в пустыне, и никто никогда не найдёт его тело. А Чонгука Мустафа уничтожит.  Но как же больно.  Как же невыносимо больно было думать, что он, возможно, больше никогда не увидит это лицо, не услышит этот голос и не почувствует на своей коже это тепло. Больно думать, что между ними навсегда останется эта стена из страха и крови. Больно думать, что он обречён на холодную, пустую жизнь с Мустафой, в которой не может быть места ни любви, ни нежности, ни тому особенному свету, который зажигался в глазах Чонгука всякий раз, когда он смотрел на Тахира. Омега провёл руками по лицу, стирая слёзы и встал. Нужно было собраться и сделать вид, что ничего не было.  Он уже начал расстегивать халат, когда в кабинет вошел Наим. — Ты всё ещё здесь? — удивился он, проходя в кабинет и оглядываясь по сторонам. — Я думал, ты уже поехал домой. Операция закончилась больше часа назад. Я искал тебя, чтобы обсудить завтрашние планы, но нигде не мог найти. — Да, — Тахир постарался улыбнуться, но не вышло. — Уже собираюсь. Просто… засиделся немного. Устал очень.  Он снял халат, бросил его на спинку стула и потянулся к своей сумке, взявшись запихивать туда вещи, лишь бы не встречаться с Наимом взглядом и не дать ему возможности заглянуть в глаза и увидеть там всю ту бурю, что творилась внутри. Наим, скользнув взглядом по столу, остановился, заметив среди бумаг флакон с перекисью, тюбик с мазью и окровавленную вату.  — Ты порезался? — спросил Аяд с тревогой, — Сильно? Дай посмотрю. Тахир проследил за его взглядом, чувствуя, как сердце упало куда-то вниз, в самую бездну и, быстро схватив флакон с перекисью и тюбик мази, запихнул их в сумку вместе с остальными вещами, стараясь не смотреть на Наима и сделать вид, что ничего особенного не происходит. — Да там пустяки, — пробормотал он, чувствуя, как кровь приливает к щекам, выдавая его с головой, — Царапина небольшая. Уже всё хорошо, я обработал. Затем, натянув малиновый пиджак, выбросил окровавленную вату в мусорку и направился к выходу, надеясь, что Наим не остановит его и больше ничего не спросит. У порога тёплая рука старшего легла на его запястье, останавливая. Тахир замер, не смея обернуться, чувствуя бешеный стук собственного сердца.  — Тахир, — тихо, но чтобы услышал, — посмотри на меня. Тэхён медленно повернулся, поднимая глаза на того, кто был ему дороже многих кровных родственников. Наим долго смотрел на него, и так зная всё то, что младший так отчаянно пытался скрыть. Но в глазах его не было осуждения или гнева — одна тревога, да щемящая нежность, от которой у Тэхёна защипало в глазах. — Будь осторожнее, Тахир, — сказал наконец Наим. — Ты же понимаешь, о чём я? Тахир кивнул, не в силах выдавить ни слова, чувствуя, как комок в горле разрастается, мешая дышать. — До завтра, — выдохнул он и, вырвав руку из захвата Наима, выскочил за дверь, почти бегом бросаясь прочь по коридору. Наим остался стоять в кабинете, глядя на закрывшуюся дверь. Он всё знал. И про Чонгука, и про эти визиты, и про то, что творилось в душе его мальчика. Знал, но промолчал, надеясь, что вопреки всему, Тахир понимает, что делает, и у него хватит мудрости не наломать дров, а эта опасная игра не закончится трагедией. Солнце скоро взойдёт, думал Наим, глядя на светлеющий край неба. И никто не знает, принесет ли оно с собой новую надежду или новую кровь. Главное — не опоздать и успеть спасти тех, кого ещё можно спасти. Главное — верить, что даже в самой кромешной тьме есть место для света.

☽☽☽

Все диваны в гостиной оказались заняты деловыми партнёрами, пришедшими к шейху. Они обсуждали сделки, делили рынки и изредка поглядывали на хозяина дома, что восседал в своем кресле напротив всех. Хусейн обычно не любил обсуждать работу в компании. Не доверял, так сказать. Поэтому сейчас они сидели в его гостиной, полностью погружённые в дела компании. — Чон Джихун сегодня улетел, — обронил один из альф, почтенного возраста, обращаясь к шейху. — Я в курсе, — кивнул Хусейн. — Он заезжал ко мне попрощаться.  — Сыновья теперь будут вести дела здесь, — подхватил второй, листая какие-то бумаги. — Хосок и… как там младшего? Чонгук, кажется. — Кстати, о младшем… — Омар, более молодой альфа перебил разговор. — Шейх Хусейн, мне кажется, или ваш сын привлёк внимание Чонгука? Все застыли, удивлённые его дерзостью. — Что ты сказал? — Хусейн сжал челюсть, его взгляд стал ледяным. — Как ты смеешь такое говорить?! Кто дал тебе право? — Мустафа вскочил с места, схватил альфу за грудки и притянул к себе, глядя ему в глаза с немой угрозой. — Ты хоть понимаешь, чью честь ты только что попытался размазать? Остальные альфы тут же повскакивали с мест, кто-то пытался разнять их, а кто-то просто делал вид, что пытается. Исмаил, сидевший рядом, лениво откинулся на спинку дивана и громко, перекрывая гам, произнёс: — Кстати, у меня есть хорошие новости. Наша компания поднялась в рейтинге на третье место, — он зачесал волосы назад с лёгкой усмешкой, когда все перевели взгляды на него. — Медленно, но уверенно идём к цели. — Останавливаться нельзя. Это действительно хорошие новости, — ухмыльнулся самый старший из присутствующих. И правда, сегодняшние известия были обнадёживающими. Их компания росла с каждым днём — во многом благодаря семье Чон, поставлявшей уникальные самолёты с новейшими технологиями. Хусейн понимал это лучше всех. Без их техники они бы никогда не достигли таких высот. Но теперь у них было то, за что стоило бороться. Хусейн провёл рукой по лицу и вдруг поймал себя на мысли, от которой захолонуло в груди. На секунду он увидел себя, каким был двадцать лет назад. Молодого, влюблённого, готового на всё ради омеги с ледяными голубыми глазами. Как он впервые увидел Йерима и понял, что он будет его. — Все вон! — коротко бросил он, не повышая голоса. Альфы зашевелились, засобирались, зашаркали по ковру и один за другим покинули дом, оставив шейха, Мустафу и Омара, осмелившегося высказаться о младшем Чоне, наедине. Хусейн откинулся в кресле и закрыл глаза. В виске пульсировало: «Чонгук. Чонгук. Чонгук». Перед глазами стояли ледяные голубые глаза Йерима и сына. Он не потеряет и сына, даже если для этого придется убить его.  — Говори. Что ты знаешь о Чонгуке? — Хусейн пристально смотрел на Омара, ожидая ответа. — Когда вы приказали следить за ним, я выполнял задание, но ничего подозрительного не замечал. Он занимался своими делами. — Альфа нервно сглотнул. — Но две недели назад он поехал в больницу, где работает молодой господин. Сначала я подумал, что это случайность… — Мустафа напрягся с каждым словом. — Но потом Чон Чонгук вышел, а следом — Тахир. Они о чём-то говорили, и Тахир уехал. — И ты ничего не предпринял?! — Хусейн в ярости ударил кулаком по журнальному столику. — Я не вмешивался, не зная, о чём шла речь. Хотел проследить дальше… — Альфа опустил голову. — Но потом… Чон Чонгук подвёз молодого господина на работу. — Что?! — Хусейн вскочил, схватил его за воротник, занося кулак, но Мустафа поймал его руку. — Простите, я не мог действовать открыто — они бы догадались, что за ними следят! — Голос альфы дрожал. Он прекрасно понимал: шейх может стереть его в порошок. Но ему ещё хотелось жить — пусть даже этой жалкой, никчёмной жизнью. — Что было дальше? — спокойно, но с намёком на угрозу спросил Мустафа, возвращаясь на место. — Вчера Чон снова поехал к нему…  Дыхание Хусейна стало тяжёлым и прерывистым. Он отказывался верить. Его сын… с чужим альфой. Если это станет известно… Что скажут люди? Его единственный сын готов опозорить его на весь мир. А компания только начала подниматься. Он не допустит её падения. — Продолжай следить, — приказал Хусейн и откинулся на спинку кресла. — Если Чонгук приблизится к нему ещё раз — ты докладываешь мне немедленно. Ты понял меня? Альфа часто закивал, боясь поднять глаза. — Д-да, шейх. Я всё сделаю. — А теперь — вон из моего дома! Альфа вылетел пулей, даже не попрощавшись. Хусейн медленно перевёл взгляд на Мустафу. Тот сидел неподвижно.  — Ты знал об этом? — спросил Хусейн, впиваясь взглядом в лицо племянника. Мустафа поднял глаза на него.  — Нет, дядя. Не знал. Альфа лгал… Конечно, он знал. Мустафа сам приказал Омару докладывать всё сначала ему, прежде чем идти к шейху. Потому что хотел разобраться с Чоном по-своему, без лишних глаз и ушей. — Где Тахир? — Хусейн обратился к бете, стоящему у дверей. — В своей комнате. — Приведи его. Бета кивнул и исчез за дверью.  Тэхён только что вышел из душа и встал перед зеркалом в своей комнате, суша волосы, и вокруг него был только гул фена и музыка в наушниках. Влажные тёмные волосы касались шеи волнистыми прядями, не доходя до плеч и с них всё ещё стекали капли воды, разбегаясь по ключицам и впитываясь в край белой майки. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал тихих шагов по ковру. Прикосновение к плечу обожгло кожу, и Тэхён вздрогнул так сильно, что фен едва не выпал из рук. Сердце подпрыгнуло и часто-часто забилось, как птица в клетке. — Простите! — бета отшатнулся, выставив ладони в умоляющем жесте. — Я стучал, но вы не слышали… Простите, молодой господин, я не хотел вас пугать. Тэхён осторожно выдохнул, заставляя сердце успокоиться. — Всё в порядке, — улыбнулся, кладя фен на тумбу. — Что-то случилось? — Отец зовёт вас, — бета опустил глаза.  — Сейчас спущусь. Слуга кивнул и вышел, прикрыв дверь. Тахир быстро стянул мокрую майку, натянул чёрную свободную футболку, широкие штаны, тоже чёрные и вышел в коридор, спускаясь по лестнице.  Мустафа развалившись, сидел в кресле, и смотрел на него снизу вверх. Взгляд этот раздевал омегу.  — Отец, вы звали? — робко спросил омега, как только вошел в гостиную и продолжил стоять на пороге, не решаясь сделать лишний шаг без разрешения отца.  — Да. Садись, разговор будет долгим. Хусейн указал подбородком на диван напротив. Тэхён неуверенно шагнул вперёд и опустился на краешек дивана и поднял глаза на отца. В них читалось недоумение, смешанное с тревогой. О чём могла идти речь глубокой ночью? — Я слушаю. — Я хочу узнать: правда ли то, что мне донесли? — Голос Хусейна изменился и стал опасным. Таким Тэхён слышал его только в минуты самого страшного гнева. — О чём вы? — Тэхён попытался улыбнуться, надеясь, что эта улыбка смягчит отца и разрядит обстановку. — О тебе и Чонгуке. Это правда?! — ударил кулаком по столу, заставил сына вздрогнуть. Тэхён опустил глаза от стыда и страха, а затем резко перевел взгляд на Мустафу — он был уверен, что это его рук дело. Хусейн следил за этим молчаливым обменом. — Так ты знал? — Обратился шейх к Мустафе, попадая в самую точку. — Знал. — Коротко и без колебаний проговорил молодой альфа. — И почему же ты позволил своему брату, своему жениху, в конце-то концов, разъезжать с чужим альфой?! Почему ничего не сделал? — Голос Хусейна стал ещё громче. — Я сделал, в самый первый день. — Мустафа не отводил глаз от Тэхёна. — Но он не слушается меня. — Расскажи, что именно ты сделал! — Тэхён вскочил с дивана. — Он затащил меня к себе… — отчаянно прошептал, вытянув дрожащую руку в сторону Мустафы. — …и сделал то, что не дозволено даже ему! — Я лишь заткнул твой грязный рот, — Мустафа медленно повернул голову в сторону омеги. Он был настолько спокоен, что Тэхён не мог на это смотреть. — Ты слишком много болтаешь, Тахир. Болтаешь ненужного с чужими альфами, болтаешь здесь, перед своим отцом всякую чушь.  Он ловко перевел стрелки, зная, что в их мире омега всегда будет виноват. Они созданы для дома, для детей, для покорности. Но Тэхён думал иначе. Он мечтал исчезнуть. Не хотел становиться покорным. Хотел стать птицей. Улететь. Терпи, душа моя. — Дядя, вы видите, как он говорит со мной? — Мустафа развёл руками, словно призывая в свидетели Всевышнего. — Вы видите, как он смеет перечить? Как орёт? Это не только передо мной, но и перед вами… А что дальше? Завтра он начнёт учить вас, как жить? — Отец… — Тахир шмыгнул носом, чувствуя, как слезы вот-вот вырвутся наружу.  — Замолчи! — рявкнул Хусейн в сторону сына, едва сдерживая себя, чтобы не ударить. — Почему ему всё сходит с рук?! — Первая слеза скатилась по щеке омеги. — Он лжёт! Он хочет меня унизить! Мустафа мгновенно вскочил с места и со всей силы дал омеге пощечину, что у того искры в глазах посыпались, а ноги не держали больше и он рухнул на пол. Щека загорелась жгучей болью, а сердце бешено забилось. Он поднял глаза на отца и видел в них лишь довольство тому, что сделал племянник. А Мустафа даже не смотрел в его сторону, будто тот — пустое место. — Встань. — Хусейн был холоден. Тэхён медленно поднялся с колен, чувствуя, как дрожат ноги, опуская глаза в пол.  — Посмотри на меня. Тэхён поднял голову. В этих прекрасных голубых глазах было столько боли, отчаяния и детской, незаслуженной обиды, что, казалось, во всем мире должен был наступить конец света. Но он наступил только для омеги. — Ты знаешь, кто ты? — тихо спросил Хусейн. — Ты моя кровь, мое имя и честь. Всё, что я строил годами, всё, ради чего я жертвовал — это было ради тебя и всё это ты должен носить на своих плечах и в своей никчёмной омежьей голове. Тэхён всхлипнул, пытаясь перевести дыхание. Он был чужим среди своих. Но он выдержит. Он должен. — А ты что делаешь? — Хусейн подался вперёд. — Ты таскаешься с чужим альфой. С чужаком… Ты вообще понимаешь значение этого слова? Ты был с тем, кто даже не нашей веры. Ты позоришь меня перед теми, кто смотрит на нашу семью и ждёт, когда мы оступимся. — У меня никогда не было в мыслях опозорить вас, отец…  — Молчи, когда я говорю! — прорычал шейх, безумными глазами смотря на сына. — Я растил тебя… Я разрешил тебе пойти учиться, когда ты так этого хотел. А ты? Чем ты мне оплатил? Предательством? — Я не предавал вас… — выдохнул Тахир. — Я не делал ничего, чтобы вам было стыдно за меня, отец, клянусь.  — Клянёшься? — Хусейн усмехнулся. — Ты даже не понимаешь, что такое клятва. Ты вообще ничего не понимаешь. Тэхён стоял перед альфами из своей же семьи и не смел даже поднять голову, чтобы отстоять свою честь. Они поставили его в унизительное положение.  — Если до меня дойдёт, что ты виделся с Чоном ещё раз, — продолжил Хусейн, только уже тише, — я убью тебя, — Тахир в ужасе поднял глаза на отца. — Мне плевать, что ты мой сын. Я не позволю тебе опозорить меня. Не позволю разрушить то, что я строил всю жизнь. Ты понял меня? Тэхён смотрел на отца и не узнавал его. Перед ним сидел не тот человек, который когда-то брал его на руки, обнимал, говорил, как любит. Перед ним был кто-то чужой. Перед ним был монстр.  — Д-да, — прошептал Тэхён одними губами. — Исчезни с моих глаз. Тэхён бросил последний взгляд на Мустафу, но тот не смотрел на него, уставившись куда-то в стену, потом медленно развернулся и вышел из гостиной, заставляя себя идти к лестнице.

Broken Angel — Arash ft. Helena.

Он влетел в свою комнату, захлопнул дверь, прислонился к ней спиной, сползая на пол. Сидел там, прижимая ладони к лицу, и рыдал. Грудь сжимало спазмами, воздуха не хватало, но слёзы всё лились и лились, заливая руки.  Он обхватил себя руками, положив голову на колени, пытаясь сжаться в комок, пытаясь стать маленьким-маленьким, чтобы исчезнуть, раствориться и перестать существовать. Дверь в комнату распахнулась и на пороге появился Мустафа.  Тэхён дёрнулся всем телом и вскинул голову.  Взгляд альфы скользнул по комнате и остановился на маленьком Тэхёне, сжавшемся в комок на полу.  Мустафа шагнул вперёд и пальцы его сомкнулись на запястье омеги, рывком поднимая его на подкашивающиеся ноги.  — Хватит реветь, — строго приказал альфа, тряхнув его, как тряпичную куклу.  — Пусти… — Я сказал, успокойся. — Ненавижу тебя! — закричал Тахир, колотя Мустафу слабыми кулачками свободной руки, захлёбываясь рыданиями, задыхаясь от слёз, не видя ничего перед собой. — Ненавижу! — бил и бил, пока силы не кончились, пока кулак не ослаб. — Ненавижу… — прошептал, отворачиваясь, чтобы не видеть это ненавистное лицо. Сил не осталось совсем. Ни на сопротивление. Ни на слёзы. Ни на жизнь. Мустафа схватил и вторую руку омеги, сковывая обе в одной ладони, а другой провёл по мокрой от слёз щеке, и взяв за подбородок, развернул к себе. — Всё было заслуженно, — альфа усмехнулся. Теперь омега полностью оказался в его власти. Каждый его вздох и каждое движение теперь будет под его контролем. Он имел на это право. — Надеюсь, ты доволен, — Тэхён мотнул головой, снова отворачиваясь, и перед голубым взором всплыли тёмные омуты, о которых он боялся думать даже в тишине. Мустафа закатил глаза и устало дёрнул его за собой в ванную комнату. Тэхён споткнулся о порог, едва не упав, но альфа уже тащил его дальше, к ванне. — Отпусти! — Тэхён попытался вырваться, но Мустафа был намного сильнее.  Альфа одним рывком поднял омегу на руки и швырнул в ванну. Тэхён попытался вскочить, но Мустафа навис над ним, наклонился и включил воду. Ледяной поток воды хлынул на Тэхёна сверху, заставляя его судорожно дергаться — вода заливала рот, нос, глаза и не давала дышать. Он пытался закрыться руками, пытался отвернуться, но Мустафа держал его за плечо, не давая двинуться с места. — Прекрати! — закричал Тэхён, захлёбываясь. — Пожалуйста! Вода хлестала по лицу, по голове, затекала за шиворот и промачивала одежду насквозь. Холод обжигал кожу, выбивал дыхание, заставлял сердце биться чаще.  — Успокойся, — сказал альфа холодно и выключил воду. — Приди в себя. Хватит истерить. Капли падали с мокрой одежды Тэхёна на дно ванны. Он сидел, тяжело дыша, трясясь всем телом, и смотрел на Мустафу снизу вверх глазами, полными ужаса и мольбы. — Не забывай, чьим мужем ты станешь, — зло процедил, ловя каждый его вздох и испуг, наслаждаясь этим. — Твоя жизнь теперь моя. И я сделаю с ней всё, что захочу. Потом наклонился, приподнял омегу, ставя на колени и впился в его губы с какой-то голодной и злой страстью, сминая их, кусая, заставляя раскрыться. Тэхён дёрнулся, упёрся ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но Мустафа только сильнее прижал его к себе, одной рукой вцепившись в мокрые волосы на затылке, другой сжимая плечо до боли. Тэхён мычал в поцелуй и мотал головой, но куда там. Язык альфы двигался во рту омеги, касаясь нёба, языка, заставляя подчиняться. Тэхёну казалось, что его выворачивают наизнанку, что в него проникают куда-то глубоко, туда, куда никто не имел права входить. Он попытался оттолкнуть Мустафу снова, но альфа даже не шелохнулся. Только сильнее сжал волосы, откидывая голову Тэхёна назад, открывая его горло, делая ещё более беззащитным. Тэхён чувствовал, как темнеет в глазах. Воздуха не хватало. Он пытался дышать носом, но слёзы и вода мешали, заливая лицо. Он перестал сопротивляться и руки безвольно разжались, а тело обмякло. Мустафа почувствовал, как Тэхён оседает в его руках, как теряет сознание. Он резко разорвал поцелуй, и Тэхён безжизненно повис на его руках.  — Тахир! — он встряхнул его. Тэхён не отвечал. Лицо его было бледным, а губы посинели. — Тахир! — Мустафа похлопал по щекам, но омега не реагировал. Альфа выругался сквозь зубы и подхватив безвольное тело на руки, выскочил из ванной. Он дошел до кровати и осторожно уложил Тэхёна на покрывало. Заметался по комнате, схватил полотенце, начал вытирать ему лицо и волосы. Потом набросил сверху одеяло и укутал со всех сторон, заботливо поправляя края. — Тахир, — позвал альфа тихо. — Очнись. Мозг омеги решил вовремя защитить его от монстра и отключиться. Мустафа наклонился и коснулся губами его лба. — Прости меня, любовь моя, — прошептал, прикрыв глаза. — Прости. Он отстранился, поправил одеяло, убирая прядь мокрых волос с лица Тэхёна. «Я должен защищать его», — мелькнула мысль в голове. Но от кого? От себя самого? — Как ты не понимаешь… Всё это я делаю ради тебя, — в голосе уже появились трещины. — Ты навсегда мой, Тахир. Дверь за альфой закрылась и Тэхён наконец открыл глаза, позволяя новому потоку слез покатиться к вискам. — Я никогда не буду твоим. Его душа рвалась на свободу, а сердце искало того, кто залечит раны, даже с разбитыми костяшками.

☽☽☽

Paralyzed — NF.

Хосоку было больно смотреть на Юнги. Боль разливалась под кожей ядом, въедаясь в кости и отравляла каждую секунду его жалкого существования, превращая дни в бесконечную череду серых, безликих мгновений, единственным смыслом которых оставалось ожидание того самого «завтра», которое упрямо не желало наступать, оставляя его барахтаться в липкой трясине бессилия и страха. С каждым новым рассветом Юнги становилось только хуже. Обмороки стали настолько привычными, что омега перестал их бояться, просто проваливаясь в темноту и выныривая из неё с удивлением, что всё ещё жив; тошнота скручивала его по утрам так, что он, согнувшись пополам, вцеплялся пальцами в холодный край раковины и молил Всевышнего или забрать эту пытку, или дать сил её выносить. За последние две недели Юнги сбросил несколько килограммов, и теперь даже любимые домашние штаны болтались на нём мешком, кожа приобрела пугающий прозрачный оттенок, от которого у Хосока холодело внутри, стоило только взгляду упасть на запястья омеги, где отчётливо проступала каждая вена. Аппетит пропал настолько, что он отказывался даже от сырного кнафе — лакомства, которое полюбил еще в первые дни в Эмиратах. Ночами каждый из них сражался со своими демонами в одиночку, хотя лежали они рядом, спина к спине, разделённые пропастью в несколько сантиметров, которую не могла преодолеть даже самая сильная любовь. Хосок притворялся спящим, затаив дыхание, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не выдать себя и не разрушить чужой «покой». Альфа прислушивался к сдавленным, разрывающим сердце стонам Юнги, который, закусив губы до крови, изо всех сил старался не разбудить уставшего альфу, не понимая в своей трогательной, наивной жертвенности, что Хосок и так не спит, что он вообще разучился спать с того самого дня, как в их жизни появилась эта новость. Хосок чувствовал своё бессилие каждой клеткой, заставляющее злиться, разъедая его изнутри, подобно кислоте. Как же ему хотелось порой, в эти бесконечные, полные страха ночные часы, просто протянуть руку, преодолеть эти проклятые сантиметры молчания, прижать к себе хрупкое тело омеги, зарыться лицом в его волосы, всегда пахнущие солёным морем, вдохнуть этот запах полной грудью, пытаясь надышаться впрок, на случай, если завтра этого запаха вдруг не станет. Запустить пальцы в мягкие, шелковистые пряди, собрать их в кулак, ощутить под ладонью неровное, слабое биение его сердца, которое отказывалось служить, но продолжало бороться, с упрямством цепляясь за жизнь. И прошептать, прижимаясь губами к его виску, что всё кончилось, кошмар позади, он нашёл лекарство, совершил невозможное, достал луну с неба, лишь бы больше не видеть этих затравленных глаз по утрам. Он бы забрал его боль без раздумий, перелил бы её в себя, словно кровь, выпил бы до дна эту горькую чашу, если бы знал, что Юнги больше никогда не проснётся с мыслью «как пережить этот день», если бы этот проклятый, выматывающий вопрос стёрся из его сознания навсегда. Но сдерживаться становилось всё труднее, плотина терпения давала трещину за трещиной, и он чувствовал, что скоро его прорвёт, и тогда хлынет такая тёмная вода, которую уже не остановить. Оба измотались до предела. Хосок разрывался на части между работой, требовавшей его присутствия и омегой, который нуждался в нём здесь и сейчас, каждую минуту, каждую секунду. И хотя для альфы Юнги всегда был и оставался единственным центром вселенной, вокруг которого вращались все остальные планеты, иногда нервы сдавали. Тогда Хосок срывался, кричал, не узнавая собственного голоса, метал отравленные ядом слова, говорил то, о чём потом, когда гнев отпускал, жалел. Юнги его не винил. И в этом был весь Юнги, со своей проклятой и благословенной способностью понимать, прощать и принимать чужую боль как свою. Он понимал, как тяжело Хосоку, чувствовал его страх, ощущал его бессилие каждой клеточкой своего измученного тела, поэтому молча принимал эти вспышки, позволяя гневу альфы разбиваться о свою кротость, как волны разбиваются о скалы, чтобы вечером, когда за окнами зажигались огни Дубая, а пустыня погружалась в свою величественную, обманчивую тишину, прижаться к нему, спрятать лицо в тёплой впадине его плеча и раствориться в этих надежных объятиях, сильных руках на спине и пальцах, бережно перебирающих волосы на затылке. Этой ночью Юнги снова не спал. Тошнота горячими воланами подкатывала к горлу, выкручивающая боль внизу живота, которую он пытался игнорировать, убеждая себя, что это просто плод его воображения, но боль не отпускала до самого утра, не давая даже вздремнуть. К четырём часам он сдался, отказавшись от попыток уснуть. Лежал, уставившись в потолок, прислушиваясь к тяжёлому дыханию Хосока за спиной и молясь Богу, чтобы альфа не проснулся, и не услышал его.  К восьми он принял душ. Потом, натянув болтающиеся на нём домашние штаны и белую футболку, подчёркивающую каждый позвонок, собрал отросшие чёрные волосы в небрежный хвостик и направился на кухню, чтобы приготовить кофе и завтрак для Хосока. Хосок, судя по звукам из спальни, уже проснулся. Ждать себя он не заставил, появившись на кухне почти следом за Юнги. Омега, услышав шаги, обернулся с улыбкой, которая тут же померкла, стоило ему увидеть Хосока в безупречном деловом костюме серого цвета и чёрной рубашке. Значит, снова работа.  — Доброе утро, — улыбнулся Хосок и, наклонившись прикоснулся губами к его щеке. — Мне надо отъехать ненадолго. Дела появились. — Ты же обещал остаться сегодня дома, — голос Юнги дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот. Он искренне недоумевал, как можно обещать и не выполнять.  — Я сказал «ненадолго», — Хосок поправил манжету рубашки, не глядя на омегу. — Вернусь к вечеру. Максимум. — А приём у врача? — омега почувствовал отчаяние, закипающее внутри. — Мы же договорились поехать вместе. Ты обещал, Хосок… Ты обещал, что пойдёшь со мной. — Давай сегодня без меня? — альфа наконец поднял на него глаза. — В следующий раз. Обещаю. Юнги горько усмехнулся, качая головой.  — Как обычно, — отошёл к столу и вцепился кончиками пальцев в дерево. — Ты всегда так говоришь, а этот следующий раз никогда не наступает. — Юнги… — Хосок шагнул к нему, но омега резко выставил руку, останавливая.  — У тебя никогда нет на меня времени! — сорвался на крик Юнги, и ненавидел себя за эту истерику, но остановиться уже не мог. — Меня возит твоя охрана — чужие люди, которым плевать, что со мной происходит. Но мне нужен ты, Хосок! — задыхался, теряя последние остатки сил. — Мне нужен мой альфа. Мой муж. Человек, который обещал быть рядом. — Юнги… Любимый, пожалуйста, успокойся, ты себя накручиваешь… — Я устал, Хосок! — выкрикнул омега, резко разворачиваясь. Подбородок задрожал, но он резко запрокинул голову, уставившись в потолок, пытаясь сдержать слёзы, готовые пролиться бессильным дождём. — Ты нужен мне сейчас. Не потом, не завтра, не в следующий раз. Сейчас. Ты здесь, ты есть, но тебя как будто нет. — Я здесь, — Хосок шагнул к нему, протянул руки, пытаясь обнять и, прижав к себе, прошептать успокаивающие, глупые, ничего не значащие слова. — Не подходи! — вырвался Юнги и врезался спиной в столешницу, выставляя руки перед собой. — Не прикасайся ко мне! Терпение Хосока кончилось. Не думая, сократил расстояние между ними, схватил Юнги за запястье и сомкнул пальцы вокруг него, заставив омегу вскрикнуть и дёрнуться, пытаясь высвободиться, но куда ему, обессиленному, было тягаться с альфой, которым сейчас управляла слепая ярость. Хосок, не отпуская его запястья, второй рукой развернул его к себе, встряхнул за плечи так, что голова Юнги мотнулась, а чёрные пряди выскользнули из растрепавшегося хвоста и упали на лицо. — Успокойся, — жёстко скомандовал. — Прекрати истерику.  Запах Хосока с тёплого и пряного мускатного ореха, который всегда успокаивал Юнги, сменился на резкий и колючий кедровый, который пугал. Это происходило всегда, когда он злился. От этого аромата Юнги только сильнее затрясло и пробил озноб, хотя на улице было под сорок. — Хватит орать на меня! — сорвался на крик Хосок, заставив Юнги вздрогнуть, вжав голову в плечи. — Мне это начинает надоедать! Ты думаешь мне легко? Думаешь, я сам не хочу быть рядом? — Ты делаешь мне больно, — прошептал Юнги, глядя на него снизу вверх расширенными от ужаса глазами. Хосок, словно очнувшись, ослабил хватку, но не отпустил, не мог отпустить, боясь, что если отпустит, то потеряет его навсегда. — Я не виноват, что у меня появились дела, — устало, но уже тише произнёс альфа. — Не виноват, что мир не останавливается, когда нам плохо, — провёл свободной рукой по лицу, растирая усталость. — Я не задержусь, так к чему эта истерика? Я стараюсь не давить на тебя, хотя сам не в восторге твоим решением. Я не в восторге от того, что ты каждый день убиваешь меня своим состоянием. — Моим решением? — горько рассмеялся Юнги. — Ты говоришь о нашем ребёнке, как о моём капризе. — Хотя бы раз послушай меня! — снова сорвался на крик старший, слыша, как эхо мечется по кухне, отражаясь от стен. — Поставь себя на моё место! Мне страшно за тебя, Юнги! Каждую минуту, каждую, сука, чёртову секунду я боюсь, что войду в спальню и не услышу твоего дыхания! А ты только кричишь, будто моё мнение ничего не значит! Будто я пустое место! — сделал глубокий вдох, собирая мысли в кучу, но получалось плохо. — Я как будто сбоку бантик, лишь дополняющий красоту подарочной коробки, как твоей жизни. Хотя, мне кажется, ты и без меня неплохо справляешься. Ты всегда справлялся без меня. И резко отпустил Юнги, провёл ладонью по волосам, взъерошивая идеально уложенные пряди, отвёл взгляд в сторону, не в силах больше смотреть в эти глаза, полные слёз и обвинения. Юнги стоял неподвижно, будто обратившись в камень. Смотрел в пустоту перед собой, бегая глазами по всей кухне, смотря на что угодно, только не на Хосока. Потом медленно поднял мокрые и красные глаза, полные разочарования. — Я не узнаю тебя, Хосок, — прерывисто выдохнул он, стараясь не расплакаться. — Тот Хо, которого я полюбил, и за которого вышел замуж, никогда не говорил таких слов и никогда не смотрел на меня так. Ты стал чужим. — сглотнул, провёл рукой по мокрой щеке, размазывая слёзы. — Уходи, пожалуйста. Просто уйди. — Юнги… — Уходи! — выкрикнул, что есть силы. — Ты делаешь только хуже. С каждым своим словом ты делаешь мне больнее. Если не можешь помочь — не делай хуже. Хосок не стал спорить, и не найдя в себе сил, просто развернулся и пошёл к двери, чувствуя спиной этот тяжёлый, осуждающий, взгляд, наполненный болью.  Дверь захлопнулась.  Ауди вылетела на трассу, стрелка спидометра почти переваливала отметку сто восемьдесят, за окном всё слилось в одно размытое пятно. Хосок не видел дороги, ничего, кроме багровых следов на бледном запястье Юнги и затравленного взгляда.  Внутри бушевали гнев, страх и вина, превращаясь в ураган. Он резко затормозил на пустынной дороге, подняв клубы песка, и со всей силы ударил кулаком по рулю один раз, второй, третий, не чувствуя боли. Потом откинулся на сиденье, тяжело дыша, и встретил собственный взгляд в зеркале заднего вида. Отвратительно. Альфа с ненавистью смотрел на своё отражение. В зеркале он видел эгоиста, который думает только о себе, труса, который боится потерять и поэтому отталкивает, монстра, который делает больно тому, кого любит больше жизни. Юнги не заслуживает этого. Кулак со всей силы обрушился на зеркало. Стекло разлетелось осколками по салону, брызнув во все стороны, порезав кожу на руке, но Хосок не почувствовал боли. Только бесконечную пустоту. Он закрыл глаза и провалился в прошлое — на семь лет назад, в тот день, когда Юнги впервые посмотрел на него так, будто он был всем миром. Юнги вспомнил слова, которые Хосок сказал ему тогда, на больничной койке, сжимая его холодные руки в своих ладонях: «Я не стану ломать тебя. Никогда не буду заставлять делать что-то против твоей воли. Ты волен выбирать свою жизнь. Но обещаю тебе, Юнги, что бы ни случилось, я всегда буду рядом.» Горькая усмешка скользнула по губам, когда он стоял посреди пустой кухни, остывшего кофе и несъеденного завтрака. Сердце сжалось, выжимая последние капли крови, не давая жить. Всегда. Это слово теперь звучало как насмешка. Каждый день для Юнги был борьбой. Словно игрой на выживание, где сдаться — значит проиграть. Он боролся с болью, боролся с собственным телом, которое предавало его с каждым ударом сердца. И он не сдавался. Не имел права. Раньше Хосок был его спасательным кругом — тем, кто не давал утонуть, тем, за кого можно было ухватиться, когда волны накрывали с головой. Но теперь круг лопнул. Придётся плыть самому. Тяжело? Да. Страшно? До желания завыть в пустоту. Но он справится. И всё благодаря Хосоку, который научил его быть сильным. Чья любовь сделала его тем, кто он есть. Чьи руки обнимали его в темноте, а губы шептали слова поддержки. Всегда справлялся благодаря ему. А теперь придётся справляться вопреки. Юнги опустился на пол посреди кухни, прижал колени к груди, обхватил их руками и позволил себе то, чего не позволял никогда при Хосоке — разрыдаться навзрыд, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы и падают на футболку. Он скучал по Хосоку, по их несчастному ребёнку, который ещё не родился, а уже стал причиной стольких ссор. Скучал по тому дню, когда всё было просто, по тому Хосоку, который обещал быть рядом всегда. А сейчас они словно стали чужими людьми друг для друга. 

☽☽☽

Чонгук в который уже раз набрал номер старшего брата и услышал в ответ всё те же равнодушные гудки, сменяющиеся противным голосом оператора, который на разных языках сообщал одно и то же — абонент временно недоступен, абонент вне зоны действия сети, абонент словно провалился сквозь землю вместе со своей Ауди. Намджун, стоявший у окна их общего кабинета, тем временем набирал напрямую компанию-производителя, на ходу втискиваясь в чужие графики поставок и пытаясь выудить из равнодушных логистов хоть крупицу информации о том, где именно произошёл сбой и когда, чёрт возьми, они смогут согласовать новые сроки, потому что запчасти для самолётов не ждут, авиация не ждёт, и это проклятое время, тоже не ждёт. Чон, сбросив очередной бесполезный вызов брату, решил набрать Юнги, надеясь, что хоть омега знает, где носит его благоверного. Но и от Юнги ответа не было. В голове Чонгука на мгновение сложилась такая жуткая картина, что терпение лопнуло окончательно, и альфа, схватив ключи от Уруса, вылетел из кабинета, даже не удосужившись предупредить Намджуна. Дорога до особняка брата, обычно занимавшая минут двадцать в спокойном ритме большого города, превратилась в бешеную гонку со временем. Чонгук вжимал педаль газа в пол, лавируя между потоками машин, и игнорируя сигналы недовольных водителей. Жуткие сценарии проносились в голове, сменяя друг друга с пугающей скоростью, но он отогнал их прочь, продолжая ехать с бешеной скоростью. Стук в дверь показался ему самому слишком громким. За дверью послышались шорохи, затем щелчок замка, дверь приоткрылась, и в проёме, удерживаясь рукой за косяк появился Юнги. Чонгук, встретив его взгляд, на мгновение забыл, зачем вообще сюда приехал. Опухшие и красные глаза омеги, напомнили озера, в которые кто-то вылил всю мировую скорбь.  Но Чонгук ничего не сказал, только коротко кивнул и переступил порог, когда Юнги, не проронив ни слова, отступил вглубь дома, жестом приглашая войти. — Хосок не берёт трубку, — бросил Чонгук через плечо, оборачиваясь к омеге, который закрыв дверь, медленно плёлся следом, цепляясь за стены. — Уже несколько часов. Ни он, ни ты. Поэтому я здесь. — Ты ошибся адресом, — равнодушно ответил Юнги, проходя мимо него, направляясь в сторону кухни. — Его нет. Есть будешь? — Где он? — проигнорировав вопрос, Чонгук развернулся к омеге, видя этот его отрешенный, в никуда смотрящий взгляд и бессмысленные движения.  Они снова поссорились. И судя по состоянию Юнги, эта ссора была хуже всех предыдущих. Всмотревшись в омегу, он заметил, как того пошатывает на ровном месте, поэтому он хватается за стены, лишь бы удержать равновесие, и не рухнуть прямо здесь, на глазах у незваного гостя.  — Вы что, поругались? Юнги, так и не добравшийся до кухонной двери, резко остановился и запрокинул голову, глядя в потолок, всем телом сдерживая слёзы, которые уже подступали к глазам. Только не перед Чонгуком. Только не перед ним. Перед кем угодно, но не перед этим альфой, который вечно насмехался над ним. Только не это унижение.  Но в эту секунду стало невозможно дышать, щёки вспыхнули огнём, а в глазах потемнело от нахлынувших слёз, которые он так отчаянно пытался удержать. Сделав шаг к кухне, почувствовал, как ноги перестали слушаться, мир вокруг завертелся с бешеной скоростью, сбрасывая его с себя, как норовистый конь — неумелого наездника. Руки не сумели ухватиться за порог, проваливаясь в пустоту, не встретив опоры. И начал падать. — Юнги?! Чонгук бросился к нему в ту же секунду и рухнул на колени рядом, подхватив его, придерживая голову, пытаясь хоть как-то смягчить падение, прикрывая ладонью затылок от удара о мрамор. Альфа в ужасе вгляделся в чужое лицо, и только сейчас заметил мертвенно-бледный цвет его кожи, посиневшие губы и огромные мешки под глазами.  — Юнги?! — голос сорвался на крик. — Очнись! Эй! Но тот не отвечал — только хрипел, силясь вдохнуть, мелко дрожал всем телом и стонал сквозь частые, прерывистые вдохи, с каждым разом которые давались ему всё труднее. Чонгук, не выпуская омегу из рук, кое-как, одной рукой, нашарил в кармане телефон и набрал Хосока. Абонент оказался недоступен.  — Сука!  Рыкнул альфа и, сунув телефон обратно в карман, поднял на руки почти невесомое тело Юнги. Перед глазами стояла единственная картина: как он найдёт Хосока, вмажет ему так, что тот не отделается одним ударом и заставит его смотреть на то, что его жестокость и чёртово безразличие сделали с этим хрупким, борющимся за жизнь человеком, который носит под сердцем его ребёнка. Чонгук выбежал из дома, прижимая к себе Юнги, не чувствуя ничего, кроме страха за жизнь этого омеги и выжигающей дотла ненависти к брату, который своим эгоизмом и слепотой довёл их всех до этого края.