Солнце с Востока

Умение убивать и любить — это одно и то же, если речь идёт о нём.

☽☽☽

Чонгук изо всех сил вдавил педаль газа в пол, шины пронзительно взвизгнули на очередном повороте, оставляя на асфальте чёрные полосы расплавленной резины, но Чонгуку не было дела ни до штрафов, которые посыплются на него градом, ни до возмущённых сигналов водителей, которым он подрезал, лавируя в бесконечном потоке машин. Всё, о чём он сейчас думал — Юнги. Альфа, считавший себя абсолютно равнодушным человеком к чужим проблемам, никогда ещё в своей жизни не боялся за этого омегу так, как сейчас. Все прошлые обиды, дурацкие ссоры из-за пустяков и недопонимание, копившееся между ними годами, потонули в чёрной бездне, стоило лишь бросить мимолётный взгляд в зеркало заднего вида. На заднем сиденье, скорчившись в три погибели, пытаясь хоть как-то унять боль, раздирающую внутренности, лежал бледный, изможденный Юнги. Под глазами залегли тёмные круги, щёки впали, заострились скулы, проступив под почти прозрачной кожей, а на лбу выступила мелкая испарина, собирающаяся в капли и стекающая по вискам. Чонгук, не в силах удержаться, снова скользнул тревожным взглядом по зеркалу, сердце сжалось, когда он увидел резко выступающие ключицы омеги под просторной, белой, футболкой, которая висела на нём мешком, подчёркивая лишь неестественную худобу. С силой сжав руль до хруста в костях, Чонгук снова впился глазами в дорогу, вдавливая педаль ещё сильнее, молясь только бы успеть, только бы не опоздать. В больнице, он на руках, внёс потерявшего сознание Юнги и голос сорвался на громкий, хриплый крик:  — Помогите! — заметался под белыми сводами.  Врачи, прибежавшие на этот отчаянный зов, мгновенно оценили ситуацию, в секунду переложили Юнги на каталку и, не слушая сбивчивых, панических объяснений альфы, стремительно увезли его в глубь коридора. На все мольбы Чонгука и его попытки прорваться следом, они лишь покачали головами и приказали сесть и ждать.  Чонгук, оставшись один в этом длинном коридоре, проводил взглядом каталку, которая, завернув за угол, исчезла, замер, не в силах пошевелиться, и стоял, смотря в пустоту, нервно кусая губу, чувствуя, как где-то внутри, под рёбрами, зарождается и разрастается парализующий страх, липкими щупальцами опутывающий сердце, лёгкие, мозг. Если бы он не приехал тогда, если бы промедлил ещё хоть несколько минут, если бы, как и Хосок, не брал трубку — он даже думать об этом не мог, потому что мысль о возможном исходе была настолько невыносимой, что сознание просто отказывалось её принимать, пряча в самые тёмные уголки подсознания, но страх всё равно просачивался оттуда, отравляя каждую клетку. Он опустился на неудобную пластиковую скамейку, вцепившись пальцами в собственные волосы, и вдруг отсутствующим взглядом уставился на свою футболку, прямо на груди которой расплылось алое, слегка влажное пятно. Кровь. Сердце пропустило удар, а затем забилось в горле, готовое выпрыгнуть. В памяти всплыло размытое, почти не замеченное тогда пятно на заднем сиденье его машины, на бежевой коже, но тогда, в панике, все его мысли занимал только Юнги. Теперь же сознание возвращалось. У Юнги случилось кровотечение, от которого можно потерять ребёнка, а можно потерять и самого омегу. От этих мыслей желудок скрутило болезненными спазмами. Чонгук вскочил, не в силах больше сидеть, и начал метаться по коридору, то запуская пальцы в волосы, то проводя ладонями по лицу, пытаясь стереть с него ужас, то сверялся с часами каждые тридцать секунд, хотя стрелки, казалось, застыли, и время это проклятое тянулось бесконечно. Надо было позвонить Хосоку, сообщить ему, что его омега сейчас борется за жизнь, но одно лишь имя брата, всплывшее в сознании, вызвало такую слепую ярость, что руки сами собой сжались в кулаки, а в глазах потемнело от желания разбить это равнодушное лицо, которое даже не соизволило ответить на звонки, когда его мужу было плохо. Внезапно, разрывая тишину коридора, зазвонил телефон. Чонгук, вздрогнув, быстро достал аппарат из кармана, надеясь услышать голос Хосока, который наконец-то очнулся, но это был Намджун.  — Чонгук, я всё уладил с поставкой, — выдохнул Намджун в трубку. — Джин помог, представляешь? Вышли на логистов, перенесли всё на завтра. Что у тебя? Нашел Хосока? Хоть какая-то хорошая новость за этот бесконечный, чудовищный день. — Я в больнице, — тихо ответил Чонгук. — С Юнги. Он потерял сознание. Врачи его увезли куда-то, и уже час… нет, больше… я не знаю, сколько времени прошло, я ничего не знаю… — и глухо упал обратно на скамью.  — Блять, — выдохнул Намджун в трубку. — Я сейчас приеду.  — Джин с тобой? — Да, мы вместе. Будем через двадцать минут. Держись там, Чонгук. Намджун и Джин действительно приехали через двадцать минут, которые для Чонгука растянулись в вечность. Теперь они сидели втроём на этой неудобной пластиковой скамейке. Намджун, не переставая, без остановки названивал Хосоку, Чонгук слышал эти безнадёжные гудки, и наконец, после десятого, наверное, гудка, на звонок ответили.  Намджун, переглянувшись с Чонгуком, резко спохватился.  — Юнги в больнице.  Звонок скинули, в трубке снова раздались гудки. Намджун медленно опустил руку с телефоном и посмотрел на Чонгука, который отвернувшись, откинулся на спинку стула.  Джин, молча встал и скрылся в конце коридора, затем через несколько минут вернулся с тремя бумажными стаканчиками, из которых поднимался ароматный парок дымящегося кофе. Так же молча он протянул по стаканчику Намджуну и Чонгуку, но Чонгук лишь поставил свой на подлокотник скамейки, даже не взглянув на него, потому что руки дрожали мелкой дрожью, что удержать что-либо было просто невозможно. Чон не выдерживал. Сидеть и не знать, чего ждать была худшей пыткой из всех. Он вскакивал, садился, снова вскакивал, мерил шагами коридор, пока не начинала кружиться голова. Когда наконец из кабинета вышел один из врачей, что увозили Юнги, Чонгук быстро подошел к нему. Врач, мельком взглянув на альфу, ободряюще улыбнулся. Чонгук, увидев эту улыбку, чуть не рухнул на колени прямо здесь, на холодный кафельный пол. — Доктор, — голос сорвался на хриплый шёпот и непроизвольно вытер вспотевшие ладони о чёрные брюки, оставляя на дорогой ткани влажные, темные пятна, — он в порядке? Скажите, с Юнги все… — С омегой все хорошо, — ответил врач и поправил очки на усталом, осунувшемся лице. — И с малышом тоже, слава Богу, всё обошлось. Кровотечение удалось остановить. Чонгук прислонился к стене и с облегчением выдохнул. Но врач, помолчав секунду, снова стал серьезным.  — Но он потерял очень много крови. Нам пришлось делать срочное переливание. Ещё немного, и… — врач не договорил, но Чонгук и так понял, что он имел ввиду. — Ему нужен полный покой, — альфа достал из папки, которую держал в руках, белый листок. — Никаких волнений, стрессов и физических нагрузок. И усиленное питание, чтобы восстановить силы. Беременность при его диагнозе — это огромный риск, вы должны это понимать. Если он все же решил рожать, то обязан заботиться о себе вдвойне. Малейшее перенапряжение или стресс — и мы можем получить повторение сегодняшнего. В голове Чонгука в этот момент проносились навязчивые мысли: «Я должен был быть рядом раньше. Должен был приехать сразу, как только они перестали отвечать. Тогда бы, возможно, этого не произошло.» — Здесь список всех необходимых витаминов для поддержания иммунитета и улучшения аппетита, — врач аккуратно вложил листок в онемевшие руки Чонгука, снял очки и устало потёр переносицу. — Принимать дважды в день, утром и вечером, обязательно до еды, и следите, чтобы он пил достаточно воды. Организм обезвожен. — Спасибо, — выдохнул Чонгук и засунул бумагу в задний карман брюк, не сводя с доктора взгляда. — Когда его можно будет увидеть? — Если состояние останется стабильным, то уже сегодня вечером, — кивнул врач. — Мы переведём его в обычную палату, и тогда можно будет зайти ненадолго. Ему нужен покой. Чонгук судорожно кивнул, и, получив от врача короткое: «Отдыхайте, всё уже позади», — словно сбросив с плеч тяжелый груз, повернулся к Намджуну и Джину, которые так и сидели на скамейке, впившись взглядами в его напряжённую спину. Он попытался улыбнуться, но губы не слушались, и вышла какая-то кривая гримаса облегчения. Намджун ответил ему такой же усталой улыбкой, а Джин, не выдержав больше, просто откинулся на скамейку и провел рукой по волосам.  — Хосок будет тебе благодарен, — выдохнул омега, глядя в потолок.  Хосок. Имя брата вспыхнуло в сознании Чонгука, как спичка, брошенная в цистерну с бензином. По всему телу, от макушки до пят, пробежали разряды обжигающей ярости, а где-то в глубине тех тёмных уголков его души, куда он старался не заглядывать, поднялась ненависть. Чонгук, вдруг понял, что ненавидит всех этих альф, которые считали омег своей собственностью, красивым дополнением к интерьеру, безмолвными куклами, не имеющими права на собственную жизнь. Которые били, унижали, ломали, не задумываясь о том, что перед ними живые люди с бьющимися сердцами и чувствующими душами. Каждый раз, когда он становился свидетелем такого отношения, в его сознание затягивало красную, мутную пелену, сквозь которую мир виделся только в кровавых, искажённых тонах. Ему хотелось растерзать обидчика голыми руками, выбить зубы один за другим, сломать рёбра, заставить захлёбываться собственной кровью и молить о пощаде, которой не будет. Но самым страшным было осознание того, что он действительно способен на это.  Где-то внутри жил монстр. И достаточно лишь одного неосторожного слова или жестокого поступка по отношению к слабому, чтобы сорвать цепь, удерживающую этого монстра, и тогда остановить Чонгука не сможет уже никто. Он не прощал. Никогда. Он не оставлял шансов тем, кто заслуживал только уничтожения. И Хосок, его собственный брат, только что возглавил этот список. Чонгук вихрем налетел на запыхавшегося Хосока, едва тот появился в поле зрения. Чонгук вцепился ему в грудки, слыша, как ткань дорогой рубашки жалобно затрещала, и притянул к себе, чувствуя, как бешено колотится сердце брата. Хосок, бросивший свою машину в пробке за полкилометра от больницы и бежавший сюда через душный город, чтобы быстрее добраться до Юнги, сначала опешил от такой агрессии, а затем, придя в себя, резко сбросил с себя руки младшего и оттолкнул его.  — Что ты творишь? — выкрикнул Хосок, пятясь назад. — Слетел с катушек? Но Чонгук даже не слушал его, видя перед собой человека, из-за которого его же омега сейчас лежит в реанимации, человек, который не брал трубку, когда его мужу было плохо, человек, который своими словами довёл Юнги до этого состояния.  Хосок увидел ярость в глазах брата, и последнее, что ему сейчас хотелось — это выяснять отношения. Снова оттолкнув обезумевшего Чонгука, резко развернулся, намереваясь пойти к Юнги. Эти стены, больничная атмосфера, даже присутствие Чонгука, давили на него. Единственное, чего он сейчас жаждал, — увидеть любимые глаза, перед которыми он так непростительно провинился сегодня утром. Упасть перед ним на колени, зарыться лицом в его колени, умолять о прощении, целовать его руки, его живот, в котором росла их общая жизнь, и шептать без остановки, лишь бы Юнги снова улыбнулся ему своей светлой, доверчивой улыбкой, которую он дарил только ему, Хосоку. Он готов был взобраться на самую высокую башню этого города и крикнуть оттуда, чтобы услышали все от пустыни до океана: во всей вселенной, во всех возможных реальностях нет никого дороже, важнее и ценнее, чем его Юнги. Лишь бы он простил. Лишь бы дал шанс всё исправить. Но Хосок ещё не знал, что Юнги простил его ещё утром, в ту же самую секунду, когда за альфой с грохотом захлопнулась дверь, отозвавшись холодком в груди омеги, заставив его сжаться в комок и беззвучно заплакать, уткнувшись лицом в колени. А тем временем ярость сковала Чонгука с головы до пят, на секунду парализуя. Руки сами собой сжались в кулаки, и со всей силы обрушились на Хосока.  Удар пришёлся в скулу, раздался характерный хруст, от которого у младшего брата удовлетворённо зазвенело в ушах. Хосок, не ожидавший этого, схватился за мгновенно распухшую щёку, ошеломлённо уставившись на младшего брата, не в силах поверить, что это произошло на самом деле. Ноги будто приросли к полу, не позволяя сделать и шага. — Он решил родить тебе ребёнка! — крикнул Чонгук. — Он решил подарить тебе жизнь, а ты вот так с ним поступаешь? Ты хоть понимаешь, что из-за тебя он сейчас едва не умер? Чонгук снова сжал кулаки, на скулах, обтянутых бледной кожей, напряжённо заиграли желваки, выдавая колоссальное усердие, которое он совершал над собой, чтобы не ударить снова.  Намджун, вовремя подоспевший, схватил его за плечо, пытаясь удержать.  — Не здесь, — прошипел Ким. — У тебя, блять, вообще есть представление, чья это кровь? — Чонгук, не обращая внимания на Намджуна, ткнул пальцем в тёмное пятно, не отрывая горящего взгляда от брата. — Это кровь твоего мужа! Она была у меня на руках, на сиденьях моей машины, везде. Он потерял много крови, ему теперь потребуются месяцы на восстановление!  Дыхание прерывалось, взгляд затуманился яростью. Хосок молчал, не находя слов. Слов и не было, не могло быть никаких оправданий той реальности, в которой его Юнги едва не погиб, пока он носился неизвестно где, упиваясь собственной обидой и праведным гневом. Он лишь опустил голову, пряча глаза, и молча слушал то, что выплёскивал на него младший брат. Чонгук за один шаг сократил расстояние между ними до минимума, вплотную прижался к брату и, глядя прямо в его глаза, сквозь зубы процедил каждое слово: — Благодари Бога всю оставшуюся жизнь, что с Юнги всё в порядке. Намджун снова дёрнул Чонгука за руку, пытаясь оттащить его от брата, но Чонгук резко вырвался и скинул руку Намджуна со своего плеча, будто это прикосновение вдруг стало ему противно. — Мне жаль ваших омег, — бросил он, сначала посмотрев на Хосока, потом перевел взгляд на Намджуна.  И, резко развернувшись, ушёл, исчезнув за поворотом коридора.  Намджун медленно обернулся к Джину, который всё это время стоял чуть поодаль, прижавшись спиной к стене, и наблюдал за этой сценой. Омега кусал губу, сдерживая слёзы, глотал ком, подступивший к горлу, и улыбнулся кривой, жалкой улыбкой. Намджун, слишком хорошо знавший своего бывшего омегу, готов был поклясться, что в ней мелькнула тень обиды.  Джин ничего не сказал. Просто развернулся на пятках и пошёл тем же путём, что и Чонгук, оставив Намджуна одного посреди этого коридора. 

☽☽☽

Сквозь тонированные стекла серого внедорожника, мчавшегося на предельной скорости в сторону пустыни Руб-аль-Хали, пробивались палящие лучи восточного солнца. Ещё утром шейх Хусейн позвонил Хосоку, попросив уделить ему время для важного разговора. И теперь, выполняя просьбу, альфа направлялся в пустыню на своём Джипе — встреча была назначена именно там. Шейх уже давно ждал гостя в своём шатре, коротая время за пустыми разговорами с Мустафой. Хосок собирался выехать с рассветом, но утренняя ссора с Юнги вытеснила из его головы все планы. Теперь, убедившись, что омега в безопасности под наблюдением врачей, он наконец отправился на встречу. В зеркале заднего вида мелькали внедорожники его охраны, неотступно следующие за ним. Хосок вздохнул и покачал головой, вспоминая, как отец когда-то навязал эту охрану ему и Чонгуку. Если младший брат просто махнул на это рукой, то Хосок никогда не мог смириться с таким вторжением в свою жизнь. Они оба считали это излишним, но только Чонгуку хватило одного разговора, чтобы принять отцовскую волю. Мысли альфы занимал лишь его омега, который едва не покинул этот мир. Когда-то давно, в день их свадьбы, глядя в счастливые глаза Юнги, Хосок клялся, что никогда не причинит этому омеге боль. Ни словом, ни взглядом, ни тем более поступком. Он тогда чувствовал себя рыцарем в сверкающих доспехах, готовым разорвать любого, кто посмеет обидеть его драгоценность. А оказалось, что самый страшный монстр для Юнги — это он сам. Раз за разом Хосок нарушал ту клятву. Ему до тошноты надоели эти ссоры. Они выматывали его, оставляя после себя липкое чувство вины, от которого невозможно было отмыться. Но они продолжали происходить снова и снова. Словно злой рок тянул их в разные стороны, стоило только на миг ослабить бдительность. И сегодня альфа дал новую клятву — последнюю, как он надеялся. Он просто сделает так, чтобы Юнги никогда не лежал на больничной койке с этим неживым лицом. Сделает так, чтобы их ребёнок родился и рос в любви, а не в вечных ссорах. Сделает так, чтобы омега наконец-то почувствовал себя в безопасности. Чон заглушил двигатель и вышел из Джипа, оставив машину рядом с другими. Охрана мгновенно окружила его, следуя по пятам к шатру. У входа на песке расстелили традиционный ковёр, углы которого придавили гладкими камнями, защищая от капризного пустынного ветра. В центре композиции был низкий чайный столик, окружённый мягкими подушками для сидения. На полированной поверхности блестел медный чайник, рядом — изысканные восточные сладости. Чуть поодаль уже разгорался костёр, дымок которого растворялся в раскалённом воздухе. Мысленно Хосок вернулся к тем ночам, когда они с Юнги приезжали сюда. Как лежали под мириадами звёзд, сливаясь в объятиях, шепча друг другу слова любви, которые уносил пустынный ветер. Губы альфы непроизвольно растянулись в улыбке. Он дал себе слово, что как только Юнги выпишут, они обязательно вернутся сюда. Чтобы снова вдыхать его запах океана, пока сердце не забьётся чаще. Из шатра появился альфа из приближённых семьи Абдалла. С традиционным гостеприимством он пожал Хосоку руку, затем приподнял полог шатра, пропуская гостя вперёд. Охрана осталась снаружи, заняв позиции по периметру. Внутри Хусейн, окружённый группой альф, при виде гостя поднялся с подушки и жестом пригласил занять место напротив. В знак особого уважения шейх лично налил чай в изящную пиалу и поставил перед Хосоком. — Хосок, мы уже начали волноваться, — он упрекнул Чон Хосока, но лицо по-прежнему оставалось дружелюбным. — Подумали, ты передумал приезжать. — Возникли неотложные дела. Прошу прощения, что не предупредил, — Хосок сдержанно улыбнулся, принимая чай.  Его взгляд скользнул к Мустафе, который сидел неподвижно, не отрывая пристального взгляда от гостя. — Раз уж ты почтил нас своим присутствием, — Мустафа выпрямил спину, сделал паузу и добавил: — думаю, мы можем начать. — Время не ждёт, — согласно кивнул Хусейн и задумчиво провёл ладонью по своей длинной бородке. — А здесь оно течёт особенно быстро. Не успеешь оглянуться — солнце уже село, и новый день принёс новые заботы. Хусейн не спешил с важным разговором. Сначала отпил сладкого чая из своей пиалы, потом призадумался.  — Ты ведь знаешь, Хосок, — продолжил он наконец, — мы, арабы, странные люди. Для чужака наши обычаи могут показаться… сложными и лишними. — Он усмехнулся собственным словам. — Но за каждым из них стоит вековая мудрость. Взять хотя бы гостеприимство. Мы принимаем путника, кормим, поим, даже если он враг. А всё почему? Потому что пустыня научила нас тому, что сегодня ты силён, а завтра — слаб. И тот, кого ты пригрел у своего очага, может стать твоим единственным спасением. Мустафа слушал, не сводя глаз с Хосока. Его пальцы чуть заметно барабанили по колену.  — Но есть и другие обычаи, — Хусейн поставил пиалу на низкий столик. — Те, что касаются семьи и чести. Вот оно. Хосок почувствовал, как внутри все зашевелилось, но не подал виду, хотя спина незаметно напряглась.  — Ты же понимаешь, Хосок, — Хусейн сцепил пальцы в замок, положив руки на колени, — интерес чужих альф к нашим непорочным омегам — это всегда удар ножом по чести их семей. А когда этот непорочный омега — мой сын и будущий муж моего племянника… — Он покачал головой, изображая сожаление. — Тут даже я не смогу остаться в стороне. — Мы люди простые, Чон Хосок, — вступил Мустафа, выпрямляясь и поправляя подол своего пиджака. — Живём по заветам предков не потому, что мы отсталые или невежественные, а потому что эти заветы — единственное, что удерживает наш мир от падения в хаос. — Толкнул язык за щеку, крутя пиалу в руке, заставляя янтарную жидкость биться о стенки. — Мой дядя прав. Времена меняются, люди приходят и уходят, но честь семьи остаётся. И если кто-то… посторонний позволяет себе слишком много вольностей с тем, кто уже обещан другому, — это не просто неуважение. Это плевок в лицо всем нам. На секунду стало тихо. И Хосок с громким стуком поставил пиалу на стол, чуть сильнее сжимая ее, прежде чем отпустить.  — Я слушаю вас, — произнёс он ровно, глядя прямо в глаза Хусейну. — И пока слышу только намёки. Хотелось бы, чтобы вы говорили ясно. — Хотя Хосок уже давно понял к чему вел этот разговор.  — Я ценю прямоту, даже когда она выходит чуть дерзкой, — кивнул шейх. — Твой брат, Чон Хосок… Он альфа не глупый, но слишком часто появляется там, где ему не место, и слишком часто смотрит на то, что ему не принадлежит. Мой сын, Тахир, — не игрушка для развлечения приезжего альфы. У Тахира есть семья и есть честь, которую он обязан беречь. И если твой брат не понимает этого сам… — Хусейн развёл руками, изображая беспомощность, но глаза его остались жёсткими. — Мы вынуждены просить тебя объяснить ему, пока не стало поздно. В шатре повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает костёр да ветер гоняет песок за плотными стенами шатра. Хосок дальше слушать даже не хотел. Эти восточные речи уже резали слух.  — Вы хотите, чтобы я запретил Чонгуку видеться с вашим сыном? — усмехнулся он, качнув головой.  Он давно это понял. Хосок видел, как часто Чонгук пропадает в той больнице, как возвращается с счастливым блеском в глазах. Рано или поздно этот разговор должен был состояться. Хосок готовился к нему. Но не сегодня. Не сейчас, когда в памяти ещё стояли заплаканные глаза Юнги.  — Именно так, — кивнул Хусейн. — Вы оба знаете наши традиции, Чон Хосок. Я не открою вам Америку, если скажу, что для нас семья — это не просто слово. Семья для нас все.  Он обвёл рукой пространство шатра.  — О предстоящей свадьбе Мустафы и Тахира вам, вероятно, тоже известно. — Хусейн переглянулся с племянником. — Так вот. Пусть Чонгук больше не приближается к Тахиру. Мы не хотим скандала и тем более не хотим крови. Но если твой брат продолжит… — замолчал, ему хотелось, чтобы Хосок пропустил каждое слово через себя, — …настаивать на своём, нам придётся защищать честь семьи так, как велят нам наши обычаи и предки. Шейх видел, как менялось лицо Хосока. Как на скулах зашевелились желваки. Хусейну самому этот разговор был неприятен. Семью Чон он уважал, но Тахир — его сын. И честь Абдаллы Тахира не должна быть запятнана. Лучше пусть Хосок поговорит с братом по-хорошему. Хосок слушал. И чем дольше слушал, тем шире становилась усмешка на его губах. Когда шейх закончил, альфа лениво откинулся на подушки и облизал губы.  — Красиво говорите, шейх, — протянул он, — Только вы забыли одну маленькую деталь. Он подался вперед, взял с блюда финик и покрутил в пальцах, разглядывая.  — Наша семья согласилась сотрудничать с вами в бизнесе. — Хосок откусил половину и медленно начал жевать. — О каких-то дополнительных условиях и речи не шло. Хосок проглотил финик, облизал губы и улыбнулся, пусть он и был человеком, которому только что открыто объявили ультиматум. — Чонгуку, знаете ли, давно не пять лет. — Он отряхнул пальцы от липкой сладости. — И даже не двенадцать, чтобы я водил его за ручку и объяснял, с кем можно дружить, а с кем нельзя. Думаю, он сам разберётся. Хосок поднялся и стряхнул полы пиджака.  — Если я правильно помню условия нашего контракта, — бросил он уже на выходе, но остановился, обернувшись через плечо, — то наше сотрудничество важно прежде всего вам. Пока наши самолёты летают под вашими флагами, шейх, — вы на плаву. Прекратим поставки — и вы никто.  Он перевёл взгляд на Мустафу, тот сидел, вцепившись в собственные колени, и в глазах полыхало такое пламя, что, казалось, ещё секунда, и оно выжжет шатер дотла. — Если Чонгук чего-то захочет — он это получит, — Хосок тоже умел говорить красиво. — А тебе стоит лучше присматривать за тем, кого считаешь своим, запомни это.  Полог шатра двинулся вверх и Хосок покинул шатер, оставив Хусейна и Мустафу в полном недоумении. Чон почти дошел до машины, когда голос Мустафы настиг его: — Не переоцениваешь ли ты свои возможности, Чон Хосок? Хосок замер, а спина его напряглась. Ему сейчас дико хотелось развернуться, подойти вплотную, посмотреть в эти наглые глаза и спросить: «А ты свои?» Но Хосок не обернулся. Потому что именно этого Мустафа и ждал. Потому что любой ответ сейчас — это продолжение диалога и бессмысленная трата времени, а Хосок сказал всё, что хотел. И потому что где-то там, в палате городской больницы, лежал Юнги. И каждая секунда, проведённая здесь, крала эту секунду у него. Дверь Джипа захлопнулась и альфа включил двигатель, через мгновение растворяясь в пустынном мире.  Внутри салона было тихо. Кондиционер гнал прохладный воздух, но Хосока всё равно бросало в жар. Его мысли не успокаивались. Чонгук. Младший брат — его вечная головная боль, его гордость и страх. Безрассудный до безобразия, упрямый до скрежета зубов, готовый лезть в самое пекло, даже если там никто не ждёт. Хосок знал, что если он сейчас скажет Чонгуку хоть слово против Тэхёна, брат развернётся и уйдёт, даже слушать не станет.  Как он может просить его отказаться от того, кто ему так важен? Хосок провёл ладонью по лицу, стирая усталость. Чужая боль не должна решаться ценой боли брата. Это не тот обмен, на который он готов. Всё подождёт. Сейчас есть только одна битва, которую он обязан выиграть. Город встретил его морем огней. Ночной Дубай раскинулся за тонированными стёклами Джипа. Небоскребы купались в неоне, вывески переливались всеми цветами радуги, фонари выстраивались в бесконечные светящиеся реки. Город, который никогда не спит. Хосок смотрел на эту роскошь и чувствовал только пустоту. Потому что все эти огни меркли перед светом, что когда-то зажёг в его жизни Юнги. Потому что всё это великолепие не стоило и секунды, проведённой в тишине их спальни, когда можно просто лежать, вдыхать запах океанской соли и чувствовать, как под ладонью мерно вздымается и опадает грудь омеги, и знать, что ты дома. Где можно было прижать Юнги к груди так крепко, что их сердца начинали биться в унисон. Хосок закрыл глаза, и перед внутренним взором встала белая больничная палата и бледный Юнги.  Он вспомнил, как несколько часов назад сидел у его кровати, держал за руку и слушал это чёртово пиканье аппаратов. Как считал вдохи, и свои, и Юнги, пытаясь подстроиться, заставить их дышать в одном ритме, словно это могло передать омеге часть его сил. Как шептал в темноту глупые, бессмысленные слова, которые не могли пробиться сквозь толщину чужого сна. «Я здесь. Я никуда не уйду. Слышишь? Только держись». Им обоим так не хватало этого. Не хватало друг друга. Они могли быть рядом, в одной машине, в одной комнате, в одной постели, — и всё равно этого было мало. А сейчас, разделённые бетоном больничных стен, они словно оказались на разных полюсах. — Мы справимся, — сказал Хосок в тишине машины. — Мы справимся… Он найдёт способ. Выход есть всегда — Хосок в это верил. Слишком многое они уже пережили, чтобы сломаться сейчас. Слишком много планов, слишком много надежд, слишком много невысказанных слов, которые ещё ждут своего часа. Он спасёт их обоих — и Юнги, и их ребёнка. Он сделает всё, чтобы этот малыш родился. Чтобы Юнги увидел его, взял на руки, заплакал от счастья, прижимая к груди.  Они будут жить. Обязательно. Машина нырнула в тоннель, и Хосок поймал своё усталое отражение в тёмном стекле.  Юнги — его ахиллесова пята. Но разве не говорили мудрецы, что именно в слабостях кроется наша истинная сила? Юнги — его сила. Джип остановился напротив больницы. Хосок заглушил двигатель, на секунду задержавшись в тишине салона. Затем резким движением вышел из машины, заблокировал двери и направился к входу. Стеклянные двери больницы разъехались с тихим шипением, впуская альфу внутрь.  Он остановился посреди коридора, и достал телефон, набирая сообщение Намджуну. «Приезжай в больницу. Срочно» Отправил. Сунул телефон обратно в карман. Коридоры сменяли друг друга, как в дурном сне. Бесконечные лабиринты белых стен, одинаковые двери и таблички. Наконец Хосок остановился перед нужной дверью.  Когда он вошел в помещение, сразу поймал взглядом бледное и маленькое лицо своего Юнги. Его грудь вздымалась едва заметно, и если не всматриваться, можно было подумать, что он не дышит совсем. Хосок подошел и осторожно опустился на край кровати. Протянул руку, касаясь холодной и безжизненно вытянутой вдоль тела ладони Юнги.  Хосок бережно и осторожно сжал ее.  — Я здесь, — прошептал он одними губами.  И Юнги должен был услышать сквозь толщину сна и разделяющую их реальность, что он не один. Что Хосок пришёл. Что Хосок никуда не уйдёт. Альфа поднёс холодные пальцы к своим губам, подышал на них, пытаясь согреть, передать хоть крупицу своего тепла этому телу, которое так отчаянно боролось за жизнь, пока его не было рядом. — Я не заслуживаю тебя, любимый… Хосок наклонился и коснулся губами лба Юнги.  — Прости меня, — выдохнул он в миллиметре от его кожи. — Прости за каждое резкое слово, за то, что не уберег. Только… только держись, слышишь? Дверь в палату медленно открылась и на пороге появился Наим. Омега вошел, аккуратно прикрыв за собой дверь.  — Мне нужно поговорить с вами, Чон Хосок, — тихо проговорил, проходя дальше к кровати.  Он проверил капельницу, чуть снижая скорость подачи раствора и поправил одеяло. — Проследуйте, пожалуйста, в мой кабинет. — Голос врача прозвучал ровно и Хосок кивнул, ещё секунду бросив теплый взгляд на Юнги и медленно поднялся. Когда Юнги доставили в ближайшую больницу, Наим, узнав об этом, немедленно связался с Хосоком. Все его документы оформили в рекордные сроки — и теперь омега находился под наблюдением лучших специалистов в научном центре Наима. Хосок шёл за омегой, считая свои шаги, чтобы не думать о плохом.  — Ваш Юнги — боец, — на ходу обернулся Наим к альфе. — Я видел много омег, которые ломались от гораздо меньшего, а он держится, ради вас, ради малыша и, возможно ради того, чтобы проснуться завтра и снова поссориться с вами из-за какой-нибудь ерунды, — улыбнулся омега.  И Хосок невольно издал смешок.  — Мы правда много ссоримся. — Значит, есть ради чего жить, — отрезал Наим, открывая дверь своего кабинета. — Заходите. Омега опустился в своё кресло, жестом руки указав Хосоку на место напротив. — Состояние Юнги пока остаётся нестабильным. Нам потребуется оставить его под наблюдением ещё на несколько дней. Сердце… — Наим на секунду замялся, подбирая слова, — …справилось с нагрузкой, но ценой огромных усилий. Сейчас ему нужен полный покой. — Я понимаю, — кивнул Хосок, вздыхая. — Благодарю вас. Наим видел, как альфа, привыкший управлять людьми и огромной компанией, сжимается сейчас в кресле, пытаясь удержать себя в руках, и проигрывая эту битву с каждой секундой. — Хосок, — позвал он мягко, дожидаясь, когда альфа поднимет на него глаза. — Поверьте, это далеко не мой первый подобный случай. Были операции и куда сложнее. — Он откинул непослушную прядь волос за ухо. — С Юнги всё будет хорошо. Я приложу все силы. Хосок смотрел на него и видел не просто врача. Видел человека, который действительно верил в то, что говорил. — Я… — Он прижал ладонь к груди, туда, где под рёбрами бешено колотилось сердце. — Я очень вам благодарен. Наим молчал, давая Хосоку право на эту слабость. Потому что для него это всегда было больше, чем просто работа. Больше, чем долг. Больше, чем очередной пациент в длинном списке. Полное доверие — это тот фундамент, на котором строилось исцеление. Он это твёрдо знал, выучил ценой собственных потерь и побед. Когда пациент верит всем сердцем, без оглядки, — тогда врач обретает крылья. Тогда руки сами знают, куда двигаться, тогда даже невозможное становится возможным.  Хотя, конечно, не он один вершил эти чудеса. Наим на мгновение прикрыл глаза, и перед внутренним взором встала его команда. Те, кто всегда рядом в операционной. Медбратья, которые подают инструменты. Анестезиологи, читающие показатели мониторов. Ассистенты, готовые подхватить, поддержать, сделать всё, чтобы он мог сосредоточиться на главном. Они его опора и семья. А ещё… Отец. Даже спустя столько лет Наим слышал его уверенный и низкий голос. Он всегда говорил ему, что уверенность — это его главный инструмент. Говорил не искать опоры в других, а слушать своё сердце. Эти слова стали его мантрой. Кислородом, что наполнял лёгкие перед погружением в самую бездну. Бронёй, которую не могла пробить никакая смерть. Мечом, которым он рубил этот неравный бой снова и снова. Наим и Тахира так учил. Их связывали особые отношения наставника и ученика. Омега старательно впитывал каждое слово врача, но пока еще неуверен в своих силах. Без поддержки Аяда он бы давно сломался под грузом ответственности — слишком уж хрупок для этого жестокого мира, совсем еще ребенок. Дверь кабинета приоткрылась, и в проеме замер Тэхён. Его взгляд скользнул между сидящими альфой и омегой. Хосок повернул голову, и Тэхён громко сглотнул, поспешно опуская глаза. — З-здравствуйте, — выдохнул Тахир, чувствуя, как горят уши, и захотел провалиться сквозь землю прямо здесь.  Перед ним сидел брат Чонгука. Если Хосок здесь, значит, Чонгук тоже где-то рядом, в этой больнице.  Сердце пропустило удар, ладони его стали влажными, а пальцы теребили край белоснежной рубашки. Перед глазами встал образ высокого альфы в чёрном, его улыбка, его глаза, его голос, от которого внутри всё переворачивалось. Недосягаемый, чужой и такой желанный образ Чонгука. — Здравствуй, — ответил Хосок. Голос у него был глубже, спокойнее и взрослее, чем у Чонгука. Вблизи Тэхён оказался ещё более необычным, чем казалось издалека. Эти глаза действительно светились изнутри. И Хосок понимал, почему Чонгук не устоял перед этими глазами. Сам бы, наверное, не устоял, будь он помоложе и посвободнее. Но он был не Чонгук. И смотрел сейчас не как альфа на понравившегося омегу, а как старший, как тот, кто несёт ответственность за младшего брата и за всё, что происходит вокруг. — Я… я не хотел мешать, извините, позже зайду, — пробормотал Тахир едва слышно, делая шаг назад. Сейчас он нырнёт обратно в коридор и растворится в больничных лабиринтах, оставив после себя только этот смущённый румянец. — Подожди, — Хосок поднялся с кресла. — Ты не мешаешь, — альфа сделал несколько шагов, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Я как раз собирался уходить. Тэхён поднял голову и заглянул в темные омуты напротив.  — Я… узнал, что ваш муж поступил сегодня утром, — начал он тихо. — Я заходил к нему… он… он очень сильный и смелый.  Хосок улыбнулся и коротко кивнул.  — Да, Юнги действительно очень сильный. Спасибо.  Тахир снова опустил голову и поджал губы. Было неловко стоять напротив человека, чей младший брат ему снится почти каждую ночь.  — Твое имя Тахир, верно? — спросил Хосок, хотя знал.  Тэхён кивнул, зачесывая волнистые пряди за ухо.  — Я Хосок. Старший брат Чонгука.  Тэхён завис на моменте, что, кажется, даже дышать перестал. А потом медленно поднял глаза на альфу.  — Я… — выдохнул он. — Я знаю. То есть… я догадался. Вы очень похожи. — Правда? — Хосок улыбнулся. — Надеюсь, только внешне. Он у нас та ещё… — на мгновение замялся, понимая весь абсурд этой ситуации, — катастрофа. Тэхён не сдержал ответной улыбки. — Он… хороший, — сказал мягко.  Хосок смотрел на этого раскрасневшегося, смущённого, но такого искреннего омегу и чувствовал, как внутри что-то щемит. Во что же ввязался Чонгук? И главное — как его теперь Хосок из этого вытаскивать будет? — Он, в принципе умеет быть хорошим. Когда захочет, — добавил альфа просто.  Хосок перевёл взгляд на Наима. Тот сидел в кресле, наблюдая за этой сценой с выражением, в котором смешивались тревога и какая-то глубокая, давняя печаль. — Мне пора, — сказал Хосок, снова поворачиваясь к Тэхёну. — Рад был познакомиться. Береги себя, Тахир.  — Д-до свидания, — выдохнул омега. Хосок кивнул Наиму и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В кабинете стало тихо.  Тэхён молча прошёл через кабинет и опустился на бежевый диван, тонущий в мягких подушках, откидываясь на спинку, веки тяжело сомкнулись, словно пытаясь скрыть внутреннюю бурю.   Наим наблюдал за ним секунду-другую, прежде чем подняться со своего места. Он устроился рядом, осторожно кладя ладонь на его колено. Кожа младшего под пальцами Наима напряглась, Тэхён всегда такой напряженный. Старший почувствовал, как внутри закипало раздражение — опять эти замкнутость и молчание. Если бы младший просто говорил о том, что его гложет, дышать стало бы легче. Наим всегда готов был стать его опорой, его тихой гаванью. Всегда.   — Тахир, — мягко позвал, — что тебя тревожит? Тэхён приоткрыл глаза. Посмотрел на Наима и улыбнулся. Эта улыбка резала без ножа. Тонкая маска, за которой пряталась целая вселенная боли, страхов, сомнений и надежд, которым не суждено сбыться. Наим знал эту улыбку. Ненавидел её. И каждый раз, видя её, чувствовал, как сердце сжимается от бессилия. Вместо ответа Тэхён просто опустил голову и положил её на колени Наима. Свернулся калачиком, как маленький ребёночек, который ищет защиты. Наим вздохнул, пальцами погрузившись в мягкие, пахнущие цветами волосы. Начали ласково перебирать пряди.  Наиму не нужно было иметь суперспособность, чтобы прочитать мысли Тэхёна и понять, что там прячется. В мыслях его был Чонгук и тоска по свободе, которой у омеги никогда не было и, наверное, никогда не будет.

☽☽☽

Холодный вечерний воздух обжёг лёгкие, когда Хосок вышел из больницы. У лестницы его уже ждал Намджун, небрежно прислонившийся к своему Рендж Роверу. Альфа бросил ключи от Джипа одному из охранников. — Отвезите мою машину домой, — спокойно проговорил, направляясь к Роверу Намджуна, устраиваясь в прохладном от кондиционера салоне.  Сегодня им предстояла встреча со старым «другом». Тем, кто когда-то предал их. Во внутренней темноте, клубилась ярость. Но он ненавидел это слово.  А демоны, которые точили его изнутри все эти годы, наконец-то получат свободу. Они жаждали крови. Ровер выехал на трассу, взяв курс на район Абу-Хайль. Они всё ещё были уверены, что семья Мехмета Муавии не покинула эти места.

☽☽☽

Район Абу-Хайль. Воспоминания накатили волной: когда-то этот район был для них почти родным. В те времена, когда они ещё верили в дружбу с семьей Мехмет, альфы приезжали сюда почти каждые выходные. Хосоку особенно ярко вспомнились те вечера — как Муавия угощал их финиками, собранными его отцом с сада. С тех пор этот фрукт стал для Хосока чем-то большим, чем просто лакомство. Арабы называют финики «хлебом пустыни», но для него они всегда были «тайиб найман» — «вкусный рай». Абу-Хайль славился не только своими финиковыми рощами, но и особой, согревающей душу красотой. Красотой, которая теперь казалась ему горькой насмешкой. Машина остановилась перед серыми многоэтажками, построенными в лучшие времена этого района. Хосок помнил, как отец Муавия — Исам — с гордостью показывал им эту квартиру после покупки. Тогда авиаинженер мог позволить себе хорошую жизнь для семьи. Но всё изменилось, когда его уволили. Долги росли как снежный ком, а новая работа не находилась. В авиационной сфере Дубая все друг друга знали, и уволенного инженера никто не спешил брать под своё крыло. Исам метался, пытался найти выход, хватался за любые возможности, но они утекали сквозь пальцы.  Именно тогда Чон Джихун, искавший специалиста, протянул руку помощи. Их дружба началась с взаимовыручки: Исам помогал с самолётами, Джихун — с жильём. Позже, когда Исам загорелся идеей собственного бизнеса по производству авиазапчастей, Джихун без колебаний поддержал друга. А потом связь оборвалась по инициативе самого Исама. Хосок до сих пор не понимал, почему. И сейчас, стоя перед дверью, он всё ещё надеялся, что их подозрения о предательстве Муавия окажутся ошибкой. — Никого нет, — бросил Намджун после третьего стука в дверь. Они уже разворачивались, когда за дверью раздался шорох. Замок щёлкнул, створка распахнулась и перед ними появился невысокий и хрупкий омега лет двадцати пяти, не больше. Он стоял в дверном проеме, освященный светом из коридора. Свободные черные брюки и просторная футболка подчеркивали округлившийся живот, на котором невольно задерживались взгляды альф. Белая арафатка с черной клеткой небрежно набросилась на плечи, концы ее свисали, не завязанные. Пальцы нервно теребили край ткани, затем опустились, инстинктивно прикрывая живот. Хосок и Намджун быстро отвели глаза, осознавая неловкость момента. Здесь такие взгляды были неуместны. — Ас-саляму алейкум, — первым нарушил тягостное молчание Хосок, слегка наклонив голову. — Ва-алейкум ас-салям, — тихо ответил омега, едва заметно приподнимая брови. В его глазах стоял вопрос о цели этого неожиданного визита незнакомцев. — Мы ищем одного альфу, — вступил Намджун, стараясь смягчить голос. Уголки его губ дрожали в попытке сохранить вежливую улыбку. — Муавия. Вы его знаете? — Его… нет дома, — слегка дрожащим голосом выдавил омега, чуть сжимая пальца на животе.  Хосок перевёл взгляд между Намджуном и омегой, чувствуя, как в груди закипало раздражение. — А можно узнать, кто вы? — поинтересовался омега.  — Старые друзья, — мгновенно ответил Хосок, скрывая истинные мотивы за маской беззаботности. — Просто соскучились, вот и заглянули. «Старые друзья» — надо же было придумать такое. Друзья ли они теперь? И были ли вообще? Омега долго смотрел на них. Казалось, он пытался заглянуть им в души и прочитать их мысли, чтобы понять, можно ли верить. И Хосок вдруг поймал себя на мысли, что хочет, чтобы он поверил. Чтобы это хрупкое создание с глазами газели и руками, прикрывающими живот, не боялся их. Омега задумался на мгновение, затем сделал шаг в сторону, приглашая войти. — Проходите, — почти шепотом выдавил. — В гостиной… я вам все объясню. Дверь закрылась с тихим щелчком, когда альфы переступили порог, следуя за хозяином вглубь квартиры, где их ждали ответы и, возможно, новые вопросы. Белоснежный диван в гостиной утопал в зелени — по обе стороны от подлокотников стояли массивные горшки с цветущими растениями, создавая ощущение джунглей.  «Омега явно любит цветы», — мелькнуло в голове у Хосока, но мысль тут же испарилась, когда он медленно вошёл в комнату, осторожно ступая по паркету, а рука поддерживала поясницу.  — Меня зовут Далиль. Я… муж Муавия, — представился он, опускаясь на противоположный диван, кладя дрожащие ладони на колени. — Его нет уже месяц. — Голос сорвался на последнем слове. — В тот вечер… ему позвонил кто-то. Сказал, что это деловой партнер, вызвал на срочный разговор. Вышел к нему на встречу и не вернулся. Глаза Далиля побежали по паркету, веки часто-часто заморгали, пытаясь остановить предательскую влагу. Хосок с Намджуном сидели в полном замешательстве.  Неловкое молчание прервал сам Далиль, поднявшись с места: — Я принесу вам кофе. Он исчез на кухне, оставив гостей переваривать услышанное. Хосок наконец выдохнул, поняв, что всё это время не дышал и провел ладонью по лицу, стирая напряжение. Намджун молча сидел рядом. Они оба понимали, что то, что они услышали, меняет всё.  Далиль вернулся с подносом ароматного кофе восточных сладостей; пахлава, рахат-лукум и какие-то орехи в меде. Омега поставил поднос на стол, опустился обратно на диван.  — Нам уже полтора месяца подсовывают бракованные запчасти и все следы ведут к Муавия. Но теперь вы сказали, что он пропал, — голос Хосока звучал жестко и он не мог сейчас говорить иначе.  Далиль резко вскочил, искажая лицо осознанием.  — Так вы… не друзья? Он начал отступать, спиной натыкаясь на стену, и замер, прижавшись к ней, как загнанный в угол зверек.  — Мы не причиним вам вреда, — Намджун встал, подняв ладони в умиротворяющем жесте. Голос его звучал мягко, даже ласково. — Просто послушайте. Пожалуйста. Далиль смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого, и в глазах его плескалась такая бездна страха, что Хосоку захотелось провалиться сквозь землю. — Мы действительно были друзьями, — продолжил Намджун, осторожно, шаг за шагом приближаясь к омеге. — Но, когда он начал свой бизнес… — Намджун вздохнул, подбирая слова, понимая, как каждое из них может ранить этого беременного омегу. — Связь оборвалась. Не по нашей воле. Мы даже не знали о его женитьбе. Не знали о вас. А теперь нам говорят, что это он поставлял брак. — Если вы действительно знали его… — начал омега, и теперь он был более уверенным, пряча свой страх. — Если вы правда были друзьями… то должны понимать — Муавия никогда бы так не поступил! Слёзы хлынули из глаз, потекли по щекам, и Далиль даже не пытался их вытирать. — Он честный человек! — голос его срывался, взлетал до крика и падал до шёпота. — Верующий! Это невозможно. Это просто невозможно.  Намджун шагнул ближе и осторожно взял его за локоть. — Дышите глубже, — сказал он тихо. — Вам сейчас нельзя нервничать. Слышите? Он мягко, но настойчиво увлёк Далиля обратно к дивану, усадил, сам сел рядом, не отпуская локтя. Омега судорожно и прерывисто дышал, всхлипывая. Хосок вернулся из кухни со стаканом воды, протянул омеге, смягчая свой голос: — Пейте. Далиль поднял на него заплаканные глаза. Взял стакан дрожащими пальцами, сделал жадный глоток, поперхнулся и сделал ещё один глоток.  Хосок опустился перед ним на корточки и заглянул в самую глубину его глаз. — Мы знаем, каким он был, — сказал он тихо, но твёрдо. — Поэтому до последнего не верили в эту историю. — Он помолчал, поджимая губы. — Вы обращались в полицию? Далиль сглотнул. Кивнул. Снова всхлипнул. — Они… отказались помогать. Сказали — взрослый мужчина, может, сам ушёл. Мало ли… — он отставил стакан глубоко вздохнул. — Отец Муавия сам взялся за поиски. Обыскал всё. Всех знакомых обзвонил, все больницы, даже морги… — он вздрогнул от последнего слова, но продолжил: — Но пока безрезультатно. Как сквозь землю провалился. — Если его не найдут в ближайшее время, — сказал Хосок, смотря на залитое слезами лицо напротив, на округлый живот, в котором растет жизнь, — я лично возьмусь за это. Он поднялся и поправил пиджак, одернув рукава. — Вам сейчас нужно думать только о ребёнке. Остальное оставьте нам. Далиль вытер слёзы краем арафатки, которая всё ещё была наброшена на плечи. Слабая улыбка тронула его губы. — Муавия был бы рад вас видеть, — прошептал он. — Он всегда говорил о вас. Говорил, что на вас можно положиться. Намджун положил руку на сердце.  — И мы его, — ответил он просто. — Прошло слишком много времени. У двери Хосок обернулся. — Оставьте нам ваш номер. На всякий случай. Далиль кивнул. Достал телефон и продиктовал цифры, Хосок забил их в свой телефон.  — Мы найдём его, — сказал он на прощание. — Обещаю. Дверь за ними закрылась и они остались в коридоре, вдвоём, под тусклым светом лампочки, которая моргала и шипела где-то над головой. — Всё подстроено, — посмотрел Намджун на Хосока. — Кем-то, кто очень хорошо знает, как работают схемы. Их мысли разбегались. Если не Муавия, то кто? Кому выгодно подставлять его, разрушать его жизнь.  Ответ был где-то рядом, но пока ускользал и прятался в тенях. Хосок знал одно: заговорщик — кто-то из ближнего круга. Чужим не было дела до них, слишком уж точно всё рассчитали. Слишком хорошо знали, куда бить, чтобы рана была смертельной. И если Чонгук узнает, кто на самом деле стоит за этим… Хосок представил лицо брата, его опасную ухмылку, не предвещающую ничего хорошего и дьяволов в глазах, что просыпались, когда кто-то смел тронуть его людей. Чонгук насладится. Ему всегда мало. Он захочет больше — и получит. Ведь Чонгук никогда не прощает. Ровер тронулся с места, выезжая из тёмного двора на освещённую трассу. Хосок смотрел в окно на убегающие огни и чувствовал, как внутри разгорается пламя. Скоро всё раскроется, и беззаконник жестоко и беспощадно поплатится.

☽☽☽

Чонгук ненавидел запах больниц.  Но он уже привык. К этим стенам привык, даже к этому давящему ощущению чужого горя, потому что именно здесь он мог увидеть того, ради которого он готов был терпеть что угодно. Даже запах смерти. Альфа шёл по коридору своей обычной, неторопливой походкой. Он знал, что смена Тахира заканчивается через полчаса, знал, что омега выйдет именно из этой двери в конце коридора, и знал, что снова увидит эти глаза, ради которых готов был ждать вечность, стоя хоть на раскалённых песках пустыни, хоть здесь, под этим мертвенным больничным светом. Он не сделал и десяти шагов, когда из-за поворота вышел Наим. Главный врач встал перед Чонгуком, преградив дорогу, скрестил руки на груди и смотрел на него. Наим не боялся чужого альфу, и не проявлял ни малейшего почтения перед дорогим костюмом и уверенной осанкой. — Стоять, — твердо сказал Наим. — Вам нельзя сюда. Чонгук остановился, смотря на того, кто преградил ему путь. Перед ним стоял омега. Красивый, надо подметить, и смелый, судя по тому, как высоко он держал голову и без страха смотрел прямо в глаза.  — Представьтесь, — потребовал омега. — И объясните, что вы делаете в отделении, куда обычным посетителям вход воспрещён. Чонгук усмехнулся. Этот омега задевал его за живое, выбивал из колеи, заставляя чувствовать себя мальчишкой, которого поймали за руку у запретной двери. Но он на вопрос не ответил, а попытался пройти, но тут же снова остановился, потому что старший вновь встал на пути.  — Я сказал, что сюда вход посторонним запрещен, — сказал он. — Вы меня не понимаете? Стало быть, вы иностранец. Я прав? — Вы правы, — ленивым взглядом окинув преграду, сказал Чонгук. — Это так заметно? Или просто по наглой роже видно? — Я Аяд Наим, главврач этой клиники, — проигнорировав вопрос альфы, сказал омега, и даже бровью не повёл. — Я попросил вас представиться и объяснить, что вы здесь делаете.  Чонгук закатил глаза. Не хватало ему ещё этого в самом разгаре вечера, когда Тэхён вот-вот должен был выйти. — Меня зовут Чон Чонгук. Я пришёл к знакомому, — бросил он небрежно и шагнул в сторону, чтобы обойти преграду.  Но Наим не думал даже сдвинуться с места. — Полагаю, этот знакомый — Абдалла Тахир, — сказал главврач.  Чонгук недоверчиво сузил глаза и посмотрел на Наима новым взглядом.  — А вы, я смотрю, осведомлены, — дернул бровью альфа. — Вы за всем персоналом так хорошо следите? Или только за Тахиром? — Я за ним слежу с тех пор, как он был ребёнком, — отрезал Наим. — И я знаю каждого, кто приближается к нему с недобрыми намерениями. — С недобрыми? — рассмеялся Чонгук. — Вы меня даже не знаете. Откуда вам знать, что у меня на уме? — Я знаю достаточно, — сказал Наим и чуть приблизился к иностранцу. — Из-за вас у него были проблемы с отцом. Чонгук стиснул челюсти. Он не привык отчитываться или оправдываться. Но перед этим омегой, в глазах которого плескалась такая глубокая боль за Тахира, вся его плотная броня вдруг опала, став такой жалкой и бесполезной.  — У меня нет времени на разговоры с вами, — бросил он, резко шагая в сторону, чтобы уйти, но Наим снова оказался напротив, закрывая проход.  — Вы никуда не пойдете, пока мы не договорим, — жестко заявил омега. — Вы, видимо, не понимаете, во что ввязываетесь. Тахир — не тот омега, к которому можно подкатить с красивыми словами и надеждой на… — замолчал, не решившись продолжить. Говорить такое вслух перед альфой было стыдно. — Тахир — сын шейха Хусейна. Его жених — Мустафа, как бы больно не было это признавать, но это так. И если вы продолжите свои визиты, то уничтожите его. А я вам не позволю.  — Я не желаю ему зла! — вырвалось у Чонгука громче, чем он планировал. — Вы ничего не знаете ни о моих чувствах, ни о том, что я для него готов сделать. — Чувства? — усмехнулся Наим. — Вы говорите о чувствах? А знаете, кто ещё говорит о чувствах? Мустафа. Он тоже клянется, что любит. И знаете, чем это всегда заканчивается? — облизал пересохшие губы. — Это заканчивается тем, что Тахир плача приходит ко мне, а душа его вытекает вместе со слезами. Это заканчивается синяками, которые он пытается скрыть под длинными рукавами… Он перестал улыбаться. Совсем, — обреченно пожал плечами Аяд. Было видно, как его подбородок задрожал от нахлынувших слез.  А Чонгук молчал. Впервые в жизни он не знал, что сказать. Потому что Наим говорил правду. Чонгук видел её в глазах Тэхёна, но предпочитал не замечать, прячась за надеждой, что всё будет иначе. Что он сможет его спасти.  — Я не Мустафа, — наконец выдохнул он. — Я другой. — Все вы так говорите, — покачал головой Наим. — А потом… — Можете ненавидеть меня, — перебил альфа. — Можете гнать, рассказывать мне про Мустафу, но я все равно не уйду. Потому что я… — запнулся, подбирая слова, и вдруг понял, что все красивые фразы, которые он готовил, рассыпались в прах за одно мгновение. — Потому что я не дышу без него, понимаете? Я пытаюсь убедить себя, что это просто наваждение, а потом возвращаюсь сюда снова и снова. И сдаюсь, — поднял глаза на Наима Чонгук и вздохнул. — Я не знаю, как это доказать или заслужить ваше доверие. Но я знаю, что буду защищать его от всего этого ада каждый день, каждую минуту. До последнего моего вздоха. — Уходите, — сказал Наим, выслушав Чонгука. — Если вы действительно хотите ему добра — уходите и никогда не возвращайтесь. Потому что человек, который не желает другому зла, уважает его настолько, чтобы не становиться причиной его гибели.

☽☽☽

Несбывшиеся мечты, разбитые надежды, рассыпавшиеся на тысячи осколков, которые больно ранят, когда пытаешься собрать их обратно. Он снова один, словно опавший лист, сорванный ветром с родного дерева. Мёртвый, но всё ещё дышит призрачной жизнью, что теплится в нём вопреки всему. Пытался вырваться из этих тёмных оков, которые сдавливали грудную клетку каждый раз, когда думал о будущем, но сердце неизменно обливалось кровью под чужими руками — руками Мустафы, руками отца и тех, кто считал его вещью, а не человеком. Разум Тэхёна затуманивался с каждым днём всё сильнее, теряя чёткость очертаний между добром и злом, между тем, что правильно, и тем, что неизбежно. Вокруг, казалось, не осталось никого, кроме демонов, что шептали ему по ночам, являлись в отражениях окон, прятались в тенях пальм в лунном свете. И самым страшным было то, что эти демоны постепенно прорастали внутри него, пуская корни. Он боялся потерять последние остатки рассудка, которые ещё позволяли ему отличать свои мысли от чужих, свои желания от навязанных. Мысли давно перестали быть чистыми, как горные озёра его детства; теперь они напоминали мутную воду в придорожной канаве, которая отражала весь его страх перед Мустафой, тягу к Чонгуку, ненависть к отцу, любовь к дедушке, отчаяние от безысходности и почти погасшую искорку надежды, которая отказывалась умирать, сколько бы её ни заливали слезами. Каждая встреча с Чонгуком приносила боль от того, как он смотрел на него, как его пальцы едва касались его щеки через платок, как в его голосе проскальзывали эти хриплые, отчаянные нотки, от которых сердце пропускало удар и проваливалось куда-то в бездну. Но боль причинял и Мустафа с того самого вечера в больнице, после которого Чонгук ушёл, оставив после себя только запах кориандра и окровавленную вату в мусорке. Тахир не хотел верить, что Чонгук способен убить. Это не укладывалось в голове, разбивалось о ту стену, которую он выстроил вокруг образа альфы, когда он смотрел на него так, будто он был самым ценным сокровищем во вселенной. В глазах омеги альфа был другим. Но разве не говорят мудрецы: «Не суди книгу по обложке»? И разве не учит жизнь, что за самой красивой обложкой может скрываться самое чудовищное содержание? Но Тахир судил. Он судил всех. И Чонгука, и Мустафу, и отца, и даже себя. Он не понимал людей, да и как можно понять других, если в себе самом разобраться невозможно, если собственное сердце стало тёмным лесом из страха.  Он всё ещё невинен. Эта мысль вдруг пронзила его, когда он смотрел на своё отражение в зеркале. Голубые глаза, которые, несмотря ни на что, сохранили свою прозрачность. Губы, которые никто не целовал по-настоящему. Душа, которую Мустафа пытался сломать, но так и не смог добраться до самой искры, что теплилась внутри вопреки всему. Он зажмурился. Хотелось исчезнуть, раствориться, стать никем, ничем — просто воспоминанием, которое со временем сотрётся, как мел с доски. Не мог. Что-то удерживало его здесь. Может быть, Чонгук, который ждал его, как и ждал каждый вечер.  Казалось, визиты в больницу Чонгуку придётся прекратить, так думал Тэхён, застёгивая пуговицы на шёлковой рубашке, так думал, поправляя волнистые пряди перед зеркалом, так думал, делая глубокий вдох перед тем, как выйти в коридор.  Но Чонгук думал иначе. Чонгук, как показали эти недели, вообще думал не так, как все нормальные люди. Ему не хватало омеги, как воздуха. С каждым днём в нем росло желание дотянуться до сердца Тахира. Он хотел оставить там тепло, чтобы потом, в те долгие ночи, когда Мустафа будет рядом, а весь мир будет против, это тепло согревало его изнутри, напоминая, что есть на свете тот, кто защитит. С того разговора с отцом прошло два дня. Два дня, которые растянулись для Тэхёна в бесконечность. Он не знал, что делать дальше. Спорить с Чонгуком бесполезно — этот альфа не отступит, это было написано на его лице, когда он глядел на Тэхёна своими бездонными глазами. Единственной радостью за эти два дня оставалось то, что Мустафа не появлялся в его доме после того вечера. Тэхён боялся даже думать о том, что скрывалось за этим затишьем. Видеть троюродного брата не хотелось. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Тахиру бы только одного — чтобы от него отстали. Чтобы все эти ненужные люди, демоны в человеческом обличье, исчезли из его жизни навсегда, оставив после себя лишь тишину и покой. Но это только мечты, которым никогда не суждено сбыться. Тэхён вышел из гардеробной, поправил воротник белой шёлковой рубашки, провел рукой по таким же белым брюкам и уже взялся за ручку двери, собираясь выйти в коридор, когда услышал за дверью приглушённые голоса. Брови непроизвольно взлетели вверх, сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной силой, ладонь застыла на холодной ручке, а рука сжалась сильнее. Затем он сделал глубокий вдох, собираясь, и, резко распахнув дверь, утонул во взгляде, который ждал его, ища в бесконечных коридорах больницы, продолжая жить только ради этих мгновений встречи. Тэхён смотрел в тёмные, глубокие глаза и чувствовал, как пол под ногами шевелится, стены больницы перестают существовать, весь мир сужается до глаз Чонгука.  А напротив — голубые, в которых Чонгук с первого взгляда готов был утонуть, нырнуть в них с головой и захлебнуться этой голубизной. В этих наивных глазах, как у ребёнка, который ещё верит в чудеса, скрывались целые вселенные со своими галактиками боли, чёрными дырами отчаяния, звёздами надежды, которые никак не могли погаснуть, сколько их ни туши. В омутах глаз Чонгука, где когда-то бушевали демоны, пожирающие всё на своём пути, царило затишье. Демоны затаились на самом дне, прирученные одним лишь взглядом этого хрупкого омеги. Годами копившаяся тьма в душе альфы, отступила, покоряясь воле этих голубых глаз, признав в них нового хозяина. — Наим? — Тэхён скользнул взглядом по омеге, стоявшего между ним и Чонгуком, раскинув руки, словно защищая его. — Что происходит? Наим не ответил, продолжая сверлить Чонгука взглядом. А Чонгук стоял напротив, скрестив руки на груди. Но Тэхён видел, как внутри Чонгука бушевал ураган, скулы сжались сильнее.  — Он хотел тебя увидеть, — бросил Наим, не оборачиваясь, указывая пальцем на Чонгука. — А я не хочу, чтобы он к тебе лез. От него у тебя одни проблемы. — Какие проблемы, интересно? — раздраженно сказал Чонгук. — Я лишь хочу поговорить с ним. Разве это плохо? — Вы зря пришли, Чонгук, — мягко положив руку на плечо Наима, Тахир вышел в коридор, оказываясь между ними.  Наим опустил руки, но остался рядом, продолжая прожигать Чонгука взглядом, не выражавшим ни капли доверия. — Ни одна наша встреча не была случайной, — вдруг сказал Чонгук, переводя взгляд с Наима на Тэхёна. — И ты это знаешь. Чувствуешь? И Тэхён почувствовал. Сердце заколотилось быстро-быстро, пытаясь выпрыгнуть и упасть прямо в протянутые ладони Чонгука. Мурашки побежали по коже, оставляя за собой огненные следы. В животе взмыли вверх десятки бабочек, ударяясь о рёбра своими хрупкими крыльями.  Он чувствовал всё. Эти искры, что проскакивали между ними, когда их взгляды встречались. Вздохи Чонгука наравне с его собственным дыханием. Невысказанные слова, что крутились на языках, но не находили правильного момента. Тахир, заставив себя отвернуться, щелкнул замком, закрывая кабинет и, коротко кивнув Наиму, попросил его не переживать о нем, и, попрощавшись быстро пошёл по коридору. — Не чувствую, — пробормотал он себе под нос, продолжая идти.  Он не чувствовал сжавшееся горло, перекрывая доступ кислорода. Не чувствовал, как ныло в груди. И не чувствовал ничего плохого, когда думал о Чонгуке. Но было страшно от этих мыслей, потому что он слишком привык к боли и страху, что не представлял, как реагировать на это новое, пугающее чувство безопасности, которое исходило от альфы. Первая встреча в больнице встревожила волнением и запретным интересом. От последней встречи он почувствовал страх, когда увидел засохшую кровь на костяшках Чонгука и подумал, как эти руки, которые так нежно касались его лица через платок, могли отнять чью-то жизнь? Как в них умещается столько нежности и столько жестокости одновременно? Но сегодня, глядя на Чонгука, стоящего в коридоре в своей неизменной тёмной одежде, с этим вечным выражением голодного ожидания на лице, он чувствовал только облегчение. Чонгук цел. Жив. Стоит здесь и смотрит на него.  — Тахир, подожди! Раздался голос Чонгука за спиной, и через секунду он сровнялся с омегой, заставляя остановиться. У альфы были холодные руки. Тэхён помнил это, когда обрабатывал их. Взгляд был ледяным. Но таким он был только для других, не для него. Губы, казалось, никогда не знали тепла, потому что улыбались так редко и так криво. Но душа… — Я весь день ждал вечера, чтобы увидеть тебя, — шёпотом Душа у него тёплая. Всегда была. Они вышли в вечер. На последней ступеньке Тахир резко остановился и впился взглядом в альфу, пытаясь разгадать, что же он скрывает. Но Чонгук по прежнему оставался для него закрытой книгой. Глаза его не выдавали мыслей, лишь отражали только то, что Тэхён вкладывал в них сам. Для Тахира он был как детская игра, в которой последний уровень оставался непокорённым, сколько бы раз ни пробовал. А сам Тахир для Чонгука совсем не был игрой.  Глотком воздуха, что наполняет лёгкие, когда прыгаешь в бездну, давая силы не закричать от ужаса.  Сила, что удерживает от падения на острые камья, подхватывая на самой грани и унося прочь от опасности.  Оба молчали. Чонгук смотрел на Тахира и ждал, всегда ждал, потому что для него ожидание превратилось в единственный способ существования. А Тахир продолжал бояться утонуть в его тёмных глазах, но каждую секунду мечтал об этом падении. Омега, не выдерживав этого взгляда, опустил глаза, чувствуя, как щеки разгораются пламенем, спускается ниже, заливает шею, прячется под воротником рубашки. Он смотрел на собственные лоферы на сером асфальте, трещину между плитками, маленький камешек, застрявший в стыке — только не в эти пронизывающие глаза, которые смотрели прямо в душу.  А Чонгук в это время думал о том, как странно устроен этот мир. Как может существовать кто-то настолько прекрасный в своём смущении? Как может кто-то быть настолько живым в мире, который уже давно ожесточился? Он готов был рассказывать часами о том, как Тэхён застёгивает пуговицы на рубашке, как поправляет волосы, как кусает губы, когда нервничает, как прекрасно он выглядит в своем белом халате, стоя в больничном коридоре, сжимая в руках папки с документами.  Но Тэхён был воспитан иначе. С детства в него вдалбливали, чтобы он не смел смотреть альфам в глаза, чтобы не искушать. Склонять голову перед старшими, чтобы не гневить. Не перечить, не спорить, не встревать. Его дело молчать и слушаться. И сейчас, стоя перед Чонгуком, он чувствовал, как эти уроки сковывают его оковами, не давая сделать шага, который мог бы всё изменить. — Сколько… — вдруг подал голос Тахир. — Сколько ещё вы готовы ждать, Чонгук? — До конца вечности, — не задумываясь ответил альфа. — И после неё, если понадобится. — Вечность никогда не наступит для нас, — поднял взгляд на альфу и улыбнулся. Так грустно, безнадёжно и прекрасно. — Ждать бессмысленно. Он действительно перестал ждать. Выбросил из головы все светлые мысли, как засохшие цветы, потому что надеяться было не на что. Слишком давно смысла в жизни для Тэхёна не было. Была только привычка просыпаться по утрам, ходить на работу, улыбаться нужным людям и молчать, когда хочется кричать. Ему хотелось кричать о несправедливости этого мира, о том, как устроена эта жизнь, где такие, как он, рождаются только для того, чтобы стать чьей-то собственностью. Каждый день перед глазами вставал тот момент на рынке, когда они с Чимином случайно услышали разговор о похищении омег, которых вырывали из семей, увозили в неизвестном направлении, продавали, как скот. Чимин тогда схватил его за руку и утащил прочь, а потом высказал свои догадки, что скорее всего полиция покрывает их, потому что слишком высоко сидят те, кто за этим стоит. Было тяжело бороться, потому что никто этому не учил. Хотелось спрятаться от чужих глаз и чужих рук, забиться в самый тёмный угол, где никто не найдёт, свернуться калачиком и ждать, пока всё это закончится. Чужих. Не Чонгука.  Только Чонгук смотрел на него так, будто читал все мысли, знал о нём больше, чем он сам о себе знал. Только Чонгук мог заглядывать в самую глубину его души и исследовать её так бережно и осторожно, будто боялся разбить. — Для кого бессмысленно? — альфа не сомневался ни в одном своём слове. — Смысл есть всегда. Ты просто не умеешь находить его в нужный момент. Тебе не дают этого сделать, — шагнул ближе.  — Я сам не хочу. — Боишься. Да, Тахир боялся. Он был слишком труслив, чтобы признаться в этом даже себе, но Чонгук всё видел.  — Я никого не боюсь, — задрал подбородок выше Тахир, пытаясь доказать свою храбрость, что Чонгук не смог сдержать усмешки. Тахир выглядел таким милым, когда пытался казаться сильным, как котёнок, который шипит на огромную собаку, выпуская крошечные коготки и не понимая, насколько он беззащитен. Небесно-голубые глаза, тёмные волны волос, падающие на лоб и шею, обрамляющие лицо, делая его ещё более хрупким и уязвимым. Острые скулы и эти губы с квадратной улыбкой, которая расцветала так редко, но каждый раз заставляла сердце Чонгука биться чаще.  Красота, от которой перехватывало дыхание, ради которой стоило жить и умирать. — Ничего не надо говорить. Я и так всё вижу, — процедил сквозь зубы Чонгук.  Его бесила эта наивность, покорное опускание глаз, неспособность дать отпор тем, кто годами топтал его достоинство. Тахир должен был научиться бороться.  Но как научиться бороться, если мир сломал тебя ещё до того, как ты научился ходить? Тахир был одним из тех, кто цеплялись за каждый день, как за соломинку, молились, надеялись и терпели.  — Что именно вы видите? — сделав глубокий вдох, спросил Тахир. — Вижу, как тобой управляют. Вижу, насколько ты разбит. Вижу, как тебе тяжело, — замолчал альфа, а потом позволив своим губам растянуться в легкой улыбке, продолжил, — Но запомни, что пока я дышу, ни один монстр не посмеет к тебе притронуться. Страх в этих голубых глазах был для него настолько невыносим, что агрессия внутри грозилась выплеснуться наружу. — Вы… не понимаете, — изо всех сил стараясь держаться и рассыпаться на части от этого проникающего взгляда. — Я не просил вас меня защищать. Чонгук медленно приблизился, заставив омегу инстинктивно отступить, пока спина не упёрлась в холодную каменную стену больницы.  — Вот в чём проблема, — наклонившись ближе, прошептал Чонгук, глубже заглядывая в глаза, не оставляя Тахиру и шанса отвести взгляда. — Ты даже не понимаешь, что уже давно в ловушке. Ты думаешь, что справляешься? А если будешь молчать, то это придаст тебе больше сил? И резко, но не больно схватив Тахира за подбородок, заставил смотреть ему в глаза, не прячась.  — Это трусость, Тахир, а не смирение.  Сердце омеги бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди и упасть к ногам этого безумного альфы, но в его взгляде вдруг вспыхнуло искра неповиновения, и наконец разгорелась в маленький, но такой живой огонёк. — А вы кто такой, чтобы решать за меня? — прошептал он, вдруг став смелее. Чонгук на мгновение замер, а потом расплылся в довольной улыбке, наконец найдя то, что искал всю жизнь. Он ослабил хватку, но не отошёл, продолжая стоять на месте.  — Я не буду спорить, — ещё ближе наклонился альфа, едва ли касаясь губ Тахира, завораживая. — Но однажды ты сам поймёшь, что мне можно доверять. И прежде чем омега успел ответить, резко отстранился, разрывая этот момент и оставляя омегу одного со своим бешено стучащим сердцем и странным, желанным чувством, что кто-то в этом огромном, холодном мире действительно готов за него бороться. Чонгук ушёл так же внезапно, как появился в его жизни. Остался только запах кориандра, напоминая о том, что это было на самом деле, а не привиделось ему в лихорадочном бреду. Чонгук солгал бы, если бы сказал, что ничего не почувствовал тогда, тем первым вечером, когда увидел его в саду. Тот вечер въелся в память огненным клеймом, выжженным на самой чувствительной коже души. Омега сидел на краю фонтана, среди кустов роз, напевая что-то тихое на языке, которого Чонгук почти не понимал, но вся вселенная в этот миг сошлась в этом саду, у этого фонтана, под этим небом, усыпанным первыми звёздами. Голос Тэхёна сливался с шелестом листьев и журчанием воды. Белые одежды мерцали в сумеречном свете призрачным видением. А Чонгук смотрел, не моргая, боясь пошевелиться и спугнуть это чудо. Четыре года назад он рассмеялся бы в лицо тому, кто сказал бы, что он вернётся в Эмираты, и что ему понравится сын местного шейха и будет тонуть в этом чувстве, как в горячих песках пустыни, с каждой секундой погружаясь всё глубже, пока пески не заполнят глаза, уши, рот, пока не останется ничего, кроме этого сладкого, мучительного удушья. Теперь же Чонгук не смеялся — задыхался. Тэхён украл его покой, поселился в мыслях без спроса, заняв все уголки сознания, вытеснив оттуда пустоту и бесконечную тоску, что годами разъедала душу. А в лёгкие ворвался запах кровавых роз. Чонгук слишком долго жил среди «неправильных» омег, что не знают своего места, что продаются за дорогие подарки, чьи глаза чаще пусты. Но Тахир был другим. Чонгук искал его. Бродил по тёмным переулкам старого города, где вечно пахло специями и жареным мясом, скользил взглядом по мокрым мостовым, шагал через границы стран, но всё это время впереди, путеводной звездой мерцал его образ.  Горячий, бескрайний песок. Ослепительное солнце, от которого нет спасения. И хрупкий, но не сломленный он, стоящий на краю мира, и смотрящий прямо в душу своими небесными глазами. Кажется, Чонгук нашёл своё Солнце с Востока. И оно обжигало.

☽☽☽

Сокджин в тот день приехал на работу позже обычного. С утра пришлось отогнать свой новенький Мерседес в мастерскую — всего месяц прошёл с покупки, а уже поломка. Добирался на такси, ждал его десять минут, кофе остыл, пробки подвели. В общем, не день, а сплошное испытание, которое Джину сейчас было совершенно ни к чему. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не сорваться на ком-нибудь — особенно на болтливом таксисте. Ещё чуть-чуть, и первой жертвой омеги стал бы именно он. Вылетев из машины, Сокджин побежал к лестнице, но резко остановился, поняв, что сумка осталась в такси. Развернулся, надеясь, что водитель ещё не уехал, и тут же столкнулся с Исмаилом, который уже размахивал его вещью перед самым носом. — Ким Сокджин, куда же вы так спешите, что даже сумку забыли? — альфа протянул её с ухмылкой. — Я, в отличие от некоторых, не люблю опаздывать, — Джин выхватил сумку и направился ко входу, даже не поблагодарив. — И даже «спасибо» не скажешь? — фальшиво надулся Исмаил. — Спасибо. — И это всё? — А что ещё? — омега остановился у дверей, сверля альфу ледяным взглядом. — Мне тебе в ноги кланяться? — отступил он на шаг, но не отвёл глаз. Исмаилу нравился этот острый взгляд. — Ну, кланяться не обязательно, — альфа приобнял Джина за плечо, притягивая ближе. — Но я бы поужинал с тобой сегодня. Видел тебя недавно в Nusr-Et с каким-то омегой. Не подошёл к вам, не хотел мешать, но раз уж ты любишь стейки — считай, мы квиты. Джин закатил глаза и резко сбросил руку альфы со своего плеча. — Да, люблю, — на секунду его взгляд скользнул в сторону, затем вернулся к Исмаилу, — но вкусно поесть я предпочитаю не в твоей компании. Спасибо за приглашение, но придётся отказаться. Он развернулся к входу, но альфа не сдавался: — Куда же ты? — Работать. И тебе советую. Сокджин бросил на прощание сладкую улыбку и скрылся за дверью, перекинув сумку через плечо. Всё это смешно. Сари Исмаил воображал, что может просто так пригласить его на ужин? Пусть попробует, если хочет, чтобы ему отказали в сотый раз. Джину он не нужен. Да будь Исмаил последним альфой на свете — омега и тогда не дрогнул бы. Но был тот, кто въелся под кожу. Чей голос звучал в голове, чей запах не выветривался из памяти. Тот, о ком он запрещал себе думать, но думал постоянно. Тот, кто вцепился в его внутренности и не отпускал. И Сокджин не сопротивлялся. Омега зашёл в лифт и нажал на кнопку. Двери начали закрываться, но чья-то рука в чёрном рукаве резко раздвинула их. Намджун. Высокий, в идеально сидящем костюме. Увидев Джина, лицо его мгновенно озарилось улыбкой. Омега сжал губы и отвёл взгляд, делая вид, что изучает стену. Всё что угодно, лишь бы не встречаться глазами. Альфа занял место напротив, но не отрывал от него взгляда. Следил за каждым движением, будто боялся пропустить что-то важное. Глаза скользнули по безупречным чёрным волосам и усмехнулся, вспоминая, как специально растрепывал эту безукоризненную причёску. Просто чтобы хоть немного испортить этот нарочитый идеал. Но даже растрёпанный Сокджин оставался слишком совершенным. Взгляд опустился ниже, зацепился за пальцы, вцепившиеся в ремень сумки. Омега буквально чувствовал, как этот взгляд прожигал его насквозь. Хотелось исчезнуть. Но Намджун не отводил глаз. Кого волновало, что это неприлично? Кто вообще придумал эти дурацкие правила? В конце концов, они созданы для того, чтобы их нарушать. — Ты сегодня с опозданием, — заметил Намджун, наконец отводя взгляд, когда понял, что омеге это неприятно. Джин сначала посмотрел на него непонимающе и оглянулся, но кроме них в лифте никого не было. — А мне запрещено опаздывать? — после паузы всё же спросил он и усмехнулся. — Да нет, — пожал плечами Намджун. — Просто думал, что-то случилось. — Ничего не случилось. — Я не увидел твою машину на парковке. Двери лифта раскрылись, и Намджун пропустил Джина вперёд, выходя следом. — Отвёз в мастерскую, — бросил омега через плечо, шагая по коридору. — Что с ней? — Тормоза отказали. — Давно? Она же новая, насколько я знаю. — Со вчерашнего дня. — Тебе стоит быть осторожнее, — в голосе Намджуна проскользнуло беспокойство. — Какая забота, — коротко рассмеялся Джин, поправляя лямку сумки. Но, встретив серьёзный взгляд альфы, сдался. — Ладно. Омега остановился у своего кабинета, схватился за ручку, но не открыл сразу. Он посмотрел на Намджуна, чей кабинет находился в конце коридора. Альфа молчал, но мыслей в голове было море. Отказ тормозов. Слишком странно, чтобы быть случайностью. Кому-то это было нужно. Но кому? Намджун посмотрел Джину в глаза, натянул улыбку и мысленно поклялся выяснить правду. — В какую мастерскую отвёз? — Зачем тебе? — Джин отпустил ручку и сделал шаг к нему, ведь уже догадывался. — Нет, — резко качнул головой. — Не лезь в это. Забудь и занимайся своими делами. — И выставил ладони вперёд, словно отгораживаясь. — Я прошу. Голос звучал тише, а в глазах отражалась тревога. Джин тоже понимал, что кто-то мог подстроить эту поломку. — Извини, мне надо работать. Сокджин зашёл в кабинет и резко захлопнул дверь перед носом Намджуна, оставляя того одного в пустом коридоре. Альфе было приятно, что Джин беспокоился о нём. А мысль о том, что у омеги могли сохраниться чувства, окутала его сердце тёплым, забытым ощущением. Он посмотрел на закрытую дверь и не мог сдержать улыбку, даже не подозревая, что выглядел сейчас как влюблённый подросток. Ким зашёл в свой кабинет, прикрыл дверь и достал телефон из кармана. Пальцы сами нашли давно забытый номер. Гудки раздались почти мгновенно. Пока трубка молчала, Намджун прошёл к столу, опустился в кресло и откинулся на спинку, закинув ногу на ногу. И наконец ответили. — Салам, брат. Это Намджун. В трубке раздался смех, и альфа невольно улыбнулся в ответ. — Надеюсь, ты меня ещё помнишь. Ещё один смешок в ответ, и Намджун прикрыл глаза. Яркие воспоминания сами всплыли. — Да, давно не виделись, — продолжил он, пока знакомый, по-прежнему дружелюбный голос лился из динамика. — Всё в порядке, брат, спасибо. Намджун встал, подошёл к мини-бару в углу кабинета и взял бутылку воды, но не открыл, просто перекатывая в ладонях. — Халим, у меня к тебе дело. Образовалась тишина на секунду. — Ты ещё владеешь той автомастерской? Отлично. Тогда завтра подъеду — обсудим лично. Он отключил звонок, наконец открутил крышку и сделал глоток холодной воды. «Машина Джина наверняка у него», — подумал Намджун. Мастерская Халима ближе всего к его дому, да и других Джин вряд ли знал. Осталось только вытянуть из омеги подтверждение, но это было непросто. Ближе к обеду Намджун заглянул в кабинет Сокджина, но тот был пуст. Уже разворачивался, чтобы уйти, когда в дверях внезапно появился сам омега, с бумажными пакетами в руках, от которых тянуло аппетитным ароматом. — Что ты здесь делаешь? — Джин прошёл мимо него к столу, принимаясь расставлять контейнеры с едой. — Обедом делиться не буду, даже не надейся. — Он отодвинул один из пакетов подальше. — Сходи в тот ресторан через два квартала, куда обычно… Омега резко оборвал себя, прикрывая рот ладонью. Намджун не смог сдержать ухмылку. Значит, он следил за ним. Альфа завороженно наблюдал, как Джин суетливо раскладывал еду, пряча смущение, и чувствовал, как по спине пробегали мурашки, ведь омега всё ещё интересовался его жизнью. Взгляд скользнул по изгибу спины, останавливаясь на тонких плечах под тонкой рубашкой. Мысли окутали его с головой. Его пальцы впились в обнаженные плечи, оставляя красные полосы. Джин запрокинул голову, когда горячий язык скользил по шее. Мурашки по всему телу. Тянущая боль внизу живота. Дрожащие пальцы омеги расстегивающие его ремень… Намджун резко моргнул, встряхнув головой. Нет, не сейчас. Он стиснул зубы. Эта проклятая белая рубашка так и манила сорвать ее, обнажить кожу под ней. Но нельзя. Когда-то он уже спугнул его своей страстью. Не допустит этого снова. — Удивительно, что ты знаешь, куда я обычно хожу обедать, — медленно произнёс Намджун, опускаясь на маленький диванчик в кабинете, взгляд неотрывно следил за каждым движением Джина. — Я не знал, — омега пожал плечами с наигранной небрежностью. — Чонгук говорил, вы там часто бываете вместе. Намджун еле сдерживал усмешку. Врёт так убедительно, что хоть медаль давай. Он ни разу не был в том ресторане с Чонгуком. Но альфа лишь кивнул, играя вдвоем в эту странную игру. — Кстати, я иногда по вечерам в бильярд играю. Это отлично снимает напряжение, — внезапно сказал он, поднимаясь, и оказываясь перед Джином. Сокджин резко дернулся, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Альфа стоял так близко, что тёплое дыхание касалось его щеки. Инстинктивно он шагнул назад, но тут же потерял равновесие. Крепкие руки мгновенно обхватили его талию. Намджун задержал взгляд на растерянных глазах омеги, нежно убирая прядь волос за его ухо. — Только в бильярд я с Чонгуком не хожу, — прошептал он прямо в раковину уха, чувствуя, как дрожало тело в его руках. С лёгкой ухмылкой Намджун отпустил Джина и, пожелав приятного аппетита, вышел, забыв даже, зачем приходил. Дверь закрылась, и только сейчас до Сокджина дошло произошедшее. «Что это было? Он стоял так близко, что я даже дышать не мог… Кто ему позволил». Мысли неслись лавиной. Рука непроизвольно прижалась к груди, где сердце яростно билось, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер. Всё заполнил Намджун. Он въелся в мысли, поселился под кожей, занял все уголки сознания. И самое страшное то, что Джин понимал, что это началось не сегодня, и не вчера. Это длилось годами. И теперь, когда альфа снова вошёл в его жизнь, выгнать его было невозможно. Оставалось только смириться. Но смириться — значило признать. А признать — значило сдаться.

☽☽☽

Каждую свободную минуту Чонгук срывался в больницу к Тахиру, забывая о делах, компании, брате и обо всём на свете. На стенах в детском крыле висели рисунки, нарисованные маленькими ручками, из игровой зоны раздавался тихий и искренний смех. Прямо на полу, окружённый стайкой малышей в полосатых больничных пижамах, сидел Тахир, скрестив ноги по-турецки, а его белоснежный халат, накинутый поверх тонкой голубой рубашки, расстелился вокруг него.  — Доктор Тахир, а почему вода мокрая? — спросил маленький альфа с огромными печальными глазами.  — Потому что Всевышний создал её такой, чтобы она могла напоить всё живое, — ответил Тахир мягко, поправляя съехавшую шапочку на голове омежки, который примостился у его колена. — Если бы вода была сухой, она не смогла бы течь в реках или поить цветы в пустыне, а мы с тобой не смогли бы её пить, когда нам жарко, — склонив голову к плечу, с серьезностью продолжил он.  — А вы были в пустыне, доктор Тахир? — встрял другой, шустрый мальчишка-альфа с любопытными глазами. — Я в ней живу, — улыбнулся Тахир. — Пустыня — мой дом. Чонгук смотрел на него, прижавшись плечом к дальней стене, и не мог пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую, невозможную красоту, что открылась ему сейчас, когда Тэхён даже не подозревал, что за ним наблюдают. Этот омега, которого мир гнул и ломал с самого детства, сидел сейчас на грязном полу в окружении чужих, больных детей и был абсолютно счастлив. Он светился изнутри тёплым светом, который не могли погасить никакие запреты или чужие, грубые руки. Тахир хотел ещё что-то сказать, но одернул себя, почувствовав присутствие альфы. Запах кориандра мгновенно ударил в голову. И собравшись с духом, чтобы встретиться с тем, от кого всё равно было не спрятаться нигде, омега поднял голову. Тэхён лишь на мгновение улыбнулся ему в ответ, и тут же опустил голову, пряча глаза, улыбка погасла, он снова обратил всё своё внимание на детей, что продолжали теребить его, задавать свои бесконечные вопросы, не замечая этой бури, что мучила двух взрослых людей, находившихся в разных сторонах детского смеха. Чонгук не дожидаясь, когда дети утихомирятся, медленно двинулся в сторону омеги в белом халате, в окружении детей.  Дети, завидев незнакомого альфу, мигом замолчали, с любопытством провожая его взглядами.  Чонгук остановился в двух шагах от Тэхёна, не решаясь подойти ближе, соблюдая эту границу, которую сам же начертил и пообещал не переступать.  — Ас-саляму алейкум, Тахир, — почтительно склонив голову, произнёс альфа.  Тэхён снова поднял голову, встречаясь взглядом с Чонгуком, который продолжал тонуть в его глазах.  — Ва-алейкум ас-салям, — ответил он тихо.  Дети затихли, переводя любопытные взгляды с одного взрослого на другого. Самый смелый — тот самый омежка в смешной шапочке, который, кажется, уже успел привязаться к Тэхёну, дёрнул его за рукав халата и звонко спросил: — Доктор Тахир, это ваш друг? Он такой большой! А он тоже доктор? Чонгук, не дожидаясь ответа, присел на корточки, оказываясь почти на одном уровне с детьми, и мягко ответил за Тэхёна: — Друг. Просто друг, который пришёл проведать вашего доктора. Вы же не обижаете его?  — Нет! — хором ответили дети. — Мы любим доктора Тахира. Он наш друг! Тахир поднялся с пола, а дети, как маленькие птенцы, потянулись за ним, окружая его со всех сторон, цепляясь за халат. — Опять вы пришли? — спросил он, глубоко вздохнув. — Не приходить для меня задача невыполнимая, — позволил себе криво улыбнуться. — Я пробовал, Тахир. Искал причины не ехать в больницу. Но все они сгорели в первую же минуту, потому что тебя там не было. Тэхён попытался спрятать улыбку на дрогнувших губах, но она, предательница, всё же пробилась наружу, озарив лицо светом. Омега медленно покачал головой, тёмные волнистые пряди качнулись в такт, обрамляя хрупкое лицо.  — Всевышний, — выдохнул он. — Как же вы невыносимо упрямы.  — Могу быть упрямее, — сказал тихо Чон, наклонив голову чуть на бок, разглядывая Тахира. — Но если ты перестанешь обращаться ко мне на «вы», я, возможно, даже послушаюсь тебя. В глазах Тахира разгорелся огонек надежды, заставивший его шагнуть чуть вперед.  — Правда? — Нет, — улыбнувшись, ответил он просто. Тахир закатил глаза, дети вокруг захихикали, почувствовав это смешным. Омега провёл рукой по лицу, пряча улыбку, которая всё равно пробивалась сквозь преграды, сколько бы ее ни прятал.  — Я должен был догадаться. Чонгук громко рассмеялся. Тэхён не выдержав, улыбнулся шире, уже не скрываясь, а Чонгук поймал эту улыбку и спрятал её в самом сердце, чтобы потом, в долгие бессонные ночи, доставать и согреваться ею.  — Мне… надо работать, извините, — вдруг опомнившись, сказал Тахир и поправил воротник халата.  И попытался уйти, но дети, почувствовав, что их доктор уходит, мгновенно окружили его. Маленький омега в шапочке вцепился в его руку, а альфа, который всё это время пытался разглядеть татуировки Чонгука, вдруг спросил, обращаясь к Тахиру: — Доктор Тахир, а ваш друг с нами поиграет? Тэхён остановился, бросил быстрый взгляд на Чонгука, тот стоял в двух шагах, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на Тэхёна. — Другу уже пора, — стараясь сохранять спокойствия в голосе, ответил Тахир.  Дети захныкали, дёргая своего доктора за халат, а кто-то из них подбежал к Чонгуку и вцепился в его брюки. — Но почему? — закричал один из омег. — Скажите ему не уходить, пожалуйста! Пусть останется! Мы хотим с ним играть! Тахир снова посмотрел на Чонгука, который смотрел так, будто своими глазами умолял омегу разрешить ему остаться ещё немного.  И Тахир сдался. Он сунул руку в карман своего халата, порылся там немного и, достав оттуда красный воздушный шарик, смятый в тугой комок, протянул его Чонгуку. Руки их на мгновение коснулись друг друга, когда альфа рефлекторно взял предложенное. — Надуйте шарик, — сказал Тэхён.  Чонгук посмотрел на шарик в своей руке, потом снова на Тэхёна, не в силах поверить в реальность происходящего. — Что, прости? — переспросил он. — Надуть шарик? Тахир кивнул, сдерживая улыбку. — Да, — подтвердил. — Надуйте шарик для Анаса. И кивнул куда-то в сторону. Чонгук опустил глаза и только тогда заметил маленького альфу, который стоял чуть поодаль, прижимая к груди старого плюшевого мишку с одним ухом. Мальчику было года три, не больше, смуглая кожа, тёмные кудрявые волосы, непослушными колечками падающие на лоб, и невероятно светло-зеленые глаза, в которых сейчас плескалась такая детская надежда, что у Чонгука сжалось сердце. Малыш смотрел на него, не отрываясь, надеясь на чудо.  Чонгук перевёл взгляд с мальчика на шарик в своей руке, потом снова на Тахира, но того уже не было рядом. Лишь его голос донесся со стороны регистратуры: — Я потом приду проверю, как у вас дела! Тахир взял со стойки свою папку и развернулся, чтобы уйти, спрятаться от Чонгука, но Чонгук, конечно же, не мог позволить ему уйти вот так. — Подожди, Тахир! — рванул он следом, забыв обо всём на свете, но не успел сделать и шага, потому что эти маленькие «тираны» мгновенно окружили его, наперебой закричав: — И мне надуйте!  — И мне!  — И мне тоже! Чонгук растерянно оглядывался по сторонам, пытаясь найти взглядом Тахира, но того нигде не было, только запах цветов витал в воздухе.  — Ладно, — выдохнул он обречённо. — Надую я вам шарики. И отойдя к скамейке у стены, сел на неё, а дети, как стайка воробьёв, мгновенно облепили его со всех сторон, устроившись на скамейке рядом, на полу у ног, кто-то даже забрался на колени, не оставляя Чонгуку выхода. Маленький Анас с зелёными глазами пристроился ближе всех, не сводя с шарика в руках Чонгука серьёзного взгляда, будто от того, надует ли этот большой дядя шарик, зависела судьба мира. Чонгук поднёс шарик к губам, и вдруг поймал себя на мысли, что по-настоящему улыбается. Ведь здесь, в этом больничном холле, окружённый детьми, для которых он сейчас был просто дядей с шариками, а не альфой из другого мира, Чон Чонгук чувствовал себя почти счастливым. И еще он знал, что Тахир придёт проверить. Обязательно придёт. А ждать Тахира — единственное, что он теперь умеет лучше всего. Первый шарик принял форму в его руках, дети в восторге захлопали и продолжили протягивать ему свои шарики, а Чонгук мысленно молил Всевышнего, чтобы ему хватило воздуха для этих неугомонных ангелов. 

☽☽☽

Тахир вернулся к стойке регистрации через сорок минут, чтобы сдать отчёты до конца смены. Омега с регистратуры куда-то отлучился, и Тахир остался дожидаться его, прислонившись бедром к высокому столу и машинально перебирая пальцами края бумаг. В холле было тихо, если не считать детских голосов, доносящихся со стороны скамейки, и низкого смеха, который Тахир научился узнавать из тысячи других. Он не хотел туда смотреть. Честно. Приказал себе смотреть куда угодно, только не туда, где на скамейке, окруженный детьми со всех сторон, сидел Чон Чонгук. Но глаза сами, против воли, скользнули в сторону, краем зрения выхватывая то, что там происходило.  Чонгук сидел, развалившись на скамейке, весь красный и влажный на висках от напряжения, потому что надувал последний шарик, и этот шарик, кажется, решил, что не сдастся без боя. Щёки альфы раздувались, как у хомяка, а на лбу выступила испарина. Дети вокруг визжали от восторга, хлопали в ладоши, кто-то дёргал его за рубашку, кто-то суетился у его ног, а этот грозный альфа, который всего несколько дней назад признавался в убийстве с таким спокойствием, терпел, сопел, краснел и надувал шарик, потому что маленький Анас с зелёными глазами смотрел на него с такой надеждой, что отказать было просто невозможно. И это было настолько смешно и нелепо, что Тахир не выдержал и тихо прыснул в кулак. Он тут же зажал рот ладонью, пряча улыбку, которая расползалась по лицу, несмотря на то, что в этом холле, кто угодно мог увидеть его улыбающимся чужому альфе. Но он не мог остановиться, потому что красный Чонгук, надувающий шарик, окружённый детьми, был самым прекрасным зрелищем, которое он когда-либо видел в своей жизни. И в этот самый момент Чонгук поднял голову. Их взгляды встретились. Альфа смотрел на него с тёплой довольной усмешкой, что поймал Тахира за подглядыванием и теперь наслаждался его смущением. Тахир дёрнулся и резко отвернулся, уставившись в какую-то точку на стене, чувствуя, как щёки разгораются и прячется под воротником халата, понимая, что он сейчас такой же красный, каким только что был Чонгук. Чонгук только улыбнулся и продолжил надувать шарик, завязывая на нём тугой узелок. — Спасибо, дядя Чонгук! Голоса детей заполнили холл. Тахир, стоя спиной ко всему этому, чувствовал, как улыбка всё ещё блуждает на его губах, отказываясь исчезать, как бы он ни старался. Он слышал, как Чонгук что-то терпеливо и спокойно отвечает малышам, и внутри разливалось тепло, от которого хотелось дышать глубже, жить дольше и верить, что этот мир не безнадёжен. Тахир снова украдкой скользнул взглядом в сторону скамейки. Чонгук уже раздавал шарики. Маленький омега в смешной шапочке, сидел у него на коленях и с серьёзным видом пытался нарисовать лицо своему шарику. Рядом, прижавшись к его боку, устроился Анас, который так и не выпустил из рук своего плюшевого мишку с одним ухом, и смотрел на Чонгука снизу вверх так, будто он теперь был для него супергероем. Альфа трепал детей по щекам, поправлял пижамы, завязывал развязавшиеся шнурки, и при этом умудрялся ещё и шутить, и отвечать на бесконечные вопросы, и надувать новые шарики, которые тут же улетали в разные стороны, вызывая взрывы детского смеха. Затем он несколько раз взглянул на часы. Тахир заметил это, и понял, что Чонгук ждёт окончания его смены. Ждёт, когда можно будет снова подойти и заговорить. И от этого осознания внутри разлилось тёплое чувство, потому что Тэхён не привык, что его ждут, что ради него кто-то готов сидеть часами на неудобной больничной скамейке, надувать шарики чужим детям и ловить на себе его украдкой брошенные взгляды, каждый раз отвечая на них тёплыми усмешками.  Тахир вдруг понял, что детей не обмануть. Дети чувствуют, не умеют врать, не умеют притворяться. Они видят чистым сердцем. И то, как они льнули к Чонгуку, тянули к нему руки и смотрели на него с таким доверием, говорило то, что Чонгук был хорошим и настоящим. Таким, каким его никто ещё не видел, даже отец с братом. Таким, каким его видел только Тахир, когда альфа смотрел на него у фонтана, когда касался его щеки через платок, когда говорил, что готов ждать вечность, когда сидел сейчас на этой скамейке, весь красный, с шариками в руках, и искренне улыбался детям. Хорошие люди не заслуживают той боли, которую им причиняет мир. Хорошие люди не должны страдать из-за чужой жестокости. Хорошие люди, такие как Чонгук, заслуживают счастья, которое не нужно вырывать зубами у судьбы и прятать по углам, боясь потерять в любую секунду. — Доктор Абдалла? Голос омеги с регистратуры, вернувшегося наконец с чашкой горячего чая, выдернул Тахира из мыслей. Тахир вздрогнул, резко отстранился от стойки, на которую опирался локтями, и с удивлением обнаружил, что отчёты в его руках всё ещё не сданы. — Да, — выдохнул он, протягивая папку. — Вот, отчёты за сегодня. Извини, что задержал. Омега что-то ответил, но Тахир уже не слышал. Он снова позволил глазам скользнуть в сторону скамейки, и встретился взглядом с Чонгуком, который смотрел на него в упор, не скрываясь и подмигнул, заставив омегу покраснеть, отвернуться и, схватив со стойки остальные бумаги, быстро зашагал прочь, подальше от этого человека, который разрушал все его защиты одним только своим присутствием, заставляя сердце биться чаще.  Но кажется, сегодня оно осталось там, на больничной скамейке, в руках человека, который надувал шарики для чужих детей и улыбался. 

☽☽☽

Тахир вышел из больницы, вечерний воздух тут же обнял его, проникая под тонкую ткань голубой рубашки.  Чонгук стоял у входа, прислонившись плечом к лестничным перилам, и курил, хотя Тэхён никогда не видел, чтобы он курил в его присутствии. Увидев Тахира, он тут же раздавил сигарету обувью о плитку, будто боялся, что запах табака оскорбит этого ангела. И эта мелочь заставила Тахира улыбнуться, ведь ради тебя пытались измениться, даже в мелочах. — Вы ждали? — спросил Тахир, останавливаясь в шаге от него.  Чонгук смотрел на него так, будто видел впервые, хотя видел уже много раз, но каждый раз заново открывал для себя эту красоту и невероятную, пугающую в своей силе нежность, которая исходила от Тэхёна, проникала в самую душу и оставалась там навсегда. Голубая рубашка, почти небесного оттенка, мягко облегала его плечи, спускаясь к талии, перехваченной тонким ремнём, и заправленная в бежевые брюки, которые делали его ещё более стройным, ещё более изящным, ещё более похожим на те прекрасные видения, что преследовали Чонгука в его снах каждую ночь с того самого первого вечера у фонтана. — Ждал, — ответил Чонгук. — Я же обещал ждать вечность.  Тахир улыбнулся, а Чонгуку, увидев эту редкую улыбку, хотелось свернуть горы, осушить моря, переписать законы вселенной, только чтобы эта улыбка никогда не исчезала с этого прекрасного лица.  Омега шагнул вперёд, Чонгук, не задумываясь, двинулся за ним, сокращая расстояние между ними, но не нарушал данное когда-то обещание не подходить ближе чем на метр. — Сегодня без водителя? — спросил Чонгук, когда они поравнялись и двинулись вдоль аллеи, обсаженной высокими пальмами. — Да, — ответил Тэхён. — Решил пройтись пешком до дома. Воздухом подышу, от мыслей отвлекусь. Вы не против пройтись со мной? Чонгук, услышав эти слова, чуть не споткнулся на ровном месте, но тут же взял себя в руки, равняясь с Тахиром и глядя на него с огромной благодарностью.  — Это будет честью для меня, — ответил альфа. — Пройтись с тобой по вечернему Дубаю… Я, кажется, готов променять весь Сеул на такие прогулки. И даже не спрашивай, почему. Тэхён усмехнулся, пряча улыбку в уголках губ. Они шли неспешно, позволяя вечеру обнимать их своей прохладой, надеясь, что этот момент будет длиться так долго, как только возможно, ведь оба знали, что такие моменты могут не повториться. — Откуда ты так хорошо знаешь арабский? — вдруг спросил Тахир, переходя на долгожданное «ты» для Чонгука. — Твой акцент идеален… Почти, — добавил он с лукавой усмешкой, косясь на альфу. — О, ты заметил? — спросил Чонгук, рассмеявшись. — Я учился здесь четыре года. — замолчал, задумавшись, — и хочешь-не хочешь, приходится учить язык, — пожал плечами он. — Я был лучшим в своем потоке, знаешь ли.  — Неужели?  Чонгук кивнул, улыбаясь, Тахир улыбнулся в ответ, а в глазах разгоралось желание получше узнать этого чужого, но такого родного человека. — А ты? — спросил Чонгук, поворачиваясь к нему. — Твой корейский… Ты говоришь почти без акцента. Тэхён опустил глаза, глядя на дорожку под ногами, где в трещинах асфальта пробивалась молодая травка.  — Папа, — ответил он тихо. — Мой папа был корейцем. Он учил меня с детства, когда я был совсем маленьким. Мы говорили с ним только на корейском, когда оставались одни. Это был… наш маленький секрет. Чонгук молча продолжал идти рядом, слова сейчас были лишними.  — Расскажи мне ещё что-нибудь о себе, — вдруг попросил Тахир, дабы разрядить обстановку. — Я о тебе ничего не знаю. Возможно, в тебе прячется целая Вселенная.  — Вселенная — это громко сказано, — усмехнулся Чонгук, задумчиво глядя куда-то в темноту, где угадывались очертания парка. — Скорее, чёрная дыра. Я долгое время только и делал, что поглощал всё вокруг, ничего не отдавая взамен. Жил в Сеуле, как в последний раз. Ночные клубы, алкоголь, случайные омеги, которых забывал наутро, — он покосился на Тахира, проверяя его реакцию, но тот спокойно слушал, не осуждая, потому альфа набрался смелости говорить дальше. — Отец злился на меня, не знал, что со мной делать. Для него я всегда был младшим сыном, вечной тенью Хосока, тем, кто всё портит и не оправдывает его надежд. И я, знаешь, понимаю его. Я сам на себя злился, и на весь этот мир, который требовал от меня быть примером, а не тем, кем я хотел. — А кем ты хотел быть? — спросил Тэхён тихо.  — Не знаю, — признался честно. — Наверное, просто… собой, кто не должен доказывать свою ценность каждым вздохом, — замолчал он на мгновение, чтобы собираться с мыслями, а потом тише добавить: — Потом увидел тебя у фонтана, с котом на руках, и всё, что было до этого перестало иметь значение. Тахир молча шел рядом, переваривая услышанное. Он чувствовал себя так, будто стоит на краю пропасти и смотрит вниз, зная, что если прыгнет, то разобьётся, но не прыгнуть уже не может, потому что там, внизу вместо смерти ждёт его настоящая жизнь, которой никогда у него не было. — А ты? — спросил Чонгук, нарушая затянувшуюся паузу. — Расскажи о себе. То, что ты — сын шейха, студент-медик, идеальный омега, я знаю. Расскажи другое. Того, что никто о тебе не знает. — Я не знаю, кто я, — признался Тахир, глубоко вздохнув. — Всю жизнь меня учили быть тем, кем хотят меня видеть другие. Я должен был быть послушным и незаметным. Должен был улыбаться, когда хочется плакать, молчать, когда хочется кричать, терпеть, когда хочется бежать без оглядки, — он провёл рукой по волосам, зачесывая за ухо, и продолжил, глядя перед собой, ведь смотреть на Чонгука сейчас было слишком больно и сладко одновременно. — У меня была мечта в детстве. Я хотел рисовать. Целыми днями сидел в своей комнате, рисовал всё, что видел. А потом папа умер, и отец сказал, что это глупости. И я стал врачом, как мечтал папа.  Чонгук слушал, понимая, что человек, которого ты любишь, прошёл через ад и выжил, но заплатил за это слишком высокую цену. Ему хотелось остановиться, развернуть Тахира к себе, прижать к груди и никогда не отпускать, но он сдерживался, потому что знал, что нельзя. Не здесь, не сейчас. Слишком рано. — А сейчас? — спросил Чонгук тихо. — Если бы ты мог выбрать, не оглядываясь ни на кого, кем бы ты был? — Собой, — после долгого молчания ответил Тахир, улыбнувшись. — Просто собой. Рисовать, когда хочется рисовать, и лечить, когда хочется лечить. Хочу быть тем, кто может любить… — сорвался на шепот, — любить того, кого выберет сам, а не того, кого выбрали для него. Дальше они шли в тишине. Слова были бессильны передать то, что происходило сейчас в их душах. Запахи кориандра и роз смешались, окутывая их теплом. — А ты чего-нибудь боишься? — неожиданно спросил Тэхён, останавливаясь и поворачиваясь к Чонгуку. Чонгук смотрел на него долго, вбирая в себя каждую чёрточку этого лица, и без сомнения в голосе ответил: — Я боюсь, что ты скажешь мне уйти, — чуть приблизился к омеге. — Всего остального я не боюсь. Пусть хоть весь этот чёртов мир встанет против меня — я не отступлю. Потому что, — поднял руку, остановился на мгновение, решаясь стоит ли, а потом осторожно коснулся подушечками пальцев щеки Тахира, — я не хочу без тебя. Тахир стоял на месте, чувствуя это теплое прикосновение, хоть и понимал, что должен был отступить, напомнить о правилах, или убежать и спрятаться, как делал всегда. Но вместо этого он смотрел в эти тёмные, бездонные глаза и чувствовал, как внутри трескается и тает лёд, как стены рушатся, одаривая его незабываемыми ощущениями.  — Не уходи, — выдохнул он наконец эти заветные слова, которые так хотел услышать Чонгук. — Пожалуйста, не уходи. — Я никуда не уйду, — твердо ответил Чон. — Я ждать буду столько, сколько понадобится. Бороться буду столько, сколько потребуется. Я меняться буду ради тебя. И любить тебя буду, Тахир, даже если весь мир будет против. Ведь ты же самое лучшее, что случилось в моей никчёмной жизни. Никогда тебя не отпущу.  Между ними протянулась невидимая нить аль-кадар, которую невозможно было разорвать никакими силами, потому что она связывала души, которые, кажется, знали друг друга задолго до того, как встретились в этом мире. Тахир улыбнулся и, оставив альфу стоять на месте, зашагал вдоль аллеи, зная, что тот последует за ним.  И Чонгук, не веря своему счастью, действительно шагнул за ним, ведь теперь, когда стены рухнули, лёд растаял, а страх отступил, впереди растиралась дорога, по которой они пойдут вместе, несмотря ни на что.

☽☽☽

В доме шейха было тихо. Тэхён, переступив порог своей комнаты, прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь. Сегодня все было иначе. Сегодня внутри него расцвели цветы, которым он не мог подобрать названия, но чувствовал их каждым вздохом, который теперь давался легче, чем когда-либо прежде. Медленно пройдя через комнату, касаясь кончиками пальцев знакомых предметов, омега остановился перед своим рабочим столом. Рука дрожала, когда он потянулся к ручке выдвижного ящика и, отодвинув его, запустил туда руку и вытащил свой скетчбук. Опустившись на колени прямо на пол, Тахир провёл ладонью по шершавой поверхности и раскрыл его, листая свои рисунки и обычные наброски, которые так и не стали полноценными картинами, улыбнулся.  Посидев так немного, он поднялся с колен и медленно опустился на край кровати, положив скетчбук на колени и прижимая его к себе обеими руками. Несколько долгих минут он просто сидел так, закрыв глаза, чувствуя тяжесть книги на своих бёдрах, вдыхая запах бумаги, смешанный с красками и карандашной крошкой.  Когда он открыл глаза, рука потянулась к столу и, взяв простой карандаш, раскрыл скетчбук, пролистал до чистой страницы, коснулся бумаги карандашом. Первая линия робко легла на бумагу, а за ней последовала вторая, третья, четвёртая, и вот уже карандаш заскользил по бумаге быстрее, увереннее, послушно подчиняясь воле умелой руки. Он рисовал глаза. Те самые глаза, которые преследовали его с первого вечера у фонтана, которые являлись ему во сне, которые смотрели на него сегодня на набережной такой отчаянной любовью, плакать хотелось. Тёмные, глубокие, бездонные, как ночь. Линии ложились на бумагу одна за другой, переплетаясь, создавая форму, оживая под его руками. Разрез глаз с восточной ноткой, которая делала взгляд Чонгука таким пронзительным и глубоким. Чуть нахмуренный от сосредоточенности изгиб бровей с которой он смотрел на Тахира, будто пытался запомнить каждый сантиметр его лица на всю жизнь. А потом он принялся за сам взгляд. Ведь глаза Чонгука были не просто красивыми и тёмными. Они отражали чувства, от которых подкашивались ноги, дыхание перехватывало, сердце останавливалось. В них была сила, от которой хотелось спрятаться и одновременно броситься в объятия, потому что эта сила обещала защиту, обещала, что пока Чонгук рядом, ничего плохого не случится, никто не посмеет причинить боль, никто не сможет сломать. В них была нежность, которую показывают только самым близким. В них была надежда, которую Тахир потерял много лет назад, когда умер его папа, и которую Чонгук, сам того не ведая, вернул ему обратно. Карандаш начал двигаться всё быстрее, линии становились всё увереннее, а Тахир не замечал ничего вокруг, все свое существо оставляя на этом листе бумаги, где под его умелыми руками рождался образ того, кто стал для него очень важным.  Когда закончил с наброском, Тахир откинулся назад, чувствуя, как ноют мышцы, а в глазах стоит пелена от долгого напряжения, и посмотрел на то, что получилось. С листа на него смотрел Чонгук. Настоящий Чонгук, живой, с теми самыми глазами, которые преследовали его все эти недели, снились ему каждую ночь, смотрели на него сегодня на набережной прямо в душу, проникая в самые потаённые уголки, вытаскивая на свет всё то, что он так долго прятал, заставляя чувствовать себя живым, и любимым. В них был весь Чонгук, вся его нежность, упрямство, терпение, готовность ждать вечность и его обещание бороться до конца. Долгую минуту, Тахир сидел, рассматривая рисунок, чувствуя, как по щекам текут соленые слёзы. А потом медленно протянул руку и провёл пальцами по нарисованным глазам.  Затем он закрыл скетчбук, прижимая ладонь к обложке, а за ним закрылись и глаза. Улыбнулся, своей улыбкой озаряя всё вокруг тёплым светом, который не смогли бы погасить никакие монстры. Впервые за долгие годы он был счастлив, чувствуя легкость, которая зарождается от любви, ради которой стоит бороться и ждать. Тахир ещё долго сидел, прижимая к груди скетчбук с нарисованными глазами, согревая в груди надежду, которую никому бы не удалось теперь у него отнять. А значит, всё будет хорошо. Обязательно будет. Ведь за твоей спиной стоит тот, кто готов сжечь этот мир дотла ради твоей улыбки, и никакая тьма не сможет погасить тот свет, который зажёгся сегодня в его сердце. И, засыпая, прижимая к груди скетчбук с нарисованными глазами, Тахир продолжал улыбаться, ведь теперь у него есть то ради чего стоит жить.

☽☽☽

Последние лучи солнца в районе Аль-Барша растеклись по небу, окрашивая особняк в багровые тона. Прохладный вечерний ветерок врывался в салон красного Порше, играя с прядями волос Чимина, когда он глушил двигатель. Омега выскользнул из машины, прижимая к груди объёмные пакеты с новыми тканями. Он знал, как дядя Ахмед обрадуется новым материалам, как его глаза загорятся, когда он будет перебирать их пальцами, выбирая идеальный оттенок для очередного изделия. Чимин любил эти тихие и уютные моменты, когда он сидел рядом, а Ахмед, погружённый в шитьё, рассказывал истории из молодости. Игла, нить, мерный шум машинки — всё это было его лекарством от суеты мира. Приглушив шаги, Чимин вошёл в дом, бесшумно прикрыв дверь. Он обожал эти неожиданные визиты, любил видеть, как лицо Юсуфа озарялось удивлением и радостью. Здесь, в этом доме, он мог быть просто собой. Омегой, который любит вкусно поесть, который обожает, когда его гладят по голове, который тает от заботы и тепла. Он скинул чёрные вансы, босыми ногами ступая на прохладный плиточный пол, но... Из гостиной доносились голоса Юсуфа и Ахмеда.  — Мне жалко Латифа, Юсуф, — голос старика звучал устало и грустно. — Я вижу, как он до сих пор любит тебя. В этот момент, Чимин сильнее прижал пакеты с тканями к груди. — Он любит мои деньги, а не меня. — Холодно усмехнулся Юсуф, разрезая воздух. — И хватит уже о нём, папа. Сколько можно? — Но я его понимаю. — Ахмед стал говорить мягче, с особой интонацией, будто пытался объяснить что-то важное ребенку, а не говорил со взрослым мужчиной. — Это простая омежья солидарность.  Чимин стоял там, за дверью и не дышал. — А Чимин? — Юсуф же хотел окончательно поставить точку в этой истории. — Он тоже омега. Мой омега. Я люблю его. Чимину стало приятно от мысли, что даже после его отказа, Юсуф считал его своим омегой. Да, конечно, Чимин и был его омегой, по-другому быть не могло. Никогда.  — Я знаю… — Ахмед вздохнул. — Но Латиф тоже заслуживает счастья. Ты же понимаешь… Чимин, он другой. Он очень хороший, но…  — Тема закрыта, — Юсуф резко поставил чашку на стол и Чимин резко дернулся от испуга. — Латиф больше не переступит порог этого дома. Я все сказал.  Чимин стоял в коридоре, чувствуя, как внутри разворачивается какое-то колючее ощущение. Прямо там, под рёбрами. Чимин не винил Латифа. Сам бы он, наверное, делал то же самое, если бы потерял Юсуфа. Но слышать это сейчас, вот так, неожиданно, было больно. Чимин медленно опустил глаза, разглядывая свои босые ступни на плиточном полу. Пальцы ног поджались, а в груди разрасталась обида, от которой хотелось зажмуриться и заткнуть уши, чтобы не слышать что-то подобное больше никогда. Он всегда уважал Ахмеда. Старался учиться у него, изо всех сил пытался показать себя с лучшей стороны. Ловил каждое слово старшего, никогда не давал повода усомниться в себе. Каждый день доказывал, как сильно любит Юсуфа. Ахмед знал это. Всегда поддерживал и всегда был на его стороне. Но при этом переживал и за Латифа тоже. Чимин понимал. Правда, понимал. Ахмед видел, как его младший сын был счастлив с этим омегой когда-то. Видел их, влюбленных вместе. А потом их брак распался так быстро, что старик даже не успел понять причину. Юсуф молчал, закрылся, не подпускал никого к своему разбитому сердцу. И Ахмед винил во всём сына, зная его вспыльчивый нрав и, как тот умел рубить с плеча, не думая о последствиях. И как бы ни вели себя омеги — будь то Латиф, Чимин или совсем чужой — Ахмед всегда вставал на их защиту. Потому что для него омеги были особенными и хрупкими существами, кого надо беречь. А теперь Латиф приходил снова и снова. Плакал. Просил о примирении. И сердце Ахмеда обливалось кровью. Он не мог спокойно смотреть, как хрупкий омега страдает из-за его сына. Ладно. Чимин глубоко вздохнул. Расправил плечи. Натянул на лицо улыбку и шагнул в зал. — Я пришёл. Ждали меня? Ахмед вздрогнул и резко обернулся. На лице стоял испуг. Интересно, о чём он подумал в первую секунду? Понял ли, что Чимин мог слышать разговор? Испугался ли? — Дядя Ахмед, простите, не хотел вас пугать. — Чимин улыбнулся ещё шире, делая вид, что ничего не произошло. — Ты всегда появляешься так внезапно, — вздохнул старший, прижимая руку к сердцу. Но в глазах его уже загорались тёплые искорки. — Хоть бы предупреждал иногда. — А какой тогда сюрприз? — Чимин подошёл к дивану, поставил пакеты на пол. — Я ткани привёз. Такие красивые, что вы обалдеете. Ахмед глянул на пакеты, и в глазах его действительно мелькнул интерес. Но он тут же перевёл взгляд на Чимина, заботливо прищурившись — Ты голоден? Может, поедим? И, не дожидаясь ответа, направился на кухню. Чимин остался стоять, скрестив руки на груди. Перевёл взгляд на Юсуфа, который так и замер у стола с чашкой в руке. Посмотрел на него, будто пытался прожечь взглядом дыру. Юсуф наклонил голову, в глазах мелькнуло беспокойство: — Я в чём-то провинился? Чимин покачал головой. Улыбка его стала мягче.  — Нет, — сказал он тихо. — Всё хорошо. И пошёл на кухню, чувствуя спиной взгляд альфы. Кухня встретила их ароматами, от которых у Чимина подкосились ноги. Младший омега любил вкусную еду. А Ахмед любил готовить и смотреть, как Чимин эту еду уплетает. Зная, с каким удовольствием омега уничтожает его кулинарные творения, старик старался баловать его новыми блюдами каждый раз, когда Чимин появлялся в доме. В отличие от Тэхёна. Тот относился к еде равнодушно, вечно забывал поесть из-за работы, за что получал от деда бесконечные выговоры. Ахмед не раз ругал внука за это, но Тэхён был таким же упрямым, как его отец. Хусейн в молодости тоже мог сутками не есть, пока не доделывал дела. — Дядя Ахмед, — Чимин взял у старика тарелки и начал расставлять их на столе. — А сошьёте мне костюм из новых тканей? — Он повернулся к Ахмеду, и улыбка его засияла на всю кухню. — Хочу быть самым красивым омегой на дне рождения Хусейна. Ахмед фыркнул, разливая кофе из даллы по чашкам.   — Обязательно сошью, Чимин, — он поставил чашку перед Юсуфом, который только что зашёл и опустился на своё место. — Но красивее моего Тахира тебе не быть, так что даже не мечтай. Чимин замер с тарелкой в руках. Юсуф, уже подносивший чашку к губам, замер тоже. Они переглянулись и через секунду их смех разорвал тишину кухни. Ахмед, только осознав, что ляпнул, сначала нахмурился, а потом и сам не сдержался. Расхохотался, прикрывая рот ладонью, и легонько толкнул Чимина в плечо. — Ох, старый дурак, — выдохнул он сквозь смех. — Совсем язык не слушается. — Дядя Ахмед, — Чимин надул губки. — Я ведь и обидеться могу! — На правду не обижаются, — отрезал старший, но глаза его лучились теплом. — Садись уже, ешь давай. А то остынет. Чимин опустился напротив Юсуфа, чтобы видеть его лицо и альфа смотрел на него, вкладывая в этот взгляд всю свою бесконечную любовь.  Ахмед суетился вокруг стола, пододвигал тарелки, подкладывал Чимину самые лучшие куски, приговаривая: — Ешь, ешь, а то совсем исхудал.  Юсуф молча смотрел, как Чимин ест, как щурится от удовольствия, как облизывает ложку, как откидывается на спинку стула, поглаживая наевшийся живот. И с каждым мгновением убеждался в том, что он сделал правильный выбор. Да, у них были разногласия. Да, последнее время отношения стали натянутыми, но ведь никто не запрещал пока просто быть рядом. Смотреть, как он ест, ловить его улыбки и слушать его смех. В этом омеге было всё, от горячего сердца, до холодной честности и потому он был особенным.  За окном догорал закат. Последние лучи солнца ласково касались лица Чимина, золотили его кожу, запутывались в волосах. Он сидел на кухне, среди родных людей, пил ароматный кофе, закусывал сладким тортом, который Ахмед достал откуда-то из недр холодильника, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Вот она — семья. Та, к которой он так долго шёл. Та, которую обрёл, пройдя через боль, потери, предательство и слёзы. И пусть сейчас между ним и Юсуфом немного все по-другому, но это не страшно. Тьма проходит и уходит, а любовь остаётся. — Дядя Ахмед, — позвал Чимин, отставляя чашку. — А научите меня маклюбе готовить? Ахмед посмотрел на него с удивлением, смешанным с гордостью. — Научу, — кивнул он. — Обязательно научу.

☽☽☽

Пылающее солнце давно скрылось за горизонтом, уступив место миллионам звёзд и яркой луне, чей свет свободно проникал в открытые окна и двери дома шейха. В этот вечер все заботы были забыты — гости наконец дождались долгожданного праздника в честь дня рождения почитаемого шейха Хусейна. Особняк сиял роскошью, не уступая самым изысканным дворцам. Белоснежные и золотые тона, любимые покойным супругом шейха, создавали атмосферу торжественного величия. Казалось, эту любовь к светлому и сияющему унаследовал Тэхён — такой же чистый душой, каким был его папа. Чонгук уже час топтался у подножия лестницы, проклиная себя за это. Бокал с шампанским давно опустел, галстук душил, разговоры партнёров влетали в одно ухо и вылетали из другого. Он кивал, улыбался, жал чьи-то руки и каждую секунду краем глаза сканировал пространство. Ждал. Сам не зная, чего именно. А потом для Чонгука всё исчезло в тот миг, когда по мраморной лестнице начали спускаться Тэхён и Чимин. Белое одеяние струилось вокруг Тэхёна. Ткань обнимала плечи, ниспадала мягкими складками, и с каждым шагом казалось, что просто плывёт над ступенями. Рядом шёл Чимин, что-то шептал ему на ухо, но для Чонгука не существовало ни Чимина, ни толпы внизу, ни этого праздника. Существовал только Тахир. Волнистые волосы Тэхёна рассыпались по шее, и Чонгук вдруг поймал себя на диком желании запустить в них пальцы, отвести непослушный локон, упавший на лоб. Увидеть, как те губы дрогнут в улыбке. И только для него. Он был чистым. Недосягаемым. Смертельным для таких, как Чонгук. Тэхён ступил на последнюю ступеньку и, словно почувствовав этот жгучий взгляд, поднял голову. Они смотрели друг на друга.  В груди Чонгука будто фейерверки запустили, а лёгкие отказывались вдыхать. Эти стеклянные глаза смотрели прямо на него. Смотрели всего секунду. Всего одну бесконечную, растянутую в вечность секунду. А потом Тэхён отвернулся, шагнув в сторону, и толпа гостей сомкнулась вокруг него, как вода, скрывая от глаз, растворяя в себе. — Выпей воды, Чонгук, — рядом возник Хосок, держа стакан воды, но альфа даже не обернулся. — Ты побледнел.  Чонгук не слышал никого, вцепившись в перила лестницы и смотря туда, где только что был Тэхён. Туда, где всё ещё витал в воздухе его неуловимый, сводящий с ума, цветочный запах. Тем временем запоздавший Наим, поздоровавшись с Ахмедом, направился к Тэхёну и Чимину. Омеги тепло приветствовали старшего, завязав непринуждённую беседу. Их разговор длился довольно долго, пока к компании не присоединились Юнги с Джином. — В жизни не встречал омеги прекраснее тебя, Тахир, — Джин задержал взгляд на Тэхёне, и его губы растянулись в тёплой улыбке. Тэхён машинально зачесал прядь волос за ухо, чувствуя, как по щекам разливается лёгкий румянец. Подобные слова он слышал часто, но от этого они не теряли своей ценности. — Спасибо, — его голос звучал тише обычного, а в уголках губ играла смущённая улыбка. — Юнги, как самочувствие? — Наим, даже будучи на празднике, не мог отключить врачебный режим. После выписки пациента, он буквально опекал его ежедневными звонками. — Гораздо лучше, благодаря вам. — Рад это слышать. — Кстати, о самочувствии, — Чимин вдруг подался вперёд, сверкнув глазами. — Раз уж мы теперь будем видеться чаще, давайте обменяемся номерами? — Хорошая идея, — согласился Джин.  И через минуту они уже обменялись номерами, а потом в мессенджере у каждого загорелся новый групповой чат, созданный Чимином: «Омеги в законе».  Джин фыркнул, разглядывая экран: — Серьёзно? «В законе»? — А что? — Чимин сложил руки на груди с видом оскорблённой невинности. — Красиво же. Юнги тихо хмыкнул, пряча улыбку в ладони. Ему определённо нравилась эта компания — здесь было легко, без надменных взглядов и оценивающих улыбок.  Тэхён, до этого молча наблюдавший за представлением с улыбкой, наконец подал голос: — Чимин, ты невыносим. — Знаю, — Чимин довольно откинулся назад. Юнги, всё ещё пряча улыбку, поднял телефон: — А можно я добавлю стикеры? У меня там котики. — Котики? — Чимин оживился. — Ты мне нравишься всё больше. Тэхён только покачал головой, но в его глазах плескалась тёплая нежность к другу.  Беседа плавно перетекла в более непринуждённое русло. Джин и Юнги с искренним интересом узнавали Тэхёна и Чимина ближе. Особенное впечатление производил Тахир — его врождённая скромность, сдержанность и та деликатная застенчивость, что так контрастировала с роскошью вокруг. Не зря Ахмед мог гордиться воспитанием внука. — Кажется, вся компания в сборе. Чонгук стоял чуть позади, и вид у него был такой, будто он случайно проходил мимо. Джин первым поднял глаза. Встретился взглядом с Чонгуком, и на его губах расцвела улыбка.  Юнги, почувствовав эту перемену в воздухе, мягко коснулся локтя Джина. Тот едва заметно кивнул. — Чимин, — Джин вдруг оживился, будто вспомнил о чём-то важном, — ты говорил, там, у фонтана, какие-то невероятные сладости подают? Покажешь? Чимин моргнул, а потом до него дошло, что от него хочет Джин. — А, да! — он с энтузиазмом хлопнул в ладоши. — Там такое! Вы просто обязаны это попробовать. Пойдемте.  Он схватил Юнги и Джина за руки и двинулись к выходу на задний двор.  Рука Тахира метнулась вперёд и вцепилась в запястье Чимина. — Не уходи, — выдохнул он одними губами.  Чимин мягко, но решительно высвободил руку. — Ты справишься, — прошептал друг и подмигнул, разворачиваясь и, догоняя Джина с Юнги.  Наим, всё это время молча наблюдавший за всеми, шагнул вперёд к Чонгуку. — Чон Чонгук, — ровно и ласково пролепетал.  Чонгук вопросительно приподнял бровь. Наим мило улыбнулся. — Если вы позволите себе хоть что-то непристойное в сторону моего Тахира, — и его улыбка стала ещё шире, — я уничтожу вас. Обещаю. Чонгук замер с открытым ртом. Наим по-дружески похлопал его по плечу и, развернувшись, неторопливо направился в ту сторону, где скрылись омеги. Тэхён остался один. В двух шагах от пропасти по имени Чон Чонгук. Чонгук смотрел на Тахира так, будто тот был миражом. А Тахир же смотрел куда угодно, только не в глаза напротив. Потому что знал, если встретиться взглядом, то пропадёт. Растворится. Потеряет себя в этом альфе, который умудрялся бесить, восхищать и пугать одновременно. — Салам, — выдохнул Чонгук. Тэхён наконец посмотрел в его глаза. — С-салам, — ответил тихо и почти неслышно. Чонгук смотрел на него и не мог сдержать улыбку. Сводящий с ума цветочный запах Тахира окутал Чонгука плотным коконом, проник под кожу, в лёгкие, в самую кровь, вытесняя всю тьму, что была всегда внутри. И Чонгук вдруг почувствовал, как в груди распускается целый сад, дарящий такой покой, какого он не знал никогда в жизни. — Твоего отца действительно уважают, — хрипловато выдавил Чонгук, заводя руки за спину, лишь бы не выдать, как дрожат пальцы. — Раз столько людей собралось. Он сцепил их в замок — так будет надёжнее. — Да… — Тэхён опустил взгляд, грустно улыбаясь. — Без папы всё… не то. Говорить о папе больно, но с Чонгуком слова давались чуть легче. Как будто с каждым признанием дышать становилось свободнее. — Он бы гордился тобой, Тахир.  Чонгук шагнул чуть ближе и Тэхён не отшатнулся. Это уже было победой. — Думаешь?  — Уверен.  И Тахир искренне улыбнулся, заставляя Чонгука расслабиться.  — Я своего папу редко вижу. Он уехал в Корею с отцом. — продолжил Чонгук тише. — Иногда кажется, что с ним часть дома уехала. И без неё как-то холодно.  Тэхён поднял глаза. Альфа перед ним говорил о таких простых и таких понятных вещах. О доме. О тоске. О папе. — Вы с ним близки? — Ближе некуда, — Чонгук усмехнулся. — Он единственный, кто может послать меня куда подальше так, что я ещё и спасибо скажу. Тэхён не сдержал короткого смешка и тут же прикрыл рот ладонью, смутившись собственной несдержанности. — Прости… — Не извиняйся, — выдохнул Чонгук. — Твой смех, как музыка. Я бы слушал вечность. Повисла тягучая и сладкая тишина, от которой волоски на руках встают дыбом. — Чон Чонгук, — Тэхён произнёс его имя так осторожно, будто пробовал на вкус, — ты всегда такой… прямой? — С тобой — да, — Чонгук не отводил взгляда. — Ты просто смотришь на меня этими своими глазами, и вся серьезность летит к чёрту.  — Вот как?  — И, когда я тебя не вижу несколько дней, у меня внутри будто дыра образуется. Прямо здесь, — он коснулся рукой груди. — И болит так, что хоть вой. — Чонгук… — Я серьёзно, — Чонгук шагнул ещё ближе. Между ними оставалось не больше метра — опасное расстояние, пренебрегающее всеми правилами приличия. — Ты, наверное, думаешь, что я шучу? Или пытаюсь подкатить? Нет, Тахир. Я правда схожу с ума. — Так сходи к врачу, — улыбнулся омега, тихо выдыхая.  — Ты же врач, — Чонгук сделал последний шаг к нему. — Ты можешь меня вылечить? — Я… я ещё студент, — выдохнул Тэхён, не в силах отвести взгляда от глаз альфы. — Я все ещё учусь.  — Тахир. Голос Чонгука был таким теплым и ласковым.  — Исцели моё сердце. Тоскующее по твоим голубым глазам. У Тэхёна перехватило дыхание и он смотрел на этого невозможного, невероятного альфу, который умудрялся быть одновременно дерзким и нежным, настойчивым и робким, пугающим и таким родным, что хотелось плакать. — Ты… невозможен. — Знаю, — Чонгук улыбнулся. — Но ты же меня уже не прогонишь? — А если прогоню? — Буду приходить каждый день и сидеть под дверями твоей больницы, пока не сжалишься. — Это называется сталкеринг. — Это называется любовь. Щёки омеги пылали, кончики ушей горели, и он чувствовал себя полностью, тотально, безнадёжно разоблачённым. — Все слишком быстро, Чонгук. — Время, Тахир, — Чонгук чуть склонил голову, разглядывая его так, будто видел впервые и одновременно знал всю жизнь. — Я не хочу тратить его на глупые правила. Я хочу тратить его на тебя. Каждый человек в этой жизни делает выбор. Снова и снова. С кем быть, кого любить, кому отдать своё сердце, даже когда его просят оставить себе. Тэхён ещё не знал, что выбор уже сделан. Не им — Чонгуком. И, кажется, собственным сердцем, которое билось так громко, что заглушало все доводы разума. Чонгук хотел спросить, можно ли будет увидеть Тэхёна завтра, но атмосфера внезапно изменилась, когда к паре подошёл Самин, папа Мустафы, в сопровождении трёх взрослых омег. — А вот и он, мой прекрасный Тахир! — рука Самина собственнически легла на плечо омеги, притягивая того ближе. — Познакомься, это твои будущие родственники — мои двоюродные братья. Чонгук смотрел, как трое взрослых омег выплывают из-за спины Самина. Их взгляды ползали по Тэхёну.  — Ас-саляму алейкум, очень рад знакомству, — склонил голову Тэхён.  — Боже, какой ангел! — воскликнул один из омег, прижимая руки к груди. — Самин, тебе невероятно повезло! Такая редкостная красота! — Ах, если бы мой сын был чуть старше, я бы сам за него поборолся, — подхватил второй, и они дружно рассмеялись мерзким и довольным смехом.  — И фигура! А какая осанка! Благородная кровь всегда видна, — третий омега обошёл Тэхёна полукругом, разглядывая его со всех сторон. — Мустафа — счастливчик. Такое сокровище заполучить… Тэхён стоял неподвижно, поджимая губы, а глаза были опущены и он был так прекрасен в этой своей застывшей покорности, что у Чонгука внутри всё перевернулось от ярости. Они говорили о живом человеке. О Тэхёне, который только что признавался ему, как скучает по папе, который краснел от его комплиментов, у которого внутри был целый мир, океан чувств, боли и надежд. Они говорили о нём как о вещи, которую можно купить или продать.  Чонгук чувствовал, как пульс начинает биться где-то в висках и, как кулаки сжимаются сами собой.  — Простите. Никто на него не обращал внимания. Никто его даже не слышал.  — Простите! — повторил Чонгук чуть громче. — Я, кажется, ослышался. Вы сейчас что, аукцион устраиваете? Самин моргнул, непонимающе глядя на альфу. — Простите? — Аукцион, — Чонгук шагнул вперёд. — Торги. Вы тут цену набиваете? Прикидываете, сколько лот потянет? — Послушайте, молодой человек… — начал Самин, багровея. — Нет, это вы послушайте, — Чонгук оборвал его на полуслове. Он уже не контролировал себя. Ярость кипела в нём, застилая глаза красной пеленой. — Вы кто вообще такие, чтобы вот так стоять и обсуждать человека, как кусок мяса на рынке? — Как вы смеете?! — один из омег возмущённо всплеснул руками. — Я смею, — Чонгук обвёл их взглядом, полным презрения, — потому что вы ведёте себя как скоты. Вы его видите? Вы хоть раз спросили, что он чувствует? — Это не ваше дело! — взвизгнул Самин. — Не моё? — Чонгук зло рассмеялся. — Вы ворвались в наш разговор, как стая шакалов и начали торги устраивать. Так что это дело теперь — моё. Тэхён стоял, не поднимая глаз. Он даже не мог встать на чью-либо сторону.  — Тогда скажи, — вдруг обратился Чонгук прямо к нему, — сколько ты стоишь? — Что? — выдохнул Тахир, наконец поднимая глаза. — Сколько. Ты. Стоишь, — по слогам повторил альфа. — Раз уж они так расхваливают твой товарный вид, может, и цену назовёшь? Чтобы мы все знали. Вокруг пробежал шёпот. Кто-то ахнул. Кто-то прикрыл рот рукой. Самин стоял багровый, раздуваясь от негодования, как индюк. — Что вы себе позволяете?! — заверещал он. — Да я… да вы… да кто вы вообще такой, чтобы… — Я тот, кому плевать на ваши правила, — отрезал Чонгук, даже не взглянув в его сторону. Все его внимание было приковано к Тэхёну. К этому омеге, который смотрел на него сейчас с таким выражением, будто Чонгук только что забил гвоздь ему в сердце. — Как ты не понимаешь… — голос Чонгука сорвался на хрип, когда обратился к Тахиру, — …что им важна только твоя внешность? Красивое лицо — продано, некрасивое — кому ты такой нужен? Тэхён смотрел на него. Слушал. И с каждым словом внутри него что-то умирало. Чонгук защищал его. Чонгук злился на этих людей. Чонгук пытался достучаться до них, объяснить, что он — человек. Но эти слова были такими жестокими. — Для тебя тоже? — спросил Тэхён. — Что? — застыл Чонгук.  — Для тебя тоже важна моя внешность, — омега поднял глаза. — Будь моё лицо другим… ты бы даже не взглянул в мою сторону.  Каждое слово разлеталось по залу, расходясь кругами, навсегда меняя что-то между ними. — Ты сейчас кричишь на них, — Тэхён кивнул в сторону оцепеневших омег, — говоришь, что они видят только оболочку. А сам? Сам-то ты чем отличаешься? Чонгук стоял, вцепившись в себя, чтобы не сорваться. Он хотел объяснить, что для него Тэхён — это не лицо и не тело. Что он полюбил его глаза не за цвет, а за то, как они смотрят. Что он с ума сходит по его голосу не за тембр, а за то, какие слова тот говорит. Но вместо этого из горла вырвалось только: — Будь для меня важен только твой облик, я бы доверился инстинктам альфы, а не любезничал с тобой. Тэхён резко прикрыл рот ладонью. Глаза наполнились слезами, которые он отчаянно пытался сдержать. Даже Мустафа своими оскорблениями не ранил так глубоко. Вокруг стояли те самые люди, для которых он всегда был лишь редкостным экземпляром. Красивой картинкой. Дорогой игрушкой. И теперь, похоже, Чонгук оказался одним из них. Просто он умел притворяться лучше остальных. Тэхён медленно выдохнул, опустил руку и выпрямил спину, переводя взгляд на Чонгука, и смотря уже совсем пустыми глазами.  — Спасибо, — сказал он тихо. — За честность. И, развернувшись пошел прочь, сквозь расступившуюся толпу и сквозь эту чудовищную роскошь от человека, который только что разбил ему сердце, даже не заметив этого. Чонгук смотрел ему вслед. И чувствовал, как рушится его мир, который только начал обретать смысл. Он резко развернулся и стремительно покинул особняк.  Альфа не смел оборачиваться, потому что знал, если встретится взглядом с Тэхёном, то он сломается. Рухнет на колени прямо посреди этой роскошной, чужой и пропитанной фальшью жизни. На улице достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет, вынул одну, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся.  Дым закрутился ядовитым кольцом в прохладном ночном воздухе. Чонгук запрокинул голову, глядя на бесконечное звёздное небо, и поймал себя на том, что пытается уловить в ветре хоть след цветочного запаха, что преследовал его неотступно весь этот месяц. Но ветер молчал. Или просто не хотел добивать и без того разорванное в клочья сердце. «Какой же я лицемер», — пронеслось в голове. Он, клявшийся защищать Тэхёна от всех, сам нанес самую болезненную рану. — Чонгук? Голос Сокджина прозвучал тихо. Джин умел появляться бесшумно.  — Что случилось? Чонгук лишь затянулся глубже, чувствуя, как никотин смешивается с кровью, пытаясь успокоить то, что успокоению не поддавалось. А потом двери особняка распахнулись снова и альфа увидел, как оттуда выходит Мустафа вместе с Тахиром, и Чонгук даже с этого места видел, как дрожат его плечи. — Мне не нужно говорить тебе держаться подальше от Тахира, — рука омеги тяжело легла на плечо друга. — Ты и сам знаешь, что правильно. Но что бы ты ни решил — я с тобой. Губы Чонгука искривились в подобии улыбки. — Спасибо, Джин, — произнёс тихо. — Ты можешь ехать домой, мы с Хосоком и остальными тоже скоро приедем. Сокджин задержал на нём взгляд, словно пытался заглянуть в душу и убедиться, что друг не наделает глупостей. Потом кивнул и направился к машине. Ещё через минуту она растворилась в ночи, унося с собой единственного человека, который сейчас мог бы… да что там. Никто не мог бы. Чонгук остался один. Он стоял у подножия лестницы, докуривая сигарету, и смотрел, как Мустафа подводит Тэхёна к Гелендвагену. Как открывает перед ним дверцу. Как Тэхён садится внутрь, даже не взглянув в его сторону. Чон уже хотел раздавить окурок и уйти туда, где можно напиться и провалиться в чёрную яму беспамятства, но вдруг увидел, как Мустафа, закрыв дверцу перед Тэхёном, резко развернулся и направился прямо к нему. И Чонгук выпрямился. — Чон Чонгук, — процедил Валид. — Я вижу, ты решил сегодня хорошо повеселиться. Чонгук молча выпустил струйку дыма в сторону, будто ему вообще всё равно. — Слушай сюда, — Мустафа шагнул ближе, понижая голос до опасного шёпота. — Я тебя предупреждаю в последний раз: держись подальше от него! Чонгук раздавил окурок о край урны, выпрямился во весь рост и оказалось, что он всё-таки чуть выше Мустафы. — Послушай меня, — голос Чона звучал лениво. — Ты можешь сколько угодно угрожать мне, но если ты думаешь, что я так просто исчезну, то ты просто не понимаешь, с кем связался.  — Ты на проблемы нарываешься, — Мустафа схватил Чонгука за лацканы пиджака.  — Я, тот, кто не отступает просто так. И если Тахир — то, ради чего стоит драться, — он чуть наклонил голову, с усмешкой разглядывая Мустафу, — то готовься. Это будет долгая война. — Ты пожалеешь, — выдохнул Мустафа и выпустил Чонгука, чуть отталкивая от себя. — Посмотрим, — улыбнулся Чонгук, поправляя пиджак.  Мустафа развернулся и направился к машине. Сел за руль. Захлопнул дверцу. Гелендваген тронулся с места и поплыл в ночь, унося с собой то, ради чего Чонгук хотел жить. Альфа стоял неподвижно, пока красные огни не скрылись за поворотом. А потом он позволил себе выдохнуть. Чонгук сел в свой Урус и завел двигатель, нажимая на газ сильнее, и машина дёрнулась, будто тоже была не в себе. Он отъехал на несколько метров от особняка и резко опустил стекло, будто это могло помочь. Галстук вдруг стал удавкой. Чонгук ослабил его и дёрнул воротник рубашки, открывая шею ночному воздуху. Стало легче? Нет. Легче не становилось.  На панели загорелся экран телефона. Альфа схватил его и набрал нужный ему сейчас номер.  — Аксель, — заговорил он, когда на звонок ответили. — Жду тебя через полчаса у себя. Пришлю машину. Отбой. Он не помнил, как выехал на пустынную трассу. Как давил на газ, заставляя мотор реветь всё громче.  Только скорость и ветер, бьющий в лицо, рвущий волосы, мог спасти от безумия. Машина растворилась в ночи, унося с собой разбитое сердце альфы, который только что понял, что любовь — это не когда красиво. Любовь — это когда больно. Так больно, что хочется выть на луну. Но он не будет выть. Он будет ждать. И бороться.

☽☽☽

Аксель никогда не видел Чонгука таким.  Он видел его и то однажды, только раз.  Он тогда получил хорошие деньги и даже не надеялся, что этот альфа когда-нибудь вспомнит о его существовании. Но сегодня вспомнил. Позвал. Аксель ожидал увидеть разобранную постель, бутылку шампанского, нетерпеливого альфу в халате. Но не ожидал увидеть альфу, сидящего на полу у дивана, в темноте. Ноги были вытянуты, спина сгорблена, голова опущена и в правой руке держал наполовину пустую бутылку дорогого коньяка «Хеннесси Паради».  Чонгук смотрел в одну точку перед собой и он был сломлен.  Аксель медленно опустился рядом, забирая у альфы бутылку.  — Чонгук? — позвал он тихо.  Чонгук вздрогнул и медленно повернул голову к омеге.  Глаза его были затуманенны алкоголем и красные от напряжения, но главное в том, что в самой глубине этих глаз, стояли слёзы. — Аксель, — выдохнул Чонгук, и голос его прозвучал так, будто он только что научился говорить. — Я здесь, — тихо ответил Аксель. — Ты позвал — и я пришёл. — Я… — голос сорвался. Чонгук сглотнул, провёл свободной рукой по лицу. — Я сильно расстроил того… кого так отчаянно пытался спасти от монстров. Аксель нахмурился, ничего не понимая и поставил бутылку на пол рядом, чуть ближе пододвигаясь к альфе. — О ком ты говоришь, Чонгук? — спросил он шёпотом. — Кого ты пытался спасти? Чонгук горько усмехнулся. — О сыне шейха, — глядя куда-то в стену. Или сквозь неё. — О Тахире. Омега просто молча слушал, смотря в прекрасное лицо альфы, улавливая кристальные слезы, переливающиеся в лунном свете, льющимся из окон.  — Он просто, — каждое слово Чонгуку давалось с трудом. — Просто взял и ворвался прямо сюда.  Он коснулся рукой груди, сердца.  — И теперь сидит там, греет внутри, как солнце, которое в этой чёртовой пустыне сжигает всё дотла, но ему почему-то хочется подставлять лицо и улыбаться. Он откинул голову назад, прислоняясь затылком к дивану и закрыл глаза.  Аксель сидел рядом и смотрел на него, впитывая в себя всю боль альфы, хотя не имел на это никакого права. Он был просто красивой куклой на одну ночь, которому заплатили за то, чтобы он приехал и сделал свою работу. Но сейчас, глядя на этого раздавленного альфу, Аксель забыл о деньгах. — Расскажи мне, — тихо попросил омега. — Расскажи о нём. Чонгук открыл глаза, в которых все еще стояли слезы.  — Он… он не такой, как все, — начал Чонгук, и голос его неожиданно стал мягче. — Понимаешь, в этом чёртовом мире, где все только и делают, что смотрят на тебя оценивающе, он смотрит иначе. Аксель молча кивнул, боясь испортить момент.  — У него голубые глаза, — Чонгук запнулся, подбирая слова. — Такие, знаешь? Как будто в самую жару смотришь на айсберг и не можешь оторваться. Но внутри них — тепло. Столько тепла, что я просто тонул каждый раз, когда он на меня смотрел. Он провёл рукой по лицу.  — Он скромный до невозможности. Краснеет от каждого комплимента, прячет глаза, молчит.  Альфа начал говорить уже громче и увереннее. Кажется, алкоголь уже заполнил его всего.  — Я хотел защитить его, а в итоге сам его и ранил, больнее всех. Аксель молчал. Что тут можно было сказать? Он не знал. — А потом, — продолжил Чонгук, и голос его стал тише, — потом он посмотрел на меня этими своими глазами. Он с силой ударил кулаком по полу. — Он решил, что для меня он — просто красивое лицо, которое можно трахнуть и выбросить! Аксель перехватил его руку, сжатую в кулак, прежде чем Чонгук успел ударить снова. — Тише, — сказал он мягко. — Тише. Ты себе сделаешь больно. — Мне уже больно, — выдохнул Чонгук, смотря на омегу своими омутами, из которых уже потекли слезы. — Мне так больно, что я дышать не могу. Я вижу его везде. — Ты любишь его?  — Люблю.  Он посмотрел в окно, где за огнями города угадывалась бескрайняя ночь. — Я хочу жить там, где есть он. Где есть его глаза, улыбка и запах. Я хочу просто быть рядом, даже если он никогда не станет моим. Я хочу знать, что он дышит, и, что он счастлив.  Аксель не мог ничего говорить и думал о том, что любовь — это действительно страшно. — Ты справишься, — сказал он наконец. — Ты сильный. Чонгук горько усмехнулся. — Сильный? Я сейчас размазня. Сижу на полу, пьяный в хлам, и плачу.  — Ты хороший, Чонгук.  Чонгук горько усмехнулся и потянулся к бутылке, но Аксель перехватил его руку. — Хватит на сегодня. — Командуешь? — Забочусь. Чонгук смотрел на него несколько секунд, а потом вдруг расслабился, прикрыв глаза.  — Знаешь, что самое смешное? — пробормотал он, уже почти проваливаясь в сон. — Я думал, что умею любить. А оказалось — не умел вообще. До него. А потом просто провалился в сон.  Аксель сидел рядом, глядя на спящего альфу, и чувствовал, как внутри разрастается какое-то тёплое чувство, которому он не мог найти названия. Потом он осторожно встал, нашёл в спальне плед и укрыл Чонгука прямо на полу. Подложил подушку под голову. Убрал бутылку подальше. Достал телефон, чтобы вызвать такси и уехать. В конце концов, его работа здесь была закончена, даже не начавшись. Аксель уедет под утро, так и не взяв денег. Оставит спящего Чонгука наедине с его снами — пусть даже в этих снах сейчас не будет места ни для кого, кроме голубоглазого омеги с печальной улыбкой. Чонгук проспит несколько часов, а когда проснётся, солнце уже будет стоять высоко. Он встанет, примет ледяной душ, выпьет чёрный кофе и пойдёт искать способ всё исправить. Потому что он — Чонгук. Потому что любит. А любовь, как известно, сильнее всего, что есть на свете и она просто не умеет проигрывать.  И солнце обязательно взойдет.  Даже с Востока.