Солнце с Востока

«Ya’aburnee».

— Для некоторых лучше умереть, чем расстаться с любимым человеком. 

☽☽☽

Он вырос без отцовской любви, хотя, конечно, знал, какой она должна быть, но её попросту не существовало в его вселенной, и всю свою жизнь он отчаянно пытался дать младшему брату то, чего сам никогда не имел, будто надеясь, что если Джалил будет согрет, то и в его собственной груди когда-нибудь перестанет выть этот ледяной ветер одиночества. Мустафа не признавал родного отца, который просто собрал вещи однажды утром и ушёл к другому омеге, оставив после себя лишь дыру в груди девятилетнего Джалила, который научился ждать у закрытой двери по выходным. Он всё тянулся к нему. Каждую пятницу садился в автобус, ехал через полгорода, чтобы просидеть несколько часов на диване в чужом доме, глядя на отца, который давно перестал быть отцом и превратился в чужого мужчину с равнодушными глазами. Сначала Мустафа не запрещал, смотрел на брата, продолжая успокаивать себя, говоря себе, что он ещё маленький, вырастет — сам поймёт, что предательство не имеет срока давности, любовь не возвращается к тем, кто однажды её предал. Но Джалил не хотел понимать, продолжая ездить и надеяться, пока однажды Мустафе не пришлось запретить и стать чудовищем, которое отнимает последнюю надежду. Ведь иногда надежда — это яд, который убивает медленно, но убивает обязательно. Упрямый мальчишка ночами тайком сбегал из дома, пробирался к заднему ходу, перелезал через забор и бежал на автобусную остановку, снова и снова возвращаясь к отцу, будто пытаясь доказать самому себе, что любовь существует, её можно заслужить, а если быть достаточно хорошим и послушным — тебя не бросят. Прошли годы, а Мустафа так и не сумел запереть брата, отнять у него эту детскую веру в то, что отец однажды оглянется. Не смог защитить его от этого жестокого мира, который снова и снова доказывал Джалилу, что он недостаточно хорош, потому его и не выбирают. И каждый раз, глядя, как брат возвращается домой с опухшими от слёз глазами, Мустафа чувствовал, как внутри него умирает та часть, которая ещё верила, что можно вырасти другим, не таким, как тот, кто их бросил. Он отдал бы всё, лишь бы Джалил не знал этой боли. Не задумываясь отдал бы жизнь и просто шагнул бы в пропасть, если бы это могло спасти брата от очередного разочарования. А теперь рядом был Тахир. Омега, от которого альфа зависел, как от воздуха, потому что не дышал иначе, лёгкие отказывались работать, если рядом не витал этот сводящий с ума цветочный аромат, а сердце пропускало удары каждый раз, когда голубые глаза смотрели сквозь него, не желая замечать. Мустафа был страшным собственником, и он это знал, ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать с той тёмной тягой, что просыпалась в нём всякий раз, когда Тахир улыбался кому-то другому. Но разве он мог запретить Тахиру видеться с Чонгуком? Разве имел право запереть его за решеткой, когда сам всю жизнь пытался вытащить брата из точно такой же? Уберечь от подлых людей, кто смотрит на омегу как на награду в бесконечной игре альф. Разве не этого он хотел больше всего на свете? Тэхён оказался таким же упрямцем, как Джалил. Делал, что хотел, шёл туда, куда тянуло сердце, не слушая никого, не замечая расставленных сетей, а потом кусал локти, когда оказывался в очередной ловушке. А Мустафа смотрел на это, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость, которую он испытывал только дважды в жизни. Когда отец уходил, не обернувшись, и когда брат возвращался с разбитым сердцем. Но он не имел права переступать границы, ведь Тахир не его муж, не его собственность, как бы отчаянно он ни хотел сделать этого омегу своим. У него был отец, и за шейха Хусейна Мустафа решать не мог — перед этим камнем даже его воля разбивалась вдребезги. Оставалось только терпеть его выходки, сжимая кулаки, и ждать, когда же наконец наступит то «скоро», которое дядя обещал уже так давно. Хотя теперь это слово превратилось в издевательство. Единственное утешение, за которое он цеплялся в самые тёмные ночи — скоро они поженятся. Скоро этот омега будет принадлежать ему по праву, и тогда ни Чонгук, ни отец, ни сам Тахир не посмеют встать между ними. Скоро он сможет защищать его открыто, не прячась за спиной дяди, и не играя в эти унизительные игры в терпение. Альфа поклялся себе тогда же, в ту минуту, когда увидел Тахира ещё ребёнком с огромными, голубыми, полными доверия глазами, что он никогда, ни за что не загонит Тахира в клетку. Слишком любит, чтобы причинять боль. Хотя уже причинил. Каждый раз, когда поднимал руку, когда срывался на крик, когда позволял тьме внутри брать верх — причинял боль. Тэхён сжимался, прятал глаза, и в эти моменты Мустафа ненавидел себя так сильно, что хотелось вырвать сердце голыми руками. Омега был разбит собственным братом. Тем, кто должен был любить и защищать, но вместо этого превратил жизнь в бесконечное наказание за грехи, которых Тэхён не совершал. И иногда Мустафе казалось, что он просто продолжает то, что начал Хусейн, просто другими способами, но с тем же результатом. Чёрный костюм сидел на нём идеально. Он вошёл в дом и безошибочно направился в гостиную, мигом улыбаясь, когда увидел Тахира, сидящего на диване, уткнувшись в книгу. Альфа бесшумно подошёл сзади, положил руки на хрупкие плечи, слегка сжимая, заставляя Тэхёна вздрогнуть и резко обернуться, встречаясь с темным взглядом напротив.  — Даже не поздороваешься? — усмехнулся Мустафа и сел рядом, откидываясь на спинку дивана, стараясь казаться спокойным. Он всегда старался казаться спокойным рядом с Тахиром. И всегда проигрывал эту битву сам с собой. — Мы видимся каждую секунду, — перелистнул страницу омега, даже не глядя на него, демонстрируя такое равнодушие, что Мустафе захотелось схватить его за подбородок, развернуть к себе, заставить смотреть прямо в глаза. Но остановил себя. — Какой смысл? — Что читаешь? — наклонился к нему альфа, пытаясь разглядеть обложку, вдохнуть этот пьянящий аромат роз, который, казалось, сочился из каждой поры этого невероятного создания, заполняя лёгкие, туманя рассудок, лишая воли. — Ты не поймёшь. — Объясни, — усмехнулся, выпрямляясь. — Я попробую. — Преждевременные роды. — отрезал Тэхён и, захлопнув книгу, встал, вонзая в альфу свой острый взгляд. — Теперь доволен? — Очень интересно, — снова усмехнулся Мустафа, хотя внутри всё горело от желания схватить его, прижать к себе, заставить замолчать и понять, что всё, что он делает — делает ради него. Ради того, чтобы эти голубые глаза никогда не знали боли. Даже если эта боль исходит от него самого. — Зачем приехал? — спросил омега, закатив глаза. — Я должен учиться. У меня нет времени.  — Хочу кое-что показать. — вскочив с дивана, альфа схватил его за руку и потянул к выходу.  Тахир выдернулся и стоял посреди гостиной, сжимая кулаки, в глазах бушевала буря противоречивых чувств, что Мустафа на мгновение растерялся. Он никогда не поймёт этого альфу. И Мустафа знал это. Но ничего не мог изменить. Да и не давал понять себя. Каждый раз, когда Тахир думал, что разгадал его, альфа оказывался на шаг впереди, оставляя после себя только боль. И омега поклялся себе в ту ночь, когда впервые увидел Чонгука, что не позволит этому монстру забрать его душу. Его сердце спряталось так глубоко, что, казалось, уже принадлежало другому. Хотя тот человек лишь ранил его в один душный вечер своими словами и вопросом, который до сих пор отдавался эхом глубоко внутри. «Сколько я стою?» — думал Тахир в те бессонные ночи, когда мысли возвращались к одному и тому же моменту, темным, глубоким глазам, обещавшим защиту и принёсшим только боль. — «Сколько стоит моя любовь?» Он был уверен, что бесценен. Что никакие деньги этого мира не смогут измерить то, что он готов отдать тому, кто действительно заслужит. Но слова Чонгука прожгли в этой уверенности такую дыру, что теперь сквозь неё дул ледяной ветер сомнений. Теперь же Тахир всё чаще ловил себя на мысли, что вдруг он действительно просто красивая оболочка? Вдруг за ней ничего нет? — Не упрямься, Тахир, — голос Мустафы выдернул его из мыслей. — Ты же знаешь, если не захочешь — заставлю. Альфа выглядел уставшим от борьбы за право просто быть рядом. А Тэхён, сам не понимая почему, глухо вздохнув, опустил голову в знак покорности, чувствуя, как внутри всё обрывается от этого поражения. Мустафа усмехнулся и вывел его к машине, бережно придерживая за локоть.  Они поехали в тот район, где родился Мустафа. Это место было связанно с сотнями воспоминаний. Когда-то они играли здесь, когда были совсем детьми, не знающими, что такое ненависть и одержимость, бегали по пыльным улицам, прятались в тени пальм. Мустафа, тогда ещё просто старший брат, ловил маленького Тахира в охапку и кружил, пока тот не начинал смеяться.  Рядом расстилалась бескрайняя и величественная пустыня. В детстве Тэхён любил приходить сюда на закате, садиться на горячий песок и смотреть, как огромное солнце медленно тонет в золотистой дымке, окрашивая небо в волшебные оттенки. А Мустафа стоял чуть поодаль и молча наблюдал за этим прекрасным лицом, лишь бы в этих глазах, которые он любил больше жизни, никогда не было того страха, что появлялся в них теперь от одного только его присутствия. Теперь в глазах Тахира отражалось только солнце. Когда он поднял лицо к уже клонящемуся к горизонту светилу, в этих глубоких озёрах зажглись золотые искры, делая его почти нереальным. Он одними губами шептал в небо всё, что наболело, но Мустафа читал каждое слово по дрожащим губам. Тахир просил забрать его из этой жизни, из этого плена. Унести в те края, где нет ни отца, ни Мустафы, ни Чонгука с его жестокими вопросами. Где можно просто быть, дышать и жить. Но его не слышали.

☽☽☽

Когда Тахир вышел из машины, перед ним раскинулся большой сарай из белого камня, разделённый на стойла, над каждой дверью которого красовались таблички с выгравированными на арабском именами. Ветер гнал по земле сухую пыль, которая шелестела под ногами, тихо шепча. Ночной ветер окутал омегу с головой, пробираясь под легкую рубашку, заставляя кожу покрыться мурашками.  Взгляд скользнул по табличкам, пока не наткнулся на одну надпись, заставляя тут же улыбнуться.  «Хайат». Это же был не просто сарай, а тот самый верблюжатник, куда Мустафа когда-то, много лет назад, привёл маленького омегу, и подарил ему не просто животное — друга, чьи огромные глаза смотрели на него с такой любовью, что мир вокруг перестал быть таким уж враждебным. Рука сама потянулась к табличке с именем, чувствуя тепло тех времен.  — Хайат, — прошептал одними губами, не переставая улыбаться. Хайат — верблюдица, подаренная Мустафой на день рождения Тахира, когда ему исполнилось восемнадцать. Он полюбил её сразу, с первого прикосновения к её тёплой, бархатистой шее. В ней была невероятная мудрость и нежность, будто прибыла из другого мира, чтобы научить его тому, чему люди не могли. Она не была похожа на других. Была такой же тихой, беззащитной и в то же время невероятно сильной. И Хайат, в свою очередь, с первого же дня безошибочно потянулась к этому маленькому, забитому омеге с печальными глазами, признав в нём родственную душу.  Четыре долгих года прошло с тех пор, как Хайат вошла в его жизнь. Раньше Тахир навещал её чуть ли не каждую неделю, сидя с ней часами, рассказывая обо всем на свете. Но потом взрослая жизнь затянула его в свой водоворот, и визиты становились всё реже, пока не прекратились вовсе. Он забыл о ней. Забросил единственное существо, которое любило его просто так. И теперь, глядя на знакомые стойла, вдыхая этот родной, почти забытый запах, он чувствовал, как внутри поднимается огромная волна стыда, смешанного с такой невыносимой нежностью, что глаза защипало от слёз. Но в голове крутились вопросы. Зачем? Зачем Мустафа привёз его сюда? Всю дорогу, пока машина ехала по ночным улицам, Тахир ждал подвоха, готовясь к очередному наказанию и боли. Он привык, что за каждым, даже самым незначительным, поступком альфы кроется что-то, что должно причинить ему страдание. Эта поездка — ловушка? Очередной способ разбередить старые раны, чтобы потом нанести новый удар? Внезапно теплые и тяжелые руки Мустафы опустились на его плечи, заставляя дрожь пробежаться по всему телу. — Тахир, может, зайдём? — чуть подтолкнул его вперёд, в сторону знакомой двери. — Хайат уже заждалась тебя. У неё для тебя сюрприз. Сюрприз? От Хайат? Кивнув, не в силах вымолвить ни слова, омега шагнул вперёд. Дверь в стойло жалобно скрипнула, когда ее толкнули. Запах сена и верблюжьего молока окутал их с головой. Тэхён вдруг растворился в этом родном запахе, забыв на миг обо всех своих страхах. Хайат, услышав знакомые шаги, вздрогнула, уши настороженно дёрнулись, а потом, узнав его, резво вскочила и, издав низкие, полные радости звуки, шагнула к нему. Омега, не сдержавшись, просто бросился к ней, забыв обо всём на свете, обнял её за шею, уткнувшись лицом в тёплую шерсть, и замер, чувствуя, как по щекам текут слёзы, смывающие всю ту грязь, что скопилась внутри за эти долгие месяцы разлуки. — Я так скучал, — прошептал. — Прости меня, Хайат, прости, что я забыл тебя, прости, что я… Не договорил, потому что в этот момент его взгляд, скользнув по стойлу, наткнулся на то, от чего сердце на миг остановилось, а потом забилось с большей силой. За спиной верблюдицы, на мягком, утоптанном сене, примятом тяжёлым телом, лежал крошечный, дрожащий комочек. Тэхён застыл, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть это видение. Затем, медленно опустился на корточки и протянул руку. Маленький верблюжонок, ещё не умеющий твёрдо стоять на своих меленьких, дрожащих ножках, потянулся к нему, утыкаясь влажным носом в его ладонь, заставляя Тэхёна рассыпаться в улыбке сквозь слёзы.  — Тахир, — раздался за спиной тихий голос Мустафы, а омега, не оборачиваясь, почувствовал, как тот подошёл ближе, вставая у него за спиной, — этой ночью зародилась ещё одна жизнь. Тахир протянул руку, кончиками пальцев, бережно касаясь бархатистой шёрстки на голове малыша. Он был теплым. Глаза вновь наполнились слезами, но теперь от стыда и боли. Как он мог? Как он мог так надолго забросить Хайат, не знать, что она ждала потомство, не быть рядом с ней в самый важный момент? — Я не достоин Хайат, — прошептал он, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Она сразу побежала ко мне, узнала меня, даже не забыла… А я? Я даже не вспоминал о ней. У неё уже малыш, а я… просто вычеркнул её из своей жизни. — Ну же, тихо, не плачь, — развернув его, альфа притянул к себе, большими пальцы осторожно стирая слёзы с щёк. — Ты был занят, Тахир. У тебя работа. Мы все понимаем. — улыбнулся, замолчав на секунду. — Хочешь дать ему имя? Тахир медленно отстранился. Этот монстр, который причинил ему столько боли, стоял сейчас перед ним и смотрел на него так, будто он был самым дорогим, что у него есть в этой жизни. Но потом моргнул, прогоняя наваждение, и встретился с ним взглядом. — Я… могу? — спросил неуверенно. — Конечно, — чуть улыбнулся альфа. — Хайат же твоя. И малыш теперь тоже твой. Вытерев лицо тыльной стороной ладони, Тахир снова повернулся к верблюжонку. Малыш, словно чувствуя, что речь идёт о нём, поднял голову и посмотрел на него огромными, бездонными глазами, в которых было только бесконечное доверие и любовь, которой омега был так отчаянно лишён всю свою жизнь. Протянув руку, снова погладил он малыша по голове, и тот, зажмурившись от удовольствия, доверчиво уткнулся мордочкой в его ладонь. А сердце Тэхёна, разбитое на тысячи осколков, вдруг начало собираться воедино. — Кальби, — прошептал он, и, наклонившись, поцеловал верблюжонка между глаз. — Моё сердце. — Почему Кальби? — Он вылечил моё сердце, — выпрямившись, ответил Тахир уверенно, продолжая гладить шерстку. — Родился сегодня, в ночь с четверга на пятницу, в самую благословенную ночь недели. Это подарок от Всевышнего. Кальби. Мустафа смотрел на этого омегу, сидящего посреди старого, пропахшего сеном стойла, с верблюжонком на руках и со слезами на глазах, вдруг понял, что не сможет его ни за что отпустить. Всевышний, в своей бесконечной мудрости, подарил Тахиру Кальби — маленькое чудо, способное исцелить его израненную душу. Но Мустафе Он подарил самого Тахира. Этого ангела с кристальными глазами и тёплым сердцем, которого он каждый день ломал и ранил, но который, несмотря ни на что, продолжал быть для него единственным светом в этом чёрном одиночестве. Но Тахир, продолжая чувствовать на себе этот неотрывный взгляд, думал в этот момент о другом. Он думал о том альфе с чайными глазами, пахнущем кориандром, который когда-то обещал защитить его от всех монстров мира. Теперь же он сидел на сене рядом с самым страшным из этих монстров, держал на руках маленькое чудо, подаренное судьбой, и с невыносимой тоской понимал, что того, кто стал его светом, и вопреки всему, успел полюбить, сейчас нет рядом.  Где ты, Чонгук? Пронеслась в голове мысль.  Но в реальности Чонгука здесь не было. Был только Мустафа, стоящий за его спиной, и маленький Кальби, доверчиво прижимающийся к его груди. — Ты вылечишь моё сердце, правда?

☽☽☽

Как долго Тахир сможет хранить свои чувства глубоко в душе, прежде чем они разорвут его изнутри? Сколько ещё выдержит, прежде чем сломается? Он сидел за столом на кухне, а взгляд упирался в одну точку, вспоминая тот вечер, чужие взгляды, слащавый голос Самина, расхваливающего его и Чонгука. Тэхён прижал ладонь к рёбрам, больно сжимающие сердце. Ему казалось, что слова Чонгука оставили физические раны, а если провести пальцами по груди, можно нащупать рваные края, где альфа вырезал кусок его души.  Он уже не помнил, когда в последний раз был искренне счастлив. Может быть, тогда, у фонтана? После того, как обернулся и встретился взглядом с незнакомцем с тёмными глазами? Или позже, когда этот незнакомец вдруг стал единственным, о ком хотелось думать? Глупец. Он боялся произнести вслух слова любви. Ведь любовь к альфе, которого нельзя хотеть неправильная. Он хранил все страхи и всю боль в себе. Не хотел лишний раз тревожить дедушку. А показываться перед отцом было страшно. Если Хусейн узнает о его чувствах — последствия будут ужасны. С каждым днём страх становился сильнее. Он врастал в кости, просачиваясь в кровь, отравляя каждую секунду существования. Слишком тяжело нести всё на хрупких плечах. Слишком много для одного сердца, которое и так разбито вдребезги. Мысли сводили с ума. Он уже сошёл с ума. От любви. От любви к тому, кто любил его глаза.  Чимин сидел напротив, по другую сторону огромного кухонного стола, и лениво потягивал апельсиновый сок из высокого стакана. Он не решался заговорить, думая, что если скажет хоть слово, Тэхён рассыплется на осколки.  А Тэхён не жил. Он просто существовал, как комнатное растение, которое давно захохотала внутри, но продолжают поливать по расписанию.  — Тэхён… я хотел сказать тебе кое-что… — всё же решился прервать тишину Чимин, наблюдая, как омега смотрел в пустоту стеклянным взглядом. — Тэ? Никакой реакции. Только руки продолжали продолжали накручивать ткань на палец — раз за разом, раз за разом. — Тэ! Тэхён дёрнулся так, будто его выдернули из глубокого омута, и несколько секунд смотрел на Чимина совершенно пустыми глазами, а потом губы растянулись в подобие улыбки. — Да? — хрипло проговорил омега. — Говори, я слушаю. Чимину хотелось схватить друга за плечи и трясти до тех пор, пока тот не перестанет притворяться, что всё в порядке. Но сдержался, сделав глубокий вдох и выпалил на одном дыхании: — Джин пригласил нас завтра в клуб. — Что? — удивленно уставился Тахир на друга. — В клуб? — Ну да, — беззаботно пожал плечами Чимин, стараясь выглядеть максимально расслабленно. — Посидеть, выпить, потанцевать. Джин сказал, там хорошая музыка. — Ты совсем с ума сошёл?! — расширив глаза, подался вперед Тахир.  — В смысле? — В прямом! — уже не контролируя голоса. — Ты предлагаешь мне пойти в клуб? Отец узнает — и мне конец! — Тише! — выставил ладони в примирительном жесте Чимин. — Никто не узнает! — Никто не узнает? — вскочил со стула Тэхён, нависая над другом, и дрожа от негодования. — Ты ведь знаешь, что отец постоянно следит за мной и любой из его людей может доложить ему, где я был и с кем.  — Но мы не можем отказаться! — выпалил Чимин. — Это ещё почему? — Неудобно как-то… понимаешь? — лукаво улыбнулся Пак и пододвинулся ближе. — Джин специально для нас старался. Организовал всё. А мы возьмём и не придём? В глазах Тэхёна мелькнул страх.  — Там же будет Чонгук, — осторожно выдохнул он так, будто это имя обжигало губы. Потому что каждую ночь, закрывая глаза, Тэхён слышал вопрос: «Сколько ты стоишь?» Он врезался в память и оставил шрамы, которые не заживали уже два дня.  Лицо Чимина расплылось в хитрой улыбке. — Ага, — протянул он довольно. — Значит, дело не в отце, а в нём? — Нет! — мгновенно вспыхнул Тэхён. — Отец точно убьёт! — Чонгука там не будет, Тэхён. — Перестав улыбаться, Чимин встал, отнёс стаканы к раковине и облокотился на столешницу. — Только омеги. Джин, я… и ты. — Всё равно это плохая идея. — Тэхён всегда так говорил. Но Чимин умел добиваться своего. — Никто не узнает. Просто посидим — и домой. — и вдруг опустился перед ним на колени, сложив руки в умоляющем жесте. — Тэ, пожалуйста.  Тэхён лёгким пинком отодвинул Чимина и поднялся, направляясь к выходу, но на пороге обернулся: — Я опаздываю. Увидимся завтра… в клубе. — Впервые за день искренне улыбнулся. — И будь добр, встань с пола, пока я не передумал. И исчез за дверью. Чимин застыл, открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег, но с горящими глазами, представляя, как Тэхён и Чонгук встретятся. — Сработало… — прошептал и улыбнулся, вспоминая, как они с Джином строили этот план, переписываясь целую ночь, придумывая, как заманить Тэхёна в клуб и сделать так, чтобы встреча с Чонгуком не выглядела подстроенной. Джин обещал, что Чонгук будет там ровно в девять вечера. Чимин обещал, что Тэхён придёт. Они сделали всё, что могли. А дальше пусть решает судьба или два разбитых сердца, которые отчаянно тянулись друг к другу сквозь боль и непонимание.

☽☽☽

Anlatamam — Kara Sevda.

С утра на дорогах, как обычно были пробки. Тэхён сидел на заднем сиденье автомобиля, сжимая в руке лямку от сумки, лежавшей на коленях, и в сотый раз за последние полчаса бросил взгляд на наручные часы, которые не останавливаясь ползли вперёд, а машины перед ними даже не думали двигаться. Впервые за всю свою практику, он опаздывал на смену Мысленно Тахир корил себя за то, что позволил Чимину так долго держать себя на кухне, и за то, что вообще согласился на эту безумную идею с клубом. А теперь эти мысли мешали сосредоточиться на работе. Он прекрасно понимал, что согласился на ошибку. Но и обидеть Чимина не мог. Оставалось только смириться. Сегодня Тэхён решил поехать на работу с водителем, потому что не хотел лишний раз беспокоить Чимина. Да и садиться за руль подаренной отцом машины не испытывал желания. С машинами он никогда особо не ладил. Ему хватало и того, что в любую точку города его могли отвезти, поэтому не стремился водить. Казалось, так было правильно.  Всё в его жизни было правильно. Кроме чувств, которые он так старательно прятал в самой глубокой яме своего сердца. Омега уткнулся лбом в окно, наблюдая, как за ним застыли бесконечные ряды машин. В стекле отражалось его уставшее лицо с тёмными кругами под глазами, которые не скрывал никакой тональный крем. Тахир всмотрелся в своё отражение и не узнавал себя. Где тот юный омега, который несколько лет назад мечтал стать лучшим врачом в городе? Где тот свет, который всегда жил в его глазах, как говорили старшие? Погас. Всё погасло в тот самый день, когда отец обещал его троюродному брату.  Машины наконец начали медленно двигаться. Тэхён выпрямился, чувствуя, как пробка рассасывалась, значит, скоро он будет на работе. И уже хотел отвернуться от окна, когда внезапно рядом остановился черный Ламборгини Урус, оглушив все вокруг звуком своего мощного двигателя.   Тэхён застыл, узнав это рёв, ведь он преследовал его в кошмарах, и в тех редких снах, где всё было хорошо. Этот звук принадлежал ему. Тахир медленно повернул голову и встретился взглядом с чёрными, как сама ночь, глазами Чонгука. Альфа сидел за рулём, вцепившись в него и смотрел на Тэхёна взглядом, в котором была такая огромная любовь, что, казалось, ещё немного, и она выплеснется через край, затопив эту улицу и весь этот безумный город. Тэхён не ожидал, что этот взгляд причинит такую боль, потому что думал, что за двое суток, прошедших с того проклятого вечера, успел привыкнуть к пустоте в груди, и к мысли, что Чонгук — просто очередной альфа, который скорее оказался ошибкой.  Но сейчас, глядя в эти глаза, он понял, что привыкнуть невозможно. Омега пытался вдохнуть, но лёгкие отказывались работать. Всего двое суток они не виделись, а казалось — вечность. Чонгук первым отвёл глаза, не смея больше смотреть на этого ангела. Не имел ведь права, после всего, что натворил, и всех слов, что наговорил. Он был недостоин. Слишком сильно обидел, глубоко ранил и поздно понял, что натворил. А теперь не знал, как загладить вину. Ведь сомневался в том, захочет ли омега когда-нибудь снова с ним говорить. Думал ли Тэхён о нём? Ненавидел ли? Плевал ли с высокой колокольни на альфу, который посмел назвать его вещью? Вопросы разрывали голову, не давая дышать. А потом светофор загорелся зелёным, мигнув спасительным огоньком, который Чонгук воспринял как сигнал к бегству, потому что не выдержал бы ещё секунду.  Нога вдавила педаль газа в пол, срываясь с места, исчезая в потоке машин. А Тахир смотрел вслед машине, пока она не скрылась из виду и закрыл глаза, прижимая дрожащие ладони к лицу, стирая слёзы, которые всё-таки скатились по щекам.  Ведь Чонгук навсегда поселился в его сердце. — О Всевышний, убереги моего Чонгука, — прошептал Тахир, подняв глаза к небу, и, сложив ладони перед собой в молитвенном жесте. — Пусть дорога для него будет ровной, а ангелы Твои охраняют его.  Он больше не мог обманывать себя, слишком сильно хотел снова увидеть Чонгука. Потому что даже такая запретная любовь, разрывающая сердце на части оказалась сильнее его страха и гордости.

☽☽☽

— А я сегодня одного омегу защитил! — с гордостью выпалил Соджун — маленький ураган в клетчатой рубашке. — Правда? — удивленно переспросил Намджун, глядя на сына, который шагал рядом, держа его за руку.  До этого дня Соджун только жаловался, что в садике его обижали альфы, которые были крупнее и старше его. А теперь вот такое заявление. Намджун невольно улыбнулся, обнажая ямочки, которые когда-то заставляли Сокджина смеяться и говорить, что они у него, как у ребенка. В груди альфы проснулась гордость за сына, который рос и менялся, и это не могло не радовать.  Маленький альфа помычал, едва поспевая за широкими шагами отца. Сегодня тот забрал его из садика пораньше — надо было успеть доделать кучу отложенных дел.  — И что же ты сделал? — спросил Намджун, уже сидя в машине, остановившись на светофоре, и глядя на сына через зеркало заднего вида, сидящего на заднем сиденье, вцепившись в ремень безопасности.  — Я вернул ему игрушку! — сказал Соджун, и энергично размахивая руками начал описывать, как все было, показывая, какие огромные были те альфы, чтобы отец понял, что ему не было страшно ни капельки. — Они отняли её у него. А он стоял и плакал, никто не помогал, а я подошел и сказал: «Отдайте!» Они не отдавали, тогда я толкнул одного, он упал, а я забрал машинку и отдал этому омеге. Он потом улыбнулся мне. Намджун улыбнулся, наблюдая за сыном. Как же быстро он рос. Маленькие изменения бросались в глаза. Его речь, с каждым днём становилась всё чётче и увереннее. Арабский для него уже стал родным, хоть Намджун и пытался изо всех сил привить ему корейский, маленький альфа упрямился, вставляя корейские слова лишь изредка. Но еще больше он узнавал в сыне того, кого уже три года не мог коснуться. Разрез глаз сына и выразительность взгляда, напоминали Сокджина всё больше. С каждым днем Соджун стирал в себе черты Намджуна и прорастал чертами того, кого Намджун так бездарно потерял. Тот же полный страсти взгляд, каким Сокджин смотрел на него в их первые месяцы. Те самые глаза, в которых он тонул каждую ночь, забывая о времени. Сейчас, глядя на сына, Намджун видел призрак своей любви в этом маленьком существе, а это разрывало сердце на части. — А что тебя сподвигло на это? — спросил старший после долгой паузы.  — Он мне нравится, — твёрдо ответил Соджун, став серьезным, заставляя Намджуна невольно усмехнулся. — Он красивый, пахнет вкусно. И я его не бросил. Я же альфа. Намджун улыбнулся и потрепал сына по непослушным волосам. Конечно, он должен был догадаться. Омега, который пришелся по душе его сыну, и стал причиной такой невероятной храбрости. Что ж, стоило бы поблагодарить того малыша за то, что вдохновил Соджуна на первый в жизни осознанный поступок.  — Молодец, — сказал Намджун, когда они уже въехали во двор и, заглушив двигатель, повернулся к сыну, внимательно заглядывая в его глаза. — Ты правильно поступил. Никогда не оставляй без защиты тех, кто тебе дорог, даже если они просто тебе нравятся, слышишь? Защищай, даже если кажется, что они сильнее или что ты ничего не значишь для них. Соджун слушал отца с такой серьезностью, что Намджуну на мгновение показалось, будто перед ним стоит не трехлетний ребенок, а взрослый альфа. Мальчик медленно кивнул, запоминая каждое его слово. — Отец… — вдруг тихо произнёс малыш, выходя из машины, когда Намджун открыл ему дверцу. — А тебе кто-нибудь нравится? Такой простой вопрос, но он ударил прямо между лопаток. Намджун остановился, чувствуя, как сердце пропускает удар, а затем начинает биться быстрее.  — Да, — наконец выдохнул, опустившись на корточки перед мальчиком, поправляя сбившуюся рубашку. — Я же тебе говорил, сынок. Мне нравится твой папа. — А когда папа придет? — почти шепотом.  Намджуну захотелось завыть в голос, разбить кулаками стену, провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого взгляда сына и не чувствовать эту вину, разъедающую душу.  — Очень скоро, — соврав, погладил сына по волосам и приподнял его подбородок, заставляя встретиться взглядом. — А знаешь, у меня для тебя сюрприз. — Сюрприз? Правда? — мгновенно оживился Соджун, схватив его за руку.  — Да, пошли в дом, он там.  Улыбнувшись, Намджун подхватил сына на руки, и понес к двери дома.  Обманывать сына не хотелось, но вот уже сколько времени он твердил, что папа работает в другом городе и скоро вернётся. Но ведь и правду сказать он не мог. Намджун долго ломал голову над этим. Что он скажет? «Я изменил твоему папе, он узнал и ушёл. Но когда тебе было полгода, я забрал тебя у него, надеясь, что он вернётся. Я был эгоистом. Теперь он даже смотреть на меня не хочет. Это я разрушил нашу семью»? Именно так альфа и представлял этот разговор. Других вариантов просто не было. Мысль о том, что однажды Соджун узнает правду, не давала Намджуну покоя. Он знал, что сын его любит и не возненавидит. Но обидится — да. Возможно, даже перестанет разговаривать на время. А когда обида пройдёт, всё уже будет не так, как раньше. Поступить так с сыном он не мог. Оставалось только скрывать правду. Соджун ещё был мал, он не поймёт. Так будет лучше. Намджун открыл дверь, пропустил сына вперёд и зашёл следом. Соджун, как всегда, швырнул рюкзак в прихожей и направился в гостиную, но тут же замер, услышав шум на кухне, и, испуганно развернувшись, побежал обратно к отцу. Намджун рассмеялся и подтолкнул его в спину, кивнув в сторону кухни. — Смотри, там твой сюрприз. Мальчик не решался обернуться, но, услышав про сюрприз, сразу же оглянулся, и увидел в дверном проёме Сунхи — дедушку.  Старший омега стоял в проеме, вытирая руки о кухонное полотенце, и с нежностью улыбался внуку, наполняя весь мир яркими красками.  — Дедушка! Ты приехал! — взвизгнув от радости, Соджун отпустил руку отца и бросился к Сунхи с дикой скоростью. — Я так скучал! — И я по тебе скучал, малыш, — кряхтя, поднял уже тяжелого внука на руки. — Ох, и тяжелый же ты стал! — осторожно провел рукой по волосам. — Вырос, пока меня не было! Хорошо кушаешь? Дедушка тебе сейчас таких вкусностей приготовит! Альфа радостно кивнул и взахлёб рассказывал, как защитил маленького омегу, и даже не испугался других альф, а воспитатель его похвалил. Дедушка слушал с поддельным удивлением, то и дело восхищённо поднимая брови, а в конце щедро осыпал внука похвалами. А Намджун стоял в стороне и улыбался, глядя, как Соджун вцепился в дедушку, будто боялся, что тот снова исчезнет. Почти три года назад Намджун перевёз сына в Дубай вместе с Хосоком. С помощью Джихуна они открыли и здесь компанию, расширив бизнес и ворвавшись в десятку лидеров на рынке. Став исполнительным директором и обустроившись, Намджун сразу же перевёз сюда и папу. Сунхи стал спасением для сына, когда тот пропадал на работе. Присматривать за Соджуном было некому, а нянь нанимать не хотелось. Когда мальчику исполнилось два года, Сунхи устроил его в садик неподалёку от дома и каждый вечер забирал оттуда. С тех пор маленький альфа привязался к дедушке, ходил за ним по пятам и даже начал называть его «папой». Намджун мягко объяснил, что так делать не стоит, ведь у него есть папа, который скоро вернётся, а если Соджун будет называть кого-то ещё «папой», тот обидится. Мальчик понял с первого раза. Вообще, он был не по годам смышлёным, все на лету схватывал. Сунхи недавно уезжал в Корею — навестить заболевшего брата. Пробыл там две недели и, как только тому стало лучше, сразу вернулся в Дубай. И прямо с дороги принялся готовить ужин. Он-то знал, что Намджун терпеть не мог готовку и питался либо доставкой, либо полуфабрикатами. С трудом уговорив Соджуна, который ни за что не хотел отходить от дедушки, помыть руки, Сунхи накрыл на стол. Намджун наблюдал за ними, сдерживая смех, но в глубине души ныла пустота.  Как же не хватало здесь Джина и взгляда его прекрасных глаз, которые Намджун так любил.  — Как там дядя Юн? Надеюсь, ему лучше? — спросил Намджун. — Да, куда лучше, — поставив перед Соджуном тарелку, и, взяв вторую, чтобы положить и Намджуну, Сунхи заметил, что тот уже переоделся в более свободную одежду. — Ты куда-то собрался? — Появились кое-какие дела, — направился в прихожую Намджун, на ходу доставая телефон, и набирая сообщение. — Можете меня до вечера не ждать.  — Хотя бы поешь сначала! — возмутился омега и пошел за ним, оставив за столом Соджуна, который уже вовсю уплетал ужин.  — По дороге перекушу чего-нибудь, не переживай, — открыл дверь Намджун, чтобы выйти, но голос омеги остановил его.  — Ты его видел? Намджун остановился и медленно обернулся, встречаясь взглядом с папой.  — Конечно видел, папа, — усмехнулся, прекрасно зная, о ком речь. — Мы же работаем вместе. — Ты не просил его вернуться? — шагнул к сыну Сунхи. — Что он говорит? Он вернется? Ты должен попросить его, Намджун. Попроси прощения, скажи, как ты ошибся… — Папа, — перебил альфа тираду омеги. — Давай не сейчас, пожалуйста. Мне правда надо ехать. Поговорим позже.  Сунхи замолчал и кивнул, грустно улыбнувшись.  — Будь осторожен, — только и сказал он, отступая. Намджун кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Сегодня ему нужна была не слабость, а ярость. Сунхи с самого начала привязался к Сокджину сильнее, чем к кому-либо из прежних партнёров сына. В его глазах Джин был единственным, кто действительно подходил Намджуну. Старший часто звал его в гости, угощал новыми блюдами, прося оценить. Даже на прогулки звал. А когда Намджун объявил, что женится на нём, никого не было счастливее Сунхи. Но счастье длилось недолго. А когда Намджун отобрал у Джина Соджуна, Сунхи умолял вернуть ребёнка папе. Но альфа даже слушать не стал. Потом был развод. Сунхи долго не мог поверить. И даже сейчас он надеялся, что Сокджин вернётся. Ведь надежда последней умирает. Намджун думал о том, что Сунхи, наверное, единственный человек во всём мире, кто до сих пор верит в возможность их воссоединения, даже когда сам Намджун давно уже перестал верить и надеяться. А просто научился существовать в этом полумёртвом состоянии, заменяя жизнь работой, а любовь — воспоминаниями. Он сел в Рендж Ровер и завел двигатель, выруливая на трассу. Прохлада кондиционера в машине немного остужала пылающее лицо. Вокруг небоскребы зажигали свои огни, а где-то там, в этих же огнях, затерялся его омега. На мгновение перед взором возник до боли знакомый человек с хрупкими плечами, прямой спиной, но гордо поднятой головой и холодным взглядом. Он видел его каждый день, но понимал, что ему вечно будет не хватать этих встреч. Помнил наизусть эту улыбку, которую своими же руками стер с любимого лица. Глаза-полумесяцы, в которых можно было утонуть, потеряв себя безвозвратно. И даже сейчас, после трех лет ада, ненависти и боли, — ему было мало. Всегда будет мало каждой встречи, мимолетного взгляда и случайного касания в лифте, что больше был похожим на спичечный коробок, в котором можно было сойти с ума от близости его запаха. В этот момент, телефон завибрировал, вырывая Намджуна из оцепенения, заставляя взглянуть на экран. Это был Халим, который сообщал, что ждет его, и альфа поспешил.  Широкоплечий, седовласый Халим, с теплой улыбкой, встретил Кима у входа. Они не виделись несколько лет.  Намджун вышел из машины, бросив ее прямо посреди проезда, крепко пожал протянутую руку, затем обнял альфу, похлопывая по спине. — Ас-саляму алейкум, брат! — поприветствовал Халим. — Как же я рад тебя видеть! — указал жестом вперед, следуя за Намджуном. — Взаимно, — кивнул Намджун, следуя ко входу в мастерскую.  — Вижу, ты спешишь, — усмехнулся Халим, бросив взгляд за спину, на Ровер Намджуна, брошенный посреди проезда.  — Есть такое, — пожал плечами Намджун с лёгким смешком. — Пойдем, — кивнул в сторону мастерской альфа, пропуская Намджуна вперед. — Я посмотрел всё, что ты просил. Намджун прошел внутрь, с удивлением отмечая произошедшие здесь перемены. Давненько он не заглядывал сюда. — Так вот, как ты и предполагал, тормозной шланг перерезан, — сказал Халим серьезно, а Намджун с каждым словом хмурился всё больше. — Теоретически, конечно, он мог лопнуть от старости, но машина-то новая. Да и разрез, — увеличил фото на планшете, показывая край разреза, — слишком ровный и аккуратный — явно работа профессионала. Намджун молчал, вглядываясь в экран, а перед глазами стояло лицо Сокджина. Мысль о том, что какой-то ублюдок мог отправить его на встречную полосу или под колёса грузовика, больно кольнула в сердце. Этот ублюдок даже не представлял, какую ошибку совершил, потому что Ким Намджун никогда не прощал таких ошибок. — Есть мысли, кто мог это сделать? — спросил Халим, убирая планшет.  — Пока нет, — сквозь зубы ответил Намджун, мысленно придумывая сотню способов задушить виновника этим же шлангом. — Но кто бы это ни был знаю, что ему не жить. — Поосторожнее, брат, — сказал Халим, положив руку на плечо друга. — Если понадобится помощь — обращайся.  — Спасибо, Халим, — улыбнулся Намджун и похлопал его по плечу в ответ. — Скинешь счёт потом? — и пожал ему руку, обещая как-нибудь встретиться и спокойно пообщаться, когда всё уляжется. Направляясь к машине, Намджун засунул руки в карманы, но тут же вспомнил, что оставил ключи на столе у Халима, и развернулся, чтобы вернуться, но заметил у машины Сокджина того, кого меньше всего ожидал здесь увидеть. Это был Исмаил, который с неподдельным интересом разглядывал машину, проводя рукой по ее идеальной поверхности. Намджун почувствовал ярость, заставившая кровь в жилах бурлить от этого ненавистного человека у машины его омеги. Хотелось вцепиться в чужое горло и сжать, пока хрипы не стихнут, а этот ублюдок не поймет, что некоторые границы переходить нельзя. — Салам, — бросил резко, подходя сзади и останавливаясь вплотную. Исмаил вздрогнул и медленно обернулся, натягивая на лицо ту свою наглую и провоцирующую улыбку.  — Ва-алейкум ас-салям, — ответил он, скрещивая руки на груди. — Какая неожиданная встреча. — Что ты здесь делаешь? — кивнул Намджун в сторону машины.  — Машина моего друга, — выделил последнее слово. — Сокджина, думаю, знаешь. — усмехнулся, наблюдая за реакцией Намджуна. — Мы теперь часто общаемся. Он очень интересный… собеседник. Правда, острый на язык. За словом в карман не полезет. Вот, зашел проверить, как ремонт.  Намджун даже не осознал, когда его руки сомкнулись на воротнике рубашки Исмаила, вплотную притягивая альфу к себе, впиваясь взглядом. Так и хотелось размазать эту самодовольную физиономию по асфальту, наслаждаясь его муками.  — Слушай меня внимательно, ты, друг, — проговорил Намджун сквозь зубы, — и запомни это на всю свою жалкую жизнь. Чтобы я больше не видел тебя рядом с ним. И чтобы его имя больше не звучало из твоих поганых уст. Бойся даже в сторону его смотреть, понял? — толкнул его, и тот отлетел назад, ударившись спиной о капот мерседеса.  Сари зашипел, откинувшись спиной на машину, смотря в ответ своим темным взглядом.  — И давай я не буду повторять, — снова приблизился Намджун, нависая над Исмаилом. — Не люблю смотреть на окровавленные лица. Хлопнув ошарашенного альфу по щеке, Намджун развернулся и направился к машине, чувствуя спиной ненавистный взгляд. Дверца Рендж Ровера хлопнула, машина сорвалась с места, оставляя позади мастерскую и Исмаила.  В груди бушевал ураган из собственнической ярости и жгучей ненависти к себе за то, что не может быть рядом, чтобы защищать и, просто взяв, сделать так, чтобы Сокджин был в безопасности в его руках. Но чего бы ему это ни стоило, он спасет его. Даже если придется уничтожить половину этого города, Сокджин будет его. Он всегда был, даже если сам Сокджин ненавидит его за это, а между ними пропасть шириной в три года и глубиной в бездну отчаяния. Ким Намджун не умел проигрывать. И эту войну он не проиграет, даже если врагом в итоге окажется он сам.

☽☽☽

Исмаил уехал из автомастерской Халима в приподнятом настроении. Когда он направлялся сюда, даже не предполагал, что столкнётся с Намджуном. Но не только столкнулся — ещё и сумел вывести того из себя. Можно ли считать это началом чего-то? Пока неясно, чего именно. Но Исмаил точно знал, что грядёт война, где будет лишь один победитель, а проигравшему лучше затаиться и не отсвечивать. Кому достанется победа — ведомо лишь Всевышнему. По дороге на склад, где его ждал Мустафа для совместной «чистки», Исмаил остановился на светофоре, взглядом скользя по студентам, спешившим домой после нудных лекций. Неожиданно в памяти всплыл образ одного омеги, а их разговор не выходил у него из головы уже несколько дней. Едва загорелся зелёный, Исмаил резко надавил в педаль газа, развернулся на месте и помчал в хорошо знакомом направлении, надеясь увидеть того, о ком всё чаще думал в последнее время. Джалил вышел из университетского здания в компании друзей — двух альф и омеги. Он прикрывал рот рукой, смущённо улыбаясь шутке одногруппника-альфы, и украдкой бросал на того взгляды. Попрощавшись с одной парой, они продолжили путь вдвоём. Джалил не сразу заметил Исмаила, который стоял непринуждённо облокотившись на капот своего Шевроле, скрестив руки, и наблюдая за ними. Встретившись взглядом с Сари, омега замер на месте. Неужели это правда? Исмаил специально приехал к нему в университет и ждал окончания пар? Это уже можно было считать достижением. Но что заставило альфу появиться здесь? Хотя важно ли это сейчас, когда он стоял перед ним, прожигая взглядом, словно пытаясь запечатлеть каждую черточку его лица, и боясь, что если отвернется, то в ту же секунду забудет, как тот выглядит. — Ас-саляму алейкум, — улыбался Джалил, подходя ближе. — Ты приехал ко мне, я не ошибаюсь? — осторожно спросил он, боясь услышать нежелательный ответ. — Ва-алейкум ас-салям, — выпрямившись, Исмаил покашлял в кулак и усмехнулся. — К тебе, к кому же ещё? — оглянулся, демонстративно подчёркивая, что вокруг никого не было. — А ты, я вижу, и без меня неплохо проводишь время, — вспомнив того альфу, с которым так мило общался Джалил, с каким-то недовольством произнёс Сари.  — Неужели ревнуешь? — слегка опустив голову, и, игриво приподняв бровь, подразнил Исмаила Джалил, когда почувствовал в нем ревность.  Омеге это определенно понравилось.  Исмаил облизал пересохшие губы. Так, Джалил хотел поиграть? Проверить, насколько он выдержан? Что ж, альфа принял правила этой игры. Если омега хотел — пусть так и будет. — Садись, — открыв пассажирскую дверь машины, Исмаил пригласил его сесть. — Подвезу. Заодно и поговорим об этом. Джалил поправил сползшую сумку и сел в машину, откинувшись на сиденье. Он закрыл глаза на мгновение, вдыхая аромат сандала, наполнявший салон. Естественный запах Исмаила не был для него притягательным, но и отторжения не вызывал — скорее успокаивал и давал чувство защищённости. — Куда поедем? — спросил Исмаил, садясь за руль. — Как куда? Ты же сказал, что подвезёшь до дома… — смущённо моргнул Джалил. — Вообще-то я планировал провести с тобой вечер, — завёл двигатель альфа. — Обещал же прогулку по парку. Но если хочешь домой — поедем домой. — Я не против! — торопливо поправился омега. — Просто… я же в униформе, — надул губы, разглядывая свою одежду. Глубоко вздохнув, Исмаил взял его руку в свою и погладил большим пальцем, заглядывая в глаза. Джалил отвёл взгляд, чувствуя, как щёки моментально вспыхнули румянцем. — Джалил, кому ты хочешь понравиться? — мягко спросил Исмаил. — Разве тебе мало того, что мне ты нравишься в любом виде? Особенно в этой форме, — ухмыльнулся.  — Правда? — наивно поднял на него глаза омега и, получив утвердительный кивок, оживился: — Тогда можно я выберу место? Исмаил согласился, лёгким поцелуем коснувшись его руки. Джалил настолько смутился, что только с третьей попытки смог внятно продиктовать адрес, после чего отвернулся к окну, пряча пылающие щёки, что казались Исмаилу до смешного милыми. — Я тебя не узнаю, — рассмеялся альфа, наблюдая за его реакцией. — Джалил, ты умеешь смущаться? Омега по-детски кивнул, затем неожиданно приник к его плечу. Исмаил даже не дёрнулся, лишь слегка пододвинулся, чтобы тому было удобнее. Он мог бы солгать, сказав, что Джалил ему безразличен и рядом с ним не чувствовал ничего, если бы это было правдой. Но все эти милые привычки, смущение, проявляемое только в его присутствии, улыбка, смех и даже недостатки — всё это трогало Исмаила. Нет, не любовь. Для неё он пока не нашёл подходящего слова. Но с Джалилом мир становился ярче, живее, словно рядом вечно резвящийся ребёнок. И в этом была вся проблема. Для Исмаила Джалил и был тем самым невинным ребёнком, чьё присутствие освещало его мрачный мир. И чем дольше они были вместе, тем сильнее становился страх того, не сломает ли он этого хрупкого человека.  Он должен был держаться от него подальше. Но почему же так не хотелось отпускать? Все из-за страха, что от тебя оторвут частичку души, оставив незаживающую рану. И Исмаил пошёл бы на всё, лишь бы не чувствовать эту боль. Это чувство он знал слишком хорошо. Оно звалось эгоизмом.

☽☽☽

В жизни каждого человека наступает такой момент, что то, что ты когда-то любил с такой отчаянной страстью, вдруг начинает вызывать лишь отвращение, что ты сам не можешь понять в какой момент свет превратился во тьму, а тепло — в пепел, оседающий на языке горькой, несмываемой пылью. Будь то место, где вы гуляли, взявшись за руки; или песня, которая играла в тот вечер, когда он впервые поцеловал тебя; или книги, которые он прочитал первым и потом приносил тебе, говоря, что ты обязан их прочесть; или теплая выпечка, с запахом корицы и ванили, которую он привозил тебе перед работой, чтобы ты успел позавтракать, и сил хватило на целый день, который без него казался пустым. А ведь когда-то всё это было частью тебя, и даже в самых страшных снах ты не мог представить, что однажды эти мелочи станут для тебя невыносимыми и физически болезненными, как заноза под ногтем. И всё из-за одного человека, который вошёл в твою жизнь, как в свой дом, раздвинул шторы, впустив солнце, а уходя, забрал с собой не только свет, но и воздух, оставив после себя лишь пустоту, в которой ты задыхался, пытаясь вспомнить, как дышать по-другому. После расставания казалось, будто и тебя больше нет. Ты остался в тех счастливых днях, а в настоящем существует только оболочка, которая продолжает двигаться, но внутри одна лишь вязкая апатия, из которой невозможно выбраться, потому что выбираться некуда. Как же ты ошибался, думая, что время лечит. Время не лечит, оно просто притупляет боль, затягивая раны тонкой плёнкой, под которой всё так же кровоточит и ноет, отзываясь на каждое воспоминание.  Теперь хотелось лишь горько рассмеяться, вспоминая это. Сокджин провёл кончиками пальцев по корешкам книг на полке в своей съёмной квартире и, задержавшись на одной, вытянул её из плотного ряда и смахнул едва заметную пыль, которая, казалось, оседала и на его душе.  — Он был всем для меня.  Прочитав название, усмехнулся, чувствуя, как внутри все переворачивается от острой боли из-за этих слов. Ему на секунду захотелось швырнуть книгу в стену и уничтожить её, как уничтожили его жизнь, но сдержался, так как уже давно научился сдерживаться и прятать всё глубоко внутри.  Взгляд скользнул ниже, к отпечатанным чёрным по белому строчкам, — автобиография Асада Али ибн Аббаса, арабского писателя прошлого века. Сокджин знал этого автора, многое перечитал по совету Ким Намджуна, но эту книгу видел впервые. Это его автобиография, но, о ком же здесь писал этот альфа.  Омега опустился на диван, острожно раскрыв книгу, перелистнул первую страницу, вдыхая запах страниц, и заметил на форзаце слова на арабском:

.«لا تؤذوا من يحبكم فهم بسبب حبهم لكم أعزلون»

— Не обижайте тех, кто вас любит, — шепотом, — ведь, они беззащитны из-за любви к вам, — из глаз по щекам потекли горячие слезы.  Все плыло перед глазами, теряя очертания, потому что их застилала соленая пелена. Отложив книгу на журнальный столик, омега смахнул слёзы тыльной стороной ладони и часто заморгал, пытаясь успокоиться, но не получалось. Он улыбнулся и покачал головой, подумав, неужели пара строчек, написанных чужим человеком для другого, могут так вывернуть наизнанку, что хочется выть в голос и биться головой о стену, лишь бы заглушить эту тупую боль? Или он и правда стал слишком сентиментальным за эти годы ко всему, что хоть как-то касалось прошлого? Но почему-то эти слова заставили вспомнить лишь одного человека, с кем связано слишком много воспоминаний и пролито слишком много слёз. Глупый, наивный, верящий в вечную любовь Сокджин, который не знал, что сказки кончаются, и кончаются они всегда болью и пустотой. Но душа помнила и ждала чего-то, хотя разум кричал, что ждать нечего, поезд ушёл, мосты сожжены и пепел развеян над водой. А случайные строки в чужих книгах все продолжали возвращать к тому, кто стал его проклятием и единственной, неизлечимой болезнью. Сокджин откинулся на спинку дивана и включил телевизор — пусть горит на фоне, лишь бы не чувствовать себя так невыносимо одиноко в этой квартире.  Омега закрыл глаза, но увидел тёмные, бездонные глаза, в которых, казалось, можно утонуть, и Намджуна, держащего его за талию в том кабинете, когда он чуть не упал, не давая ему потерять равновесие.  Он будто проникал в самую глубь души, заполнял её собой и вытесняя всё, что не имело к нему отношения. И сколько бы Джин ни пытался вытеснить его оттуда, пытаясь начать новую жизнь, ничего не получалось. Ведь некоторые люди въедаются под кожу так глубоко, что их невозможно стереть, не содрав при этом саму плоть. «Я иногда по вечерам в бильярд играю. Это отлично снимает напряжение». По спине побежали мурашки от этого шёпота Намджуна, как в тот раз, когда он сказал эти слова. — Так больше нельзя, — выдохнул омега и, резко вскочив с дивана, почти выбежал в коридор.  Накинув чёрный пиджак поверх белой футболки, вышел на улицу, вызвал такси, а когда машина остановилась у подъезда, нырнул внутрь и попросил таксиста отвезти его в ближайший бильярдный клуб.  Может, там получится забыться. Хотя бы на время.

☽☽☽

Ride It — Jay Sean.

Такси остановилось у тёмного здания с неоновой вывеской «Billiard Club». Джин, расплатившись, выскочил из машины и шагнул внутрь, хотя в душе все было не на месте.  В зале его окутал густой, сизый дым, смешанный с запахом алкоголя. Со стороны барной стойки раздавался звон стекла, сдержанные смешки омег, приглушённые голоса альф, и глухой стук шаров, который успокаивающе действовал на нервы.  Сокджин скинул пиджак у барной стойки, заказал два бокала шампанского, выпил их один за другим, ощущая, как пузырьки щекочут горло, и подойдя к стенке, взял оттуда кий, где они стояли ровными рядами, проверил наконечник и притёр мелом.  Взгляд скользнул по бильярдному столу, выстраивая в голове примерную схему ударов. Сейчас ему действительно стало легче, навязчивые мысли отступили на второй план, заставляя тело расслабиться. Он не был профессионалом, но бильярд и правда успокаивал. Как говорил Намджун. Намджун. Это имя снова всплыло в сознании. Джин мотнул головой, зажмурившись, пытаясь стряхнуть наваждение. Но, открыв глаза, увидел перед собой Намджуна. Альфа сидел за барной стойкой и потягивал виски, улыбаясь. На нем была темная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, обнажающая ключицы, которые Джин когда-то целовал. Сокджин не верил своим глазам. Он думал, что сходит с ума. Но даже после нескольких морганий, реальность не менялась. Намджун по-прежнему сидел за барной стойкой, прямо перед ним.  Он допил виски, поднялся и направился к нему. Взял второй кий, прислонённый к столу и притёр мел, не отрывая взгляда от омеги.  — Неплохо бьёшь, — заметил альфа. — Сыграем? — С тобой? — приподнял бровь омега, стараясь сохранить невозмутимость. — С каких это пор я играю с тобой? — На желание, — кивнул Намджун, ловя недовольный взгляд омеги, и усмехаясь.  — Я не играю с такими, как ты, — отрезал Джин. — Тем более на желание. И отвернувшись, прицелился, нанеся удар, вкладывая в него всю свою злость. Шар покатился по зелёному сукну, целясь прямо в лузу, но в последний момент, будто издеваясь, отскочил от борта и остановился в миллиметрах от цели. — Какая жалость, — прокомментировал Намджун, качая головой с притворным сочувствием, и тут же ухмыльнулся, поймав раздражённый, испепеляющий взгляд омеги. — Извини, но что значит «с такими, как я»? Слишком профессионален для тебя? Боишься проиграть? — Повтори, на что играем? Намджун торжественно улыбнулся и, собрав шары, рассыпавшиеся после удара, притёр мел и протянул свой кий Джину, а взамен забрал тот, которым играл омега, и проделал с ним те же действия. — Правила простые: у каждого по три шанса, — начал он, наблюдая за тем, как Джин слушал. — Очки зависят от того, сколько шаров забьёшь в лузу с помощью битка, — заметив непонимание в глазах омеги, мягко уточнил: — Биток — это белый шар, по которому бьёшь кием. Джин кивнул и встал напротив, изучая Намджуна усталым взглядом.  — Поддашься мне? — вдруг усмехнулся, кривя губы. — Зависит от того, захочу ли я этого, — парировал Намджун, не отводя взгляда. — Но раз на кону желание, у меня есть время подумать, пока игра идёт. Джин хмыкнул, занял позицию у стола, чувствуя спиной его взгляд. Он с самого начала знал, что проиграет, но отступать не собирался. Если уж позориться — так до конца, и если уж гореть — так дотла. Кий оттянулся назад, легко ударился по битку, тот, покатившись по сукну, столкнулся с шаром, а в этот момент у Джина похолодели ладони, по спине побежали мурашки. Шар покатился прямо к лузе, казалось, что сейчас будет победа, но он остановился в миллиметрах от лузы.  — Чёрт! — швырнул кий на стол, омега отошёл к стойке и разом осушил бокал шампанского.  Намджун усмехнулся и опёрся о стол, глядя на него из-под чёлки, упавшей на лоб. Джин прищурился в ответ, бросая вызов. Альфа прицелился, не отрывая взгляда от омеги, и ударил. Шар безжалостно упал в лузу, издав удовлетворяющий звук, который Джин ненавидел сейчас всей душой. — Один — ноль, — ухмыльнулся Намджун, а ямочки на щеках стали глубже. Джин хмыкнул и, вернувшись к столу, натёр мел, игнорируя прожигающий взгляд, который, казалось, сдирал с него кожу, добираясь до самого сокровенного. — Зачем я вообще на это подписался, — пробормотал он себе под нос, даже не надеясь, что Намджун не услышит. А тот услышал и тихо рассмеялся.  Омега прицелился, на этот раз собраннее, и ударил сильнее. Шар полетел и, отскочив от борта, закрутился и закатился в противоположную лузу. — Да! — вырвалось у Джина невольно и, подпрыгнув на месте, хлопая в ладоши, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку, но только спустя секунду осознал, как глупо это выглядит со стороны. Намджун тепло улыбнулся. Он сходил с ума от этой искренности, которую Джин так старательно прятал под холодностью, и понимал, как же приятно видеть эту улыбку, надеясь когда-нибудь стать её причиной. Затем альфа щёлкнул пальцами в знак одобрения и прицелился во второй раз. Шар снова исчез в лузе, принося ему ещё одно очко. Джин закатил глаза, раздражённо зачесал непокорные пряди со лба, убирая их с лица, и занял позицию у стола, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Не собираешься сдаваться? — наклонился близко Намджун, своим шёпотом обжигая кожу Джина на шее.  Джин вздрогнул, чувствуя капли пота, выступившие на спине от этого низкого голоса и отошёл на другую сторону стола, бросив Намджуну темный взгляд, который вопреки всему тянулся к альфе. — Мечтай, — бросил Джин и, глубоко вздохнув, резко ударил. Шар упал в лузу, принося второе очко омеге. Счёт сравнялся. А в голове крутилось только то, что он не позволил себе произнести вслух: «Мечтай обо мне». — Неплохо, — пожал плечами Намджун. — Но последний удар — решающий. — Желаю удачи, — сказал Джин, стараясь быть как можно вежливее.  — Она мне не понадобится, — ответил альфа самоуверенно и ударил, промахиваясь. Биток отлетел дальше, чем нужно, ударил не в тот шар, они разлетелись по столу в хаотичном беспорядке, не принеся ни одного очка. Намджун на секунду закрыл глаза, сильно сжимая кий в руках, потом медленно открыл их и посмотрел на Джина, боясь увидеть на его лице торжествующую насмешку.  Омега покачал головой, беззвучно пошевелил губами, позволяя Намджуну прочитать по ним: «Упс». — А говорил, удача не нужна, — рассмеялся Джин, а затем резко стал серьезным. — У меня нет цели выиграть, но тебе я не могу проиграть. Ударил кием по битку, но он подобно лезвию, вонзился прямо между рёбер Намджуна, где билось его сердце, которое и так уже готово было расколоться на тысячи осколков от одних лишь слов Сокджина.  И снова проигрыш.  Очередь Намджуна. Джин чувствовал, что он не промахнётся. И тогда придётся выполнять его желание. Омега уже знал, о чём попросит альфа. Он даже представлял, какие слова бросит ему в ответ, когда Намджун попытается вернуть его.  «Напрасно надеешься, что всё будет так просто», — подумал Джин, сжимая кий. Он не сдался тогда, не сдастся и сейчас. А тот, казалось, готов был разобрать этот мир по камушкам, лишь бы снова поймать его взгляд и снова увидеть эту улыбку, предназначенную только ему. Альфа прицелился, закрыв глаза на миг. Перед взором встал смеющийся и хлопающий в ладоши Сокджин, как ребёнок, а рядом с ним, так похожий на него Соджун, с такими же огромными, доверчивыми глазами.  Намджун открыл глаза и удар. Биток стремительно полетел по столу, ударил в шар, с глухим стуком, отправляя его в лузу. Третье очко. Чистая победа. Намджун, нежно улыбнувшись, повернулся к барной стойке, за которой Сокджин, осушив очередной бокал шампанского, демонстративно хлопнул. Альфа подошёл к нему и опустился на соседний стул. Он заказал виски, сделал глоток, чувствуя огонь от напитка, поползший по горлу. — Хорошая игра, — произнёс Джин, натягивая пиджак на плечи. Взгляд слегка затуманился дымком, но всё ещё был полон искры, которую Намджун так любил и так боялся потерять. — Подумай хорошенько и назови своё желание. А я… поеду. Поздно уже, завтра на работу, — встал и поправил пиджак. — Я тебя подвезу, — тут же вскочил альфа.  — Не надо, — отмахнулся рукой омега, слегка улыбнувшись. — Я на такси. Как-нибудь доеду. Не в первый раз. И исчез в дверном проёме, надеясь, что альфа не пойдет за ним. Остался лишь это рвущий на куски любимый аромат чайного дерева и оглушительная тишина. Намджун смотрел ему вслед и не мог пошевелиться. Он выиграл партию, которую сам же и начал, победил в этой глупой игре, но перед Сокджином, как ни бейся головой о стену, всегда оставался побежденным. Зато он знал, какое загадать желание. Он не станет просить Сокджина вернуться. Он сделает так, чтобы тот захотел этого сам. Заставит его поверить и простить. Даже если на это уйдут годы и придётся пройти через ад. Потому что без Сокджина жизни нет. Она — просто отражение в мутной воде.  А с ним даже эта бесконечная ночь становится почти яснее дневного света.

☽☽☽

Beautiful Liar — Beyoncé, Shakira.

Руб-аль-Хали. Клуб «Пески». За тонкими бетонными стенами глухо доносилась музыка, вбиваясь в виски. Снаружи не было ни души, лишь горячий ветер пустыни шевелил песок у порога. Но внутри клуб кипел, как котел на огне дьявольского праздника. То, что надо. Тахир шёл за Чимином, цепко вцепившись в его руку, будто боялся, что толпа поглотит его и растворит в этом море тел, забывших о мире за стенами. Люди здесь были похожи на тени, отрекшиеся от дневного света и нырнувшие в чёрную бездну под мерцанием неона. Резкий свет прожекторов резал глаза Тахира, заставляя его щуриться, не понимая, зачем он вообще здесь. Но если Чимин сказал — значит, так должно было быть. Куда Чимин — туда и Тахир. Клуб находился на краю пустыни Руб-аль-Хали, но большая часть посетителей были туристами. В будни здесь ещё можно было дышать, но в выходные дни давка была адской. И всё же Тэхён и Чимин пришли именно в выходной день, ибо другого выхода не было. Тэхён слишком занят работой. Единственное, что согревало Тахира — это мизерный шанс не встретить здесь никого из своих. Настоящие сыны пустыни обходили такие места стороной. Грехи были на каждом шагу, смешиваясь с запахами алкоголя и денег. Но были и те, для кого вера не имела значения, для них было важнее утолить жажду плоти. Тэхён не понимал их. Он был слишком чист для этого места. Омега игнорировал блуждающие взгляды других омег — у него не было права осуждать их. Сам же пришёл сюда, так же, как они. Сам же согласился. Но внутри с огромной силой просыпалась тревога, чувствуя беду. А если он встретит того, кого нельзя? Если отец узнает? Думать даже было страшно.  Вдруг Чимин вскинул руку, заметив в толпе Джина. Он цепко схватил Тэхёна под локоть и потянул за собой, пробираясь сквозь людское месиво. Когда они наконец достигли Сокджина, обменялись короткими приветствиями. Джин улыбнулся, радуясь, что омеги выкроили для него время и всё-таки пришли. Сокджин жестом пригласил их следовать за ним, к столику, что он зарезервировал ещё вчера. — Сегодня мы будем не одни, — слегка наклонившись, уронил Джин, когда они шли до конца зала. Намджун, заметив приближающихся омег, поднялся со своего места. Хосок тут же вторил ему, отодвигая стул и жестом приглашая сесть рядом. Тэхён, прятавшийся все это время за спиной Чимина, вдруг застыл, будто ударили чем-то между лопаток.  Он увидел Чонгука, сидевшего чуть поодаль от Намджуна и Хосока, и понял, что воздуха в легких катастрофически не хватает. Сердце пропустило удар, внутри болезненно сжался комок. А тот самый цветок, который, как он думал, вырвал с корнем в ночь после праздника, вдруг пророс заново горячими лепестками прямо сквозь рёбра, раздвигая кости, разрывая плоть и наполняя каждую клетку тела запретным теплом. Этот альфа — его погибель. Он должен был бежать. Но он не мог даже пошевелиться. Тэхён сам бросился в личный ад Чонгука, шагнув в самое пекло, и смотрел на него сейчас так, будто альфа был дьяволом, явившимся за его душой. — Что ты здесь делаешь? — низко выговорил Чонгук сквозь зубы и резко встал, взглядом прожигая Тахира насквозь. А Тахиру стало страшно. — Не ваше дело, — бросил он, стараясь звучать твёрдо, но сам удивился своей же дерзости. — Надо же, — усмехнулся Чонгук. — Мы снова на «вы»? Действительно. Тэхён даже не заметил, когда он так быстро перешёл с «ты» на «вы». Наверное, это обращение умерло в ту ночь, когда Чонгук разбил ему сердце. — А вы считаете, что заслужили обращение на «ты»? — тихо спросил Тэхён, чувствуя, как Чимин тянет его за руку.  — Тэ… не надо, — молил друг, но он был проигнорирован.  — Я должен попросить тебя уйти отсюда, — шагнул ближе к омеге Чонгук. — Ты не понимаешь, куда пришёл.  — Я пришёл туда, где есть свобода.  Чонгук не узнавал Тахира, сколько бы ни смотрел. И только сейчас понял, что тот умеет не только стесняться, но и огрызаться.  — Свобода? — переспросил альфа, в голосе были опасные нотки. — Свободой не называют место, где каждый альфа может смотреть на тебя как на… — не смог договорить, ведь такие вещи нельзя говорить перед этим голубоглазым омегой.  — А что по-твоему свобода, Чонгук? — шагнул к нему Тахир, даже не думая отступать. — Жить так, как придумали другие, и даже не мечтать о большем? — Ты здесь в опасности, ты понимаешь это или нет?! — сорвался на крик Чонгук, пытаясь схватить омегу за руку, но тот резко дернулся, не позволяя ему. — Чонгук! — раздался грозный голос Хосока, который тут же положив свою руку на плечо брата, остановил его, пытаясь утихомирить.  — Это не тебе решать, где мне быть в безопасности, а где нет, — вырвалось у Тахира.  — А кому? Твоему отцу? — выплюнул Чонгук. — Который продал тебя Мустафе, даже не спросив твоего мнения? — Не смей, — выдохнул Тэхён дрожащим голосом. — Не смей так говорить о моём отце. Ты ничего не знаешь.  — Я просто не хочу, чтобы ты пострадал, Тахир, — уже тише произнёс альфа, успокоившись. А в глазах появилось отчаяние. — Я знаю, что готов на всё, чтобы этого не случилось. А ты здесь… в этом месте, где каждый может… — Каждый может что? — перебил Тахир. — Сделать мне больно? Обидеть? Использовать? — усмехнулся. — Так ты уже это сделал.  — Тахир… — Чонгук, Тахир не виноват. Это я позвал их с Чимином. Джин знал, что альфа отреагирует именно так. Но он лишь хотел, чтобы они наконец перестали ходить по кругу и разобрались в том, что действительно творилось между ними. — Зачем, Джин? — повернулся к нему Чонгук, сверкая холодным взглядом. — Я просто… хотел, чтобы вы поговорили... — опустил глаза Джин. — Прости, Чонгук. Но альфа понимал, что Джин не виноват. Чимин — тоже. Они лишь пытались помочь. Если кого-то и надо винить, то только его самого. Чонгук не имел права обижать Тахира. Не имел права бросать его одного все эти дни. Он причинил боль омеге, и теперь не смел винить кого-то ещё. — Садись рядом с Хосоком, — с трудом взяв себя в руки, кивнул Чимину Чонгук. Тахир прижался к Чимину, устраиваясь подальше от Чонгука, оказываясь чуть ближе к Намджуну, но Чонгук не мог позволить ему сесть туда.  — Пересядь туда, — попросил он Джина, оставляя Тэхёна в кольце омег, где ни один посторонний альфа не мог к нему приблизиться, а сам опустился рядом с Джином. Намджун и Хосок переглянулись, тихо хмыкнув.  За барной стойкой обычно толпился шумный народ, жаждущий выпить и забыться. Но почему-то именно сегодня, все разбрелись по залу, оставив лишь несколько одиноких фигур, восседавших на высоких кожаных стульях. Среди них сидел альфа, весь в чёрном, с кепкой, низко надвинутой на лоб. Он лениво обводил взглядом клуб, губы кривились в усмешке, а под нос тихо напевалась мелодия, сливавшаяся с фоновой музыкой. Он достал телефон и набрал сообщение: Кому: Мустафа Ты в курсе, что твой жених сейчас отжигает в клубе? От кого: Мустафа Что ты несёшь? Кому: Мустафа. Да вот, наблюдаю сейчас за ними с Чонгуком в клубе «Пески». Ответа больше не последовало. И это значило лишь одно — Мустафа уже мчался сюда. Тем временем Джин поднялся с места, направляясь к бару — принести чего-нибудь попить себе, Чимину и Тэхёну. Чонгук же сидел, будто в ловушке, чувствуя пульс Тахира под подушечками собственных пальцев, а в воздухе витал его сводящий с ума запах кровавых роз. Одного только взгляда на омегу хватало, чтобы опьянеть, вокруг больше не существовало ничего. Чонгук не выдержав, резко встал и пересел к Намджуну — прямо напротив Тахира. Он смотрел на него пристально, словно пытаясь запомнить каждую черту и изгиб. Если не запомнит сейчас — забудет навсегда. Тахир чувствовал этот взгляд. Он пробирался до самых костей. Но поднять глаза в ответ не решался, уставившись в пол, чтобы отвлечься, нервно перебирая пальцами. Тем временем, мужчина, до этого момента неподвижно сидевший за барной стойкой, резко поднялся и направился к выходу. В этот же миг Джин, шагающий в сторону бара, неловко задел его плечом. — Простите, — автоматически бросил Ким, уже начав отворачиваться, но вдруг замер. Его брови резко взлетели вверх, когда взгляд скользнул по лицу незнакомца. В полумраке клуба черты альфы утопали в тенях, но что-то в них зацепило Джина — он точно где-то видел этого человека. Незнакомец, будто почувствовав тяжесть его взгляда, резко поправил кепку, еще ниже надвинув ее на глаза, и быстро зашагал прочь, исчезнув в толпе. Джин еще секунду смотрел ему вслед, затем медленно вернулся к друзьям и, поставив стаканы с соком на стол, опустился рядом с Тэхёном. — Чонгук, — позвал он альфу, — ты приехал с Сяо Ли? — Нет, я один, — оторвавшись от банки с газировкой, удивленно приподнял бровь Чонгук. — О чём ты? — Ничего, наверное, просто обознался… — пробормотал омега, но внутренне был уверен, что это был он. Чонгук между тем достал телефон, экран которого вспыхнул новым сообщением. Он несколько раз перечитал строки, присланные одним из его охранников. «Здесь люди Мустафы. Кажется, скоро появится сам Мустафа». Хосок заметил, как лицо брата резко изменилось. Брови свелись в жесткую складку у переносицы, желваки заиграли на напряженных скулах. Старший хорошо знал это выражение. Что-то случилось.  Чонгук поднял взгляд, встретился с ним глазами и едва заметно кивнул головой в сторону. Без лишних слов они встали и отошли от стола. Намджун, уловив какую-то тревогу с их стороны, тоже мгновенно поднялся и последовал за ними. — Мустафа скоро будет здесь. Его надо увезти отсюда, — сдавленно выдавил Чонгук.  — Намджун, отвези Тахира домой, — Хосоку не нужно было уточнений. Он сразу понял, о ком речь. — Как он узнал? — спросил Намджун, кивнул Хосоку.  — Не знаю. Обычно он сюда не суётся, но сегодня… надо узнать, что случилось, — резко засунув телефон в карман, Чонгук направился обратно к омегам.  Тахир, который по резким движениям альф понял, что что-то не так, встал, дожидаясь объяснений. На душе было тревожно. — Тахир, вы с Чимином должны уехать немедленно — хоть Чонгук и старался говорить ровно, внутри горело желание разнести этот клуб в щепки, чтобы ни одна живая душа не посмела даже взглянуть на Тэхёна. Но было поздно. И виноват в этом только он сам. — Я не понимаю, Чонгук… — Тахира трясло.  — Тахир, сюда едет Мустафа, — сжал кулаки Чонгук, чувствуя, как гнев и тревога сковывали грудь. — Ты должен уехать, — темный взгляд переключился на Намджуна. Тот молча кивнул, понимая всю серьёзность ситуации. Чонгук хотел развернуться и уйти, но Тэхён мгновенно схватил его холодную руку, заставляя того обратить на себя внимание.  А альфа, вдруг перестал дышать от этого прикосновения.  — Чонгук… а как же ты?  — Я приду за тобой. Слышишь меня? Что бы ни случилось, я не оставлю тебя одного, — осторожно коснувшись щеки омеги, грустно улыбнулся Чонгук. — А теперь иди.  Тахир кивнул, и Чимин потянул его за руку, увлекая к выходу. Намджун заслонял их от толпы, прокладывая путь. Но перед тем, как шагнуть в эту толпу, Тахир обернулся и встретился со взглядом альфы, заставляя его сердце сжиматься от абсолютной любви и боли. А потом толпа сомкнулась, и Тахир исчез. Солнце погасло.  Чонгук сжимал кулаки и смотрел на то место, где только что были эти невозможные, ледяные глаза, его любимые глаза. — Чонгук, — голос Хосока вырвал его из оцепенения. — Он будет в безопасности. Намджун не подведёт. — Знаю, — кивнул Чонгук, не оборачиваясь.  — А нам нужно встречать гостя. Младший Чон медленно разжал кулаки и повернулся к брату. Эти глаза больше не горели той уязвимостью, которой наполнялись только перед Тахиром.  — Встретим, — сказал он глухо. — Как полагается. Дверь распахнулась. Мустафа вошёл, как к себе домой, а за ним следовали его люди. Чонгук наблюдал, как тот нервно озирался по сторонам, и не мог сдержать сардонической усмешки. — Что привело тебя в мои владения? — скрестил руки на груди Чонгук, демонстрируя показное спокойствие. — Где Тахир? — шагнул к нему Мустафа своими горящими от ярости глазами.  — Ты это у меня спрашиваешь? — театрально поднял брови Чонгук, играя свою роль.  — Чон Чонгук, — низко позвал Мустафа, — неужели ты всё ещё не понял, что шутить со мной не стоит? — толкнув язык за щёку, бросил он через плечо Чонгука оценивающий взгляд по залу. — Пошутил, и что тогда? — Тогда я поговорю с шейхом, — чуть склонил голову Мустафа. — Расскажу, что его сын шляется в клубах с чужими альфами, позорит семью и ведёт себя неподобающе. А когда он выйдет за меня — разберусь с ним уже сам.  Чонгук двинулся вперед и схватил Мустафу за грудки, приближая его лицо к своему.  Люди Мустафы синхронно вскинули оружие. Чёрные стволы смотрели в Чонгука, Хосока, Джина и в каждого, кто стоял здесь.  Но и люди Чонгука не спали. Их оружие ответило тем же. Два десятка стволов смотрящих друг на друга. Двое альф посреди этого, вцепившиеся друг в друга мертвой хваткой. Никто не дышал. — Мустафа, — произнёс Хосок ровно, шагнув ближе, и пряча Джина за спиной. — Убери своих, пока никто не наделал глупостей. — Отступи, — сказал Мустафа тихо, обращаясь к Чонгуку, даже не обращая внимания на его старшего брата. — Прикажи своим убрать оружие. — Ты первый нарушил границу. Ты и исправляй. — А если нет? — сквозь зубы проговорил Чонгук, смыкая руки вокруг ткани сильнее. — Тогда мы все здесь ляжем, — усмехнулся Мустафа. — Ты, я, твой брат, твой исполнительный директор, мои люди, твои люди, — говорил спокойно. — И Тахир останется один. Совсем один. — Опустите оружие, — приказал Чонгук своим альфам и, медленно разжав пальцы, оттолкнул Валид от себя.  Мустафа тоже поднял руку, приказывая своим отступить.  — Тебе лучше исчезнуть отсюда, пока я и мои люди ещё добрые, — бросил Чонгук, развернувшись обратно вглубь клуба, но остановился, добавляя: — Не бросай слова на ветер, Мустафа. Скоро ты не сможешь их даже выговорить. И ушёл.  Ему нечего доказывать. Да, Тахир был здесь. Да, все это знали. Но у Мустафы не было доказательств — только пустые подозрения. И что он сможет сделать? Кричать? Угрожать? Мустафа задержался на мгновение, с силой сжал руки в кулаки, но сдержался. Этот разговор не закончен. Они ещё поговорят. Наедине. Но не сегодня. Минут двадцать спустя, раздался звонок от Намджуна, который оповестил: — Они дома. Всё в порядке. Чонгук не ответил, только с облегчением выдохнул. Сейчас он стал ближе к Тэхёну. Ближе, чем когда-либо. И главное — не натворить глупостей снова. Но перед глазами всё ещё стояли эти широко раскрытые и наполненные страхом глаза.  От этого больше всего и было больно. Но Чонгук уже дал понять всем вокруг, и себе в том числе, что он его никогда не оставит, что бы ни случилось. 

☽☽☽

Тахир находился в квартире Чимина уже около получаса, но до сих пор не мог успокоиться. Он сидел на краю дивана, обхватив себя руками, и смотрел в одну точку. Чимин крутился рядом — то чай предлагал, то сладости приносил, то просто садился рядом и молчал. Но Тэхён не реагировал на него, мысленно все ещё находясь в том клубе, где Чонгук коснулся его щеки и сказал, что придет за ним.  — Ты как? — спросил Чимин и опустился на корточки напротив, заглядывая в лицо. — Нормально, — автоматом ответил Тахир. — Врёшь? — Да, я не в порядке. Чимин вздохнул, поднялся и ушёл на кухню греть чайник, который уже грел в третий раз. В квартире было тихо. Только кондиционер гудел на фоне, да редкие машины проезжали под окнами. Тахир сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала не думать. Он хотел верить, что Чонгук сдержит слово. И придет к нему.  И в дверь в эту секунду постучали.  — Сиди, я открою. — бросил Чимин на ходу Тахиру, который дернулся, вскидывая голову. Но встал и остался стоять на месте, смотря на входную дверь.  Чимин открыл дверь, а на пороге стоял Чон Чонгук. Он был без пиджака, а дорогая темная рубашка была небрежно заправлена в брюки, рукава закатаны до локтей, открывая вид на татуировки на правой руке. Дышал тяжело, будто не на лифте поднимался, а по лестнице летел, перепрыгивая через ступени. — Явился, — усмехнулся Чимин краем губ, пропуская альфу внутрь.  — Где Тахир? — хрипло спросил Чонгук.  Чимин кивнул в глубь коридора, а потом шагнул в сторону, позволяя Чонгуку увидеть Тахира. Омега стоял в проёме, ведущем в гостиную, вцепившись в косяк, широко раскрытыми голубыми глазами смотря на Чонгука.  Альфа шагнул в квартиру, а Тахир отчетливо почувствовал его запах даже на таком расстоянии.  Чимин перевёл взгляд с одного на другого и, хмыкнув, развернулся и ушел в гостину, не говоря ни слова. В коридоре горел приглушённый свет. Тэхён стоял, прижимаясь спиной к косяку, и не мог двинуться с места. А Чонгук медленно шагнул к нему.  — Ты пришёл, — выдохнул Тахир. — Я тебе обещал, — голос Чонгука сел на последнем слове. Тахир вдруг почувствовал, как жар заливает щёки, шею и уши. Час назад он огрызался. Бросал дерзкие фразы. Смотрел на Чонгука так, будто тот был врагом. А сейчас стоял и горел. Потому что этот альфа пришёл, сдержал слово. — Прости меня, — вырвалось у омеги, а голос дрожал и срывался. — За то, что пришел туда. За то, как я говорил с тобой. За… — Тише, — шагнул ещё ближе Чонгук. — Не смей извиняться. — Я… — Ты ничего не сделал не так, Тахир. Это я во всём виноват. Тахир поднял глаза, в которых стояли слёзы, но он держался из последних сил. Чонгук видел этот взгляд, когда они встретились в пробке, Тэхён смотрел так же, будто Чонгук был его личным адом и раем одновременно. Будто без него нельзя дышать. Будто с ним — слишком больно. — Ты даже не представляешь, — заговорил шёпотом альфа, — как я боялся, что не застану тебя здесь. Думал о твоей безопасности.  — Я в порядке, — выдохнул Тэхён. — В тот вечер, на празднике, я не хотел тебя обидеть, — коснулся кончиками пальцев его руки Чонгук. — Я хотел защитить, но ранил сильнее, чем кто-либо. И каждую ночь после этого я сходил с ума, потому что знал, что ты думаешь, что для меня ты…  — А кто я для тебя, Чонгук? — спросил Тэхён, перебив альфу.  Чонгук смотрел в эти ледяные глаза, в которых сейчас плескалось столько боли и надежды, что хватило бы утопить целый мир. — Ты — тот, кто разбивает меня вдребезги и собирает по кускам заново.  Тахир всхлипнул, зажимая рот ладошкой. — Не надо плакать, — осторожно взяв его за запястье, Чонгук отвёл руку от лица, поглаживая своим большим пальцем. — Пожалуйста. Я не выдержу, если ты заплачешь. По венам омеги побежал ток. Он чувствовал пульс альфы, и то, как дрожат его руки, хотя отчаянно пытался это скрыть. — Слышишь? — тихо спросил Чонгук, прижимая его ладонь к своей груди, где бешено колотилось сердце. — Это всё из-за тебя. Тэхён чувствовал, как каждый удар отдавался в его собственной груди, заставляя сердце биться в унисон. — Оно с ума сходит по тебе, — продолжал Чонгук, глядя в глаза. — Каждый день. Даже когда ты не рядом. Тэхён слушал и чувствовал, как его рука дрожит на груди Чонгука. Под ладонью раздавался бешеный и живой стук. Ему от этого становилось спокойнее.  — Я слышу, — тихо сказал омега. — Так громко.  — До тебя оно так не билось, — уточнил Чонгук. — Вообще не замечал, что оно есть. А сейчас чувствую каждый удар, который только о тебе. Тэхён молча смотрел на него, улыбаясь. — Глупо звучит? — спросил Чонгук. — Нет. — Я не умею красиво говорить, Тахир, но я прошу, не отталкивай меня. И дай мне доказать, что я достоин твоей любви, — говорил альфа, смотря куда-то в сторону, впервые стесняясь своей откровенности. — Если ты просто доверишься мне, то…  — Я не знаю получится ли у меня, Чонгук, — улыбнулся Тахир. — Я буду бояться, отталкивать тебя, когда станет страшно, но я попробую довериться.  — Мне этого достаточно, Тахир, — сказал Чонгук, чувствуя, как уходит боль последних дней. — А со страхами мы справимся вместе. Я буду рядом.   — Чонгук. — М? — Я рад, что ты здесь. — Я тоже рад, — улыбнулся Чонгук. 

☽☽☽

Yay — Nancy Ajram.

Луна и звёзды освещали Тахиру путь домой, разгоняя чёрные облака. Сердце билось в бешеном ритме, словно непрерывный барабан. Вечерний ветер пробирался сквозь тонкую ткань рубашки, заставляя его поёжиться. Но даже этот лёгкий холод не мог омрачить его счастья. Он наконец увидел Чонгука. Говорил с ним. И теперь, шагая по плиточному холму, который так знаком и дорог, Тэхён понимал, что нет ничего прекраснее, чем возвращаться домой с мыслью, что тебя ждут. Счастливее его сейчас не было никого под этим бескрайним небом. Чонгук обещал быть рядом. Чонгук не уйдёт. Тахир вдохнул полной грудью, и воздух показался сладким. Чувство свободы, лёгкости, будто с плеч свалилась тяжёлая ноша. Тот, о ком он так долго молчал, раскрасит его жизнь в оттенки заката над пустыней. Теперь он сможет кричать о своей любви без страха, чтобы услышали даже звёзды. Тахир залечил его разбитые костяшки. Чонгук залечил его разбитое сердце. Откуда столько энергии? Обычно, возвращаясь с работы, омега едва мог поужинать — усталость валила с ног. Но сегодня всё было иначе. В его голове стояли тёмные омуты глаз Чонгука и этот низкий голос. Наим даже отчитал его за рассеянность, но разве можно выкинуть из головы воспоминания о нем и его голосе, когда он звал его по имени. Тахир быстро переоделся и спустился на кухню. Всё вокруг казалось ярче и теплее. Он не понимал, что с ним, но мир вдруг стал мягче, а сердце — легче. Омега широко улыбнулся, когда увидел Дауда на кухне. Бета для него был больше, чем слуга. Он — часть этого дома. После смерти папы именно он помогал Ахмеду поднимать внука. И если из Тахира вышел достойный человек — то лишь потому, что был наполнено любовью этих двоих.  Тахир всегда доверял Дауду свои тайны. А тот молча слушал, а потом давал мудрые советы. Он, как и Ахмед, не одобрял свадьбу с Мустафой. Но разве кого-то волновало мнение простого рабочего? — Дауд… — тихо позвал Тахир бету, садясь за стол. — Всевышний ответит на мои молитвы? Он всегда приходил к Дауду, когда душа была полна сомнений. Кто, как не этот мудрец, знал ответы, скрытые в самом сердце мира? Дауд поставил на стол медный кувшин, от которого струился лёгкий пар и тепло улыбнулся младшему.  — А за кого ты молишься, дитя мое? — Я ещё не молился за него… — прошептал Тахир и, положив руки на стол, опустил на них голову боком, все еще смотря на Дауда. — Лишь просил, чтобы Всевышний уберёг его от зла. — Глаза вспыхнули, как будто внутри них рассыпались звёзды. — Он… он удивительный, Дауд. — Неужели наш маленький принц наконец-то влюбился? — Дауда мягко погладил Тахира по волосам.  Омега повернул голову, опуская взгляд на руки, и чувствуя, как жар разливается по щекам. Он никогда не говорил о таких вещах вслух. Но сейчас кивнул.  — Он прекрасен… — выдохнул Тахир себе под нос.  — Это же… сын делового партнёра господина Хусейна, верно? Тахир снова кивнул, прикусив губу, не поднимая головы.  — Ох, дитя моё… — Дауд развел руки в стороны, заставив Тахира резко поднять голову. — Господь услышал мои молитвы. Столько ночей я просил Его одарить тебя счастьем. И теперь Он ответил, — глаза наполнились слезами.  Тахир смотрел на Дауда, не смея ничего сказать. Всё это время бета переживал за него. Дауд искренне молился за него, как молились бы за тех, кто дорог сердцу. Но Тахир и был ему дорог.   — Я сразу понял, что это он. Разве можно было не заметить? Ты ему не безразличен — это видно было. — грустно улыбнулся Дауд, теплыми ладонями, мягко касаясь щёк омеги. — Тахир, будь осторожен. Мустафа не отступит. Он не оставит вас в покое. Тахир тяжело дышал, слушая старшего.  — Вчера приходил Самин… рассказал твоему отцу про тот случай на дне рождения. — Тэхён прикрыл рот ладонью, и казалось, будто глаза его вот-вот выйдут из орбит. Отец знает об инциденте с Чонгуком. Теперь Тахиру стало страшно даже взглянуть в сторону Хусейна. — Шейх был в ярости. Тахир… просто береги себя. Теперь рядом Чонгук, надеюсь, он не даст тебя в обиду. Тэхён кивнул, будто убеждая самого себя. Да, Чонгук сможет. Он не позволит никому причинить Тахиру боль. И Тахир твердо знал это.  — Дауд… только не говори дедушке. Не хочу тревожить его понапрасну, — попросил Тахир, зная, что старик встревожится. Дауд молча согласился, слегка склонив голову. — Просто помни: если Всевышний пожелает соединить два сердца — ничто не разлучит их. Даже если между ними пролегает расстояние от небес до земли. Тахир наконец выдохнул, поведав о Чонгуке. Теперь в груди стало легче, словно с души свалилась тяжёлая ноша. А Чонгук коснулся его сердца, даже не касаясь. Ведь сердце Тахира, как прекрасный сад, запертый на тысячу замков. Пусть же Чонгук станет его хранителем. И пусть он не оставит Тахира. Потому что Тахир слишком боялся темноты.

☽☽☽

Из небольшого телевизора, висевшего на стене, в кабинете Хосока доносился бархатный голос омеги, вещавшего новости. Он говорил красиво и приторно сладостно. У нормального человека от этого свело бы скулы, если бы нормальные люди вообще смотрели новости в этом городе. Здесь ложь давно стала валютой, имеющей хождение наравне с дирхамами. А правда уже выглядела как товар.  Вскоре речь зашла о международном аэропорте Дубая и самолетов, которые не смогли поднять в небо из-за неисправности.  — …продолжаем следить за развитием событий. Напоминаем, что сегодня утром в международном аэропорту Дубая произошло чрезвычайное происшествие. Лайнер, поднятый в небо с его первым полетом, после нескольких предварительных испытаний, не смог благополучно завершить взлёт из-за технической неисправности. По предварительным данным, причиной катастрофы стал отказ двигателя… На экране сменяли друг друга кадры: дымящийся самолёт на взлётной полосе, суетящиеся сотрудники аэропорта, кареты скорой помощи со включёнными мигалками, которые, впрочем, никто не спешил наполнять пострадавшими, потому что пострадавших, по счастливой случайности, не было. Но в кадре это выглядело как настоящая трагедия. — …к сожалению, не обошлось без жертв, — продолжил диктор приобретая профессиональную скорбь. — По последним данным, число пострадавших составляет более десяти человек, трое из них находятся в тяжёлом состоянии. Врачи борются за их жизни… Хосок горько усмехнулся. Он знал правду, но был вынужден слушать, как её перемалывают в фарш для прожорливой публики. Пульт в руке с силой сжали. Дыхание участилось, но страха в нем не было. Хосок вообще не умел бояться. Это называлось «ярость», которую он пытался держать под замком.  — …пострадавшие получат компенсации от авиакомпании, — вещал диктор. — Представители компании «Skyplane» пока не комментируют ситуацию, но, как стало известно нашему корреспонденту, руководство уже начало внутреннее расследование… — Расследование, — повторил Хосок, издав смешок. — Они будут расследовать. Конечно. Спасибо, что предупредили. Не стоит верить тому, что говорят в новостях. Он и не верил. Ни единому слову. Это был гнусный, топорный спектакль. А Хосоку, как опытному режиссёру собственной жизни, были знакомы все эти красивые декорации, за которыми всегда скрываются ржавые гвозди, гнилые доски и чужие скелеты, запертые в шкафах. Кнопка на пульте щелканула, чёрный экран поглотил лживую картинку, погружая кабинет на некоторое время в тишину.  Хосок медленно развернулся к столу и взглядом скользнул по лицам тех, кто сидел напротив. Мустафа, с небрежностью развалившись в кресле смотрел на Хосока. Намджун сидел с непроницаемым лицом, видя эту ярость в глазах друга. А Чонгук, его младший брат, сидел чуть поодаль, смотря куда-то в сторону, сквозь стекло, за которым город жил своей жизнью. Взгляд альфы был пустым и отстраненным. Хосок никогда его таким не видел.  — Вы ведь понимаете серьёзность ситуации? — после долгой паузы, начал Хосок. — Понимаете, что в новостях — ложь? Люди, которых мы намеренно не пустили на борт, сейчас живы и здоровы.  — Все прекрасно знают это, Хосок, — усмехнувшись, спокойно сказал Мустафа. — Мы все в одной лодке, не так ли? — Но не все готовы принять то, что происходит на самом деле, — вдруг подал голос Чонгук.  Даже не повернулся в его сторону. Стало холоднее, когда он смотрел куда-то в пустоту таким тёмным и глубоким взглядом, что, казалось, в нём можно утонуть, как в бездонном колодце, забыв о том, что наверху есть солнце и небо. Мустафа дёрнулся, но быстро взял себя в руки, сделав вид, что не расслышал. Или что слова Чонгука не стоят его драгоценного внимания. — Вы можете устранить проблему, — продолжил он, изображая деловую озабоченность. Создавалось полное, абсолютное впечатление, что только он один, великий и ужасный Мустафа, несёт на своих плечах всю тяжесть этого мира, а все остальные — лишь безмозглые тени на стене, не способные оценить масштаб его гениальности. — Нужно просто найти того, кто это сделал, и наказать. Вопрос закрыт. — Найти, — усмехнулся Намджун. — Найти того, кто подставил нас, подсунув брак, и едва не угробил репутацию, которая строилась десятилетиями. Ты так легко об этом говоришь, Мустафа. Словно знаешь, где искать. — Я лишь предлагаю не тратить время на пустые разговоры, — парировал Мустафа, напрягшись. — Пока мы сидим здесь, настоящий предатель может заметать следы. Или вы забыли о Муавия? Имя это подобно капле раскалённого масла на ледяной поверхности, зашипело, разлетаясь брызгами, оставив после себя тёмные, въедливые пятна. Чонгук медленно повернулся, за весь разговор впервые посмотрев прямо на Мустафу, своим ледяным взглядом замораживая душу. — Откуда тебе известно о Муавия? — спросил Хосок. — Об этом никто не знал. Мустафа медленно поднялся с места, а за ним верным псом встал Исмаил.  — Я знаю куда больше, чем ты предполагаешь, Хосок, — произнёс альфа, медленно обводя взглядом присутствующих. — Или ты всерьёз считаешь, что к этому причастен я? — развёл руками в театральном жесте, — Что я втираюсь в доверие, чтобы потом исподтишка наносить удары? Это было бы слишком глупо даже для меня, не находите? — Доказательств у нас нет, — запрокинув голову, Хосок встретил взгляд Мустафы снизу вверх. — Но я не доверяю никому. — Я всего лишь пытаюсь помочь, — после долгих секунд молчания, сказал Мустафа, смотря на Хосока. — Заткнись, — отрезал Чонгук, даже не взглянув на Мустафу.  Чон по-прежнему смотрел в окно, где за стеклом небо встречалось с морем, а среди миллионов людей, машин и судеб билось единственное сердце, способное заставить его дышать. Перед глазами стояли глаза. Горные озера, глубокие, как само небо, в котором он готов был утонуть без остатка. Тахир. Звучало в сознании, как молитва, которую никогда не знал, но выучил наизусть за эти несколько недель. Оно сдерживало ярость, вырывающуюся из груди, не давало сорваться, вцепиться в горло этому самодовольному шакалу, что сидел напротив и мнил себя хозяином положения. Руки сами сжались в кулаки до боли. Не мог думать ни о ком, кроме Тэхёна. Это были странные мысли, которые пугали. Тяжело было осознавать, что вся его жизнь до встречи у фонтана, было лишь бледной тенью, сном, жизнью, которую он и не жил вовсе. Как он мог жить без этих сияющих глаз? Без их света, что ворвался в его сумрачный мир и раскрасил серые будни в цвета шафранового заката и лазурного утра? Одна лишь мысль о нем согревала изнутри, разгоняя ледяную тьму, что годами копилась в душе. Но в этом кабинете, пропитанном ложью и предательством, не было места нежности. Здесь правили другие законы. Проблема стояла прямо напротив, самодовольно смотря на него. Чонгук изучил Мустафу за эти недели, познакомился с каждой трещинкой в чужой броне, видел слабости, прикрытые дешевой маской крутого парня. И главное, понял, что Тахира ему не отдаст ни за что.  Чонгук вышел из того возраста, когда улыбаются врагам. Давно перестал быть тем избалованным мальчиком, что прожигал жизнь в сеульских клубах. В этом пустынном мире, где правят змеи и шакалы, он был единственным хозяином своей судьбы. И если нужно будет перерезать горло любому, кто посмеет встать на его пути, — он сделает это не моргнув глазом. — Я найду каждого, — подняв острый взгляд на Мустафу. — Найду того, кто посмел заменить запчасти и убью собственными руками. Я это обещаю.   — Если вы не хотите слушать — дело ваше, — пожал плечами Валид, проигнорировав взгляд Чонгука. — Но имя я вам дал. Ищите Мехмета Муавия, и, возможно, найдёте ответы. И резко развернувшись направился к выходу, Исмаил бесшумно скользнул за ним, как хорошо выдрессированная собака. Дверь за ними громко захлопнулась.  В кабинете снова повисла тишина. Чонгук сидел неподвижно, смотря на дверь, за которой только что скрылся Мустафа.  В этот момент он готов был сорваться с места, догнать его в коридоре, прижать к стене и вытрясти из него всю правду, которую он знал до последней капли, самой грязной детали этого чудовищного заговора. Но перед глазами, застилая кровавую пелену ярости, вдруг возникли те родные глаза, успокаивая внутренних демонов.  — Я найду каждую тварь, что осмелилась пойти против нас. Не сомневайся в моих словах, брат, — произнёс Чонгук, взглянув на Хосока. — Я не бросаю их на ветер. Хосок смотрел на брата, но видел перед собой уже не того мальчишку, который ещё недавно огрызался в этом самом кабинете, заявляя, что не собирается ни под кого маршировать. Перед ним стоял опасный мужчина, готовый на всё. И старшему стало страшно за него. — Мы выступим с ответным заявлением на всю эту ложь, которой они поливают нас, — сказал Чонгук и встал со своего места. — Готовь речь, — обратился он к брату, затем взял чёрный бомбер, брошенный на спинку стула, натянул его на себя и сделал шаг к двери.  — Ты куда, Чонгук? — остановил его голос Хосока. — Опять в ту больницу? Чонгук медленно развернулся и без сомнений во взгляде встретился с глазами Хосока.  — Да, — ответил коротко. И добавил, чуть склонив голову набок: — Или ты мне запрещаешь? Хосок почувствовал, как виски сдавило железным обручем. Голова раскалывалась от напряжения, знал, что этот разговор будет тяжёлым. Знал, что брат не отступит. Но не думал, что это случится так скоро. — Мы договорились утром, — процедил он сквозь зубы. — У нас куча дел, Чонгук. Нам надо разобраться с поставками. А ты собираешься ехать в больницу? К омеге, который даже не твой? — У меня всего пара месяцев, — отрезал. — чтобы спасти Тахира.  — От кого спасти?! — вскочив с места, заорал Хосок. — От кого ты собрался его спасать, Чонгук?! За его спиной вздрогнул Джин, вжавшись в спинку дивана. Намджун медленно поднялся и осторожно положил руку на плечо старшего Чона, пытаясь успокоить его.  — От его же семьи, — ответил Чонгук спокойно. — Ты окончательно спятил, — громко и безрадостно рассмеявшись, выдохнул Хосок, разводя руки в стороны. — Они другой крови, Чонгук. Ты хоть понимаешь это? Другой религии! Ты для них — чужак, которого можно убить просто за то, что он посмотрел не в ту сторону, не говоря уже о том, чтобы посметь прикоснуться к сыну шейха! — он шагнул к брату, сокращая расстояние. — Ты хоть представляешь, что они сделают с ним, если узнают о ваших встречах? Они уничтожат его, Чонгук! Ты этого хочешь? Чонгук усмехнулся и, скрестив руки на груди, решительно посмотрел на брата. — Я его украду, — так просто, как само собой разумеющееся. — Увезу туда, где его никто не найдёт. — Украдешь сына шейха, — усмехнулся Хосок. — Омегу, который помолвлен с троюродным братом. Гениальный план. Просто гениальный.  — У тебя есть план лучше? — вскинулся Чонгук. — Я не могу смотреть, как он медленно умирает. Не могу думать о том, что его будет касаться кто-то другой. Не могу… — замолчал, сглатывая комок в горле и провёл ладонью по лицу, стирая напряжение.  — А его ты спросил? — спокойно проговорил Хосок, смотря брату прямо в глаза. — Ты спросил Тахира, готов ли он сбежать с тобой? — Чонгук молчал, а Хосок и так знал ответ. — Ты хочешь забрать его, даже не убедившись, что он сам этого хочет… — Он хочет, — резко выдохнул Чонгук. — Я знаю, что хочет. Я вижу это в его глазах каждый раз, когда он смотрит на меня. Он хочет свободы. Он хочет… меня. — Или ему просто нужен кто-то, кто защитит его от Мустафы, — жёстко отрезал Хосок. — Ты не думал, что для него ты — не любовь всей жизни, а просто шанс сбежать? Просто соломинка, за которую хватается утопающий? На мгновение в глазах Чонгука мелькнула такая боль, что Хосоку тут же захотелось взять свои слова обратно. — Даже если так, — наконец произнёс Чонгук. — Я стану этой соломинкой и вытащу его. А потом разберёмся. — Ты с ума сошёл, — выдохнул Хосок, отступая на шаг. — Ты просто сошёл с ума. — Поставь себя на моё место, Хосок. Как бы поступил, если бы речь шла о Юнги? Хосок не знал, что ответить на этот вопрос. Его застигли врасплох.  — Я не собираюсь утешать себя тем, что такова традиция, — шагнув к брату, твердо сказал Чонгук. — Не оставлю того, кого люблю.  — Люблю… — устало провёл ладонями по лицу Хосок. — Приплыли.  Он перевёл взгляд на Намджуна, прося о помощи. Обычно верный друг и соратник всегда поддерживал его и был на его стороне, что бы ни случилось. Но не в этот раз. — Хо, брат… Прости, — начал Намджун. — Но Чонгук прав. — замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. — Будь я на его месте, не раздумывал бы ни секунды. Я бы просто пошёл и взял своё. Альфа не мог смотреть на Джина, знал, что если встретится с ним взглядом — сломается. А сломаться сейчас, перед всеми, было нельзя. Хосок перевёл взгляд на Джина, последнего человека, который мог бы образумить Чонгука. Омега сидел молча, опустив глаза, и судорожно теребил в пальцах край рубашки. Он не мог предать Чонгука и встать на сторону Хосока, даже если тот был прав. Потому что Чонгук уже стал ему как брат. — Хосок… — тихо подал голос Джин. — Твой отец доверил мне его. Я — его правая рука. А значит, буду стоять за него, даже если весь мир восстанет против. Прости… Чонгук смотрел на брата, не понимая, почему Хосок так яростно противится. Почему не хочет понять? Неужели он не видит, что это не просто каприз? Но он не знал главного. Не знал, что за этим сопротивлением скрывается страх за него. За младшего брата, которого Хосок с детства привык защищать. С самого детства, сколько он себя помнил, Хосок ставил Чонгука на первое место. Когда они были маленькими, он отдавал ему лучшие игрушки, лучшие куски, лучшие моменты своего детства. В школе заступался перед хулиганами. В юности покрывал перед отцом, когда Чонгук в очередной раз влипал в историю. Он всегда был рядом. Всегда был старшим, который нёс ответственность за брата. И сейчас ничего не изменилось. Просто ставки стали намного выше. Хосок был готов пойти на всё, лишь бы его младший брат остался в безопасности. Даже если для этого придётся стать врагом. — Послушай, Чонгук… — устало опустился в кресло Хосок. — Когда ты говорил, что начал понимать, каково это — бояться потерять дорогого человека… Ты имел в виду Тахира? — Чонгук молчал. — Но разве не ты сам изначально хотел использовать его? — искренне не понимал старший. — Разве не ради этого ты пошёл на сближение, чтобы шейх подписал гребанный контракт. Что могло так перевернуть тебя, Чонгук? — Хосок… — посмотрев брату прямо в глаза, медленно выдохнул Чонгук. — Тот, кто хотел использовать Тахира ради своей выгоды был я. И тот, кто теперь боится его потерять — это тоже я. — замолчал, глубоко вздыхая. — Разве не вы с отцом хотели, чтобы я изменился? Разве не вы мечтали, чтобы я наконец повзрослел и начал относиться к делам серьёзно? Поднял он глаза, в которых горел огонь способный сжечь дотла всё, что встанет на пути. — Я меняюсь, Хосок. И это он меняет меня. Горькая усмешка скользнула по его губам. — Клянусь Богом… В тот вечер, когда я впервые увидел его в саду, я вдруг понял, что именно такого омегу я хотел бы видеть рядом с собой до конца своих дней. Замолчал, будто снова переживал этот момент.  — А в ту пятницу… — голос стал глубже. — Когда шейх пригласил нас на ужин, и Тахир подошёл ко мне, чтобы положить еды… Прикрыл глаза на мгновение, словно пытаясь удержать это образ.  — Я был абсолютно уверен, что хочу, чтобы именно он ходил по моему дому, и чтобы его руки готовили только для меня. Вдруг хрипло рассмеялся, проведя ладонью по шее, будто не веря самому себе.  — И, клянусь… моя ревность в тот момент не знала границ, когда после меня он начал накладывать еду другим альфам. «Ну точно свихнулся», — пронеслось в голове Хосока. Но вслух он ничего не сказал. Просто смотрел на брата и слушал.  — Всё, что было до Дубая… — Чонгук снова устало провёл рукой по лицу. — Все эти омеги, что были у меня до Тахира… Они просто меркнут. После него — пустота. Никто больше не нужен, — замолчал он на секунду. — Я никогда не хотел никого из них, — продолжил выворачивать душу. — Просто удовлетворял потребности, как какое-то животное. И как же мне всё это осточертело. Но когда он снова произнёс имя Тахира, глаза загорелись ярким светом, делая его живым.  — Но Тахир… Он слишком чист для этого мира, Хосок. Слишком наивен. Слишком… другой. — улыбнулся. — Меня ещё никто не притягивал так, как он. И я знаю точно, что хочу, чтобы он был моим. Только он.   Слова звучали искренне, не оставляя никаких сомнений. — Я дал себе слово, — твёрдо произнёс Чонгук. — Он — только для меня. А я — только для него, — поднял взгляд на брата. — Хосок, я влюбился в него. И не говори мне, что это невозможно. В Тахира невозможно не влюбиться. Хосок смотрел на брата и не верил своим глазам. Он никогда не слышал от него таких слов. Не видел, чтобы его голос дрожал, а взгляд становился таким мягким и уязвимым. Он понял, что это правда. Какое право он имеет запрещать? Какое право имеет стоять между братом и его счастьем? Если бы на месте Чонгука был он сам, разве не сделал бы всё возможное и невозможное, чтобы Юнги остался рядом? Разве не перешагнул бы через любые запреты, через саму смерть, если понадобится? — Если бы Юнги был в такой же ситуации, я бы разнёс этот город в клочья, — тихо сказал Хосок. — Я бы убивал каждого, кто встанет на моём пути. Сжёг бы дотла всё, что посмеет причинить ему боль. Нет ничего страшнее, чем потерять того, без кого не можешь дышать. — Тогда почему ты против? — спросил младший. — Почему пытаешься меня остановить? — Потому что я боюсь за тебя, дурак! — выкрикнул Хосок. — Потому что ты мой младший брат, которого я с самого детства защищал! Я не хочу хоронить тебя в этой чёртовой пустыне, — схватив Чонгука за плечи, встряхнул, пытался достучаться до него через физическую боль. — Ты понимаешь, что с тобой будет? — Хосок… — Нет, ты послушай! — альфа не отпускал его плечи. — Ты думаешь, я не понимаю, что такое любовь? Я знаю, каково это — просыпаться посреди ночи в холодном поту, потому что приснилось, что Юнги больше нет. Я провожу бессонные ночи, молясь Богу, чтобы он остался со мной. — замолчал он, тяжело дыша, и наконец разжал руки. — Я всё понимаю, Чонгук. Поэтому мне так страшно. Потому что я знаю, что на твоём месте поступил бы точно так же. И это страшно. Это чертовски страшно, Чонгук. Чонгук смотрел на брата, чувствуя, как внутри разливается странное тепло, которого никогда раньше не испытывал по отношению к Хосоку. Они всегда были чужими. Слишком разными, слишком далёкими. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — тихо сказал Хосок. — Ты же мой брат. И если с тобой что-то случится, я себе этого не прощу. — Со мной ничего не случится, — ответил Чонгук. — Я обещаю. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. — положил руки на плечи брата, повторяя за ним. — Потому что я не собираюсь умирать. Я собираюсь жить с ним долго и счастливо. Назло всем этим ублюдкам, которые хотят нас разлучить. — Оптимист, — горько усмехнулся Хосок.  — Нет, просто знаю, что буду жалеть всю жизнь, если не попытаюсь, — поправил Чонгук. — А я не хочу жить с сожалениями. — и шагнул назад.  Хосок долго смотрел на брата, а потом сорвался с места и, шагнув к нему, сжал в крепких объятиях.  — Ты идиот, — прошептал куда-то в плечо. — Ты меня таким воспитал, — обнял его в ответ Чонгук. — Я тебя не воспитывал. Ты сам вырос каким-то… неправильным. Они стояли так несколько долгих секунд, позабыв о том, что всю жизнь были чужими, а сейчас вдруг стали ближе, чем когда-либо. — Ладно, — наконец отпустив его и отступив на шаг, сказал Хосок. — Делай что хочешь. Я не буду тебе мешать. — Правда? — Правда. Но с одним условием. — С каким? — Если станет совсем опасно — ты позовёшь меня. Мы семья, Чонгук, проблемы решаем вместе, — старший серьезно смотрел на него, как на маленького ребенка.  — Понял, — кивнул Чонгук. — Спасибо, Хо.  — Будь осторожен. Чонгук улыбнулся и, развернувшись, направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. — Хосок? — Что? — Ты хороший брат. Я, кажется, никогда тебе этого не говорил. Но это так. Хосок не ответил. Только кивнул, отворачиваясь к окну.  Дверь за Чонгуком закрылась, за альфой вышли и Намджун с Джином, понимая, что старшему стоит сейчас побыть одному, они и так много услышали и увидели. Хосок стоял у окна и смотрел, как солнце медленно погружается в песок. А Чонгук спешил к тому, чьи руки пахнут кровавыми розами. К тому, кто молится за него по ночам, даже не зная, что его молитвы доходят до небес. К тому, чья молитва стала невидимой красной нитью, что связала их души навеки, задолго до того, как они пришли в этот мир. 

☽☽☽

Чонгук заглушил двигатель, когда последние отблески заката утонули за горизонтом. Чёрный Урус замер у обочины, метрах в пятидесяти от главных ворот больничного комплекса — достаточно далеко, чтобы не привлекать ненужного внимания, но достаточно близко, чтобы видеть то единственное окно, ради которого он здесь и оказался. Окно на третьем этаже, которое светилось мягким, тёплым светом.  Альфа откинулся на кожаное сиденье, запрокинул голову и прикрыл глаза. В салоне, пропитанном запахом кориандра, витал ещё и аромат роз, который въелся в самую кровь Чонгука, преследуя его везде, становясь наваждением.  В окне, в этот момент мелькнул силуэт. Чонгук распахнул глаза и подался вперёд, впиваясь взглядом в тёмное стекло. Сердце пропустило удар, а потом забилось с большей силой. Это был Тахир. Такой хрупкий в своём неизменном белом халате, который делал его похожим на ангела, случайно залетевшего в этот грешный мир. Он сидел за столом и что-то писал.  Для Чонгука это было самым прекрасным зрелищем на свете. Он смотрел, как Тахир склоняет голову набок, как поправляет упавшую на лоб волнистую прядь, но не видел его лица, не мог разглядеть выражение этих невероятных, таких чистых глаз.  Время шло. Чонгук потерял счёт минутам, а потом и часам. В этом мире иллюзорной свободы, люди пили, танцевали, занимались любовью, тратили деньги и прожигали жизнь, не задумываясь о завтрашнем дне. Кипела жизнь, которой Чонгук жил всего несколько месяцев назад, а теперь казалась ему такой же далёкой и чужой, как поверхность Марса. Чонгук думал о нём всю ночь, не переставая, перебирая в памяти каждую секунду, слово, взгляд, которыми они успели обменяться за это короткое время. Он думал о том первом вечере в саду, когда увидел его у фонтана — босые ноги в воде, рыжий кот на руках, тихая, грустная песня на арабском. О том, как мир вокруг исчез, перестал существовать, оставив только омегу в белых одеждах, похожего на прекрасный сон, от которого не хотелось просыпаться. Он думал о рынке, где Тахир, застигнутый врасплох, смотрел на него с таким испугом и гордой яростью, что Чонгук невольно усмехнулся. О том, как он сбежал, исчезнув в толпе.  Он думал о тех бесконечных днях, когда он приходил сюда снова и снова, просто чтобы увидеть, как Тахир идёт по коридору и улыбается пациентам. О том, как однажды он обрабатывал его разбитые костяшки своими тёплыми, такими маленькими ручками на фоне его собственных, израненных, и как Тахир дул на ранки, чтобы не щипало. Он думал о том разговоре на стоянке, когда Тахир смотрел на него этими своими небесными глазами, полными слёз, и говорил, что они из разных миров, что между ними стена, которую не пробить. И о том, как он, Чонгук, впервые в жизни поклялся не прикасаться, не подходить ближе чем на метр, но нарушил эту клятву в ту же секунду, как только увидел его снова. Он думал о празднике, о том ужасном вечере, когда своими жестокими словами разбил сердце Тахира, даже не желая этого. О том, как стоял потом у особняка, смотрел вслед уезжающему Гелендвагену и чувствовал, что внутри разверзлась бездна, в которую можно падать бесконечно. И о сегодняшнем дне. О разговоре с братом, о том, как Хосок наконец сдался, увидев в его глазах искренность. О том, как наконец произнёс вслух слова, что носил в себе все эти недели.  «Я влюбился в него». Мысли текли, сменяя одна другую. А Чонгук не пытался их останавливать.  Он знал, что никогда не отступит, даже если будет тяжело и придётся пройти через ад. Потому что Тахир — не просто омега, в которого он влюбился. Тахир — его личное солнце. Единственное светило, вокруг которого отныне вращалась вся его вселенная. За окнами больницы постепенно таяла ночь. Далеко, за горизонтом, небо начинало светлеть. Звёзды, ещё недавно усыпавшие небо алмазной крошкой, одна за другой гасли, уступая место новому дню. В окне на третьем этаже погас свет. Чонгук вздрогнул, выныривая из омута своих мыслей. Сердце тревожно ёкнуло, подумав, что Тахир ушёл, а его ночная смена закончилась. Но нет. Свет погас всего на минуту, а потом зажёгся в соседнем окне. Тахир просто перешёл в другую комнату. Чонгук выдохнул, тут же понимая, что всё это время не дышал. Альфа улыбнулся собственному безумию. Сидеть всю ночь под больницей, как подросток, впервые влюбившийся в одноклассника. Смотреть на окна, высчитывать, когда погаснет свет, и бояться, что объект твоего обожания перестанет существовать. Что сказали бы его бывшие друзья по сеульским клубам, увидев его сейчас? Рассмеялись бы? Не поверили бы своим глазам? Чонгуку было плевать. Пусть смеются. Пусть не верят. Пусть считают его сумасшедшим. Потому что он и правда сошёл с ума. Сошёл с ума по этому омеге с ледяными глазами и тёплым сердцем, по его робкой улыбке и тихому голосу, по его нежности, спрятанной за вечным страхом, по его чистой душе, которую никто не смог запятнать.  Небо на востоке разгоралось всё ярче. Краски перетекали одна в другую. Вдалеке раздался первый призыв к утренней молитве.  От этого на душе Чонгука становилось странно спокойно. Глаза слипались. Усталость, копившаяся весь день, наконец взяла своё. Чонгук откинул сиденье пониже, и прикрыл глаза. Всего на одну маленькую минуту, чтобы просто дать отдых воспалённому мозгу. Минута растянулась в час. Солнце безжалостно взошло над пустыней. Раскалённые лучи вонзились в глаза Чонгуку сквозь тонированное стекло, заставив его зажмуриться ещё сильнее, а потом — резко распахнуть глаза. Он сел, мгновенно приходя в себя, и первым делом впился взглядом в окна третьего этажа. Света там не было. Да его бы и так невозможно было разглядеть из-за солнца.  Сердце рухнуло вниз, в самую бездну. А потом он перевёл взгляд чуть левее, успокаиваясь.  Тахир стоял у выхода из больницы с сумкой на плече. Смена закончилась, омега ждал машину. Он был прекрасен. Солнце, поднявшееся уже довольно высоко, золотило его тёмные волнистые волосы. Он щурился от яркого света, прикрывая глаза ладонью. Такой беззащитный в своей детской, трогательной уязвимости.  Чонгук смотрел на него, понимая, что никогда и ни за что на свете не сможет отказаться от этого права видеть его каждое утро, и возможности быть тем, кто будет встречать его после ночных смен. Тахир не видел его. Не знал, что Чонгук провёл здесь всю ночь, сторожа его сон. Он просто стоял и ждал, а через минуту подъехал чёрный Мерседес, он сел внутрь, и машина тронулась, увозя его прочь.  Чонгук проводил его взглядом до самого поворота, а когда машина скрылась из виду, откинулся на сиденье и задрал голову вверх, к небу. Солнце стояло уже высоко и нещадно палило. Его лучи обжигали кожу даже через стекло, заставляли щуриться и искать тень. Чонгук улыбнулся абсурдности всего происходящего. Он просидел всю ночь под какой-то больницей, как последний сталкер. Он тот, кто привык брать всё и сразу, сейчас покорно ждал, когда объект его страсти сам сделает шаг навстречу. Никогда не веривший в любовь до встречи с этим омегой, теперь готов был разорвать любого за один косой взгляд в сторону Тахира. Абсурд. Чистейший, концентрированный абсурд. — Не такие уж и безжалостные твои лучи, — прошептал, переводя взгляд в сторону солнца и усмехнулся собственным словам. — Ты думаешь, ты самое сильное, что есть в этой пустыне? Можешь испепелить всё живое одним своим взглядом? Покачал головой, а улыбка стала шире. — Нет. Ты даже не представляешь, насколько ты слаб. Снова посмотрел на уже родные окна.  — У меня тоже есть солнце, — продолжил шёпотом. — Оно обжигает куда сильнее, чем ты. Один его взгляд безжалостнее твоих лучей. Одной его улыбки достаточно, чтобы рухнуть на колени. — замолчал, собираясь с мыслями. — Моё солнце прекрасно. Оно не палит, как ты. Светит. Не убивает — даёт жизнь. Там, где оно появляется, расцветают цветы. И даже в этой чёртовой пустыне. Чонгук все сидел неподвижно, глядя на пустую дорогу, по которой только что уехал его смысл жизни. Затем завёл двигатель, но прежде чем тронуться, бросил последний взгляд на окна третьего этажа и улыбнулся.  Машина сорвалась с места, оставляя за собой клубы пыли, золотящейся в лучах утреннего солнца. И это безжалостное, такое прекрасное солнце провожало его в путь, даже не подозревая, что только что проиграло битву другому светилу, что носило имя Абдалла Тахир.