Солнце с Востока

— Я нахожу это прекрасным, когда кто-то тайно молится за тебя. 

И я не знаю другой более глубокой и чистой любви.

☽☽☽

Найти человека на всю жизнь — невероятно трудно. Но то, что будет ждать после, стоит всех усилий. Казалось, Чонгук наконец нашёл своего. Слишком долго блуждал в темноте, пока не встретил Тахира — своё восточное солнце, указавшее ему путь. Всё, что ему оставалось, — следовать за его взглядом, что светился, как утренний рассвет над пустыней, когда первые лучи только касаются барханов. А Тэхён слишком долго ждал своего монстра, который придёт и разрушит всё, что он знал о себе.  Он просыпался с мыслями о нём. Каждое утро начиналось с него. Каждая минута дня наполнялась его образом. И даже когда вечер наступал, последнее, о чём думал Тэхён перед сном, — снова он. Сегодня у омеги выдался выходной, и он позволил себе понежиться в постели дольше обычного. После бесконечных рабочих дней он буквально валился с ног, иногда забывая даже поесть, вымотавшись настолько. Но голодный желудок — штука упрямая, заставил его прервать сладкий сон, вырвав из объятий одеяла.  Погода за окном не менялась. На улице стоял жар. Но даже в такую жару Тахир не мог спать без одеяла, кутаясь в него с головой, будто пытаясь спрятаться от мира. Он сел на кровати, потер сонные глаза кулачками. Пять секунд — и сознание прояснилось. Тэхён сбросил одеяло и босыми ногами ступил на прохладный пол, направляясь в ванную. Тёплая вода струилась по рукам, когда он оперся о раковину и посмотрел в зеркало. Голубые глаза встретились с голубыми. Но в глубине зрачков, будто сквозь дымку, проступил тёмный и безжалостный взгляд, готовый разорвать любого, кто смел приблизиться к тому, что он считал своим.  Тахир на мгновение закрыл глаза, и увидел его. Того самого альфу, который ворвался в дом Чимина той ночью, после клуба, когда Намджун привёз их домой. Он помнил, как Чонгук стоял на пороге, тяжело дыша, будто бежал всю дорогу, не веря, что успеет. Как рубашка, закатанная до локтей, открывала татуировки на правой руке. Как голос сорвался на хрип, когда он спросил: «Где Тахир?» Он не стал спрашивать ни причину его визита в клуб, ни обстоятельства, что сподвигли его на такой шаг. Ему был важен только он. Только Тахир. Только то, что он жив, и что с ним ничего не случилось. И в тот момент Тэхён понял, что для Чонгука он уже не просто красивая картинка. Он стал главной причиной жизни альфы. Тахир не смел поднимать глаза. Стыд обжигал его изнутри. Да, приходить в такие места было глупо. Да, он нарушил все правила, которые вбивали в него годами. Да, если бы отец узнал, то последствия были бы ужасны. Но как он мог отказать Чимину? Как представить, что именно там окажется Чонгук, чей взгляд перевернул всё в Тэхёне с ног на голову в ту самую секунду, когда они впервые встретились у фонтана? И теперь сердце, будто предатель, стучало только о том, что оно хотело тепла этих рук. Оно жаждало, чтобы именно этот монстр успокоил его душу. А Чонгук смотрел на него, как на одинокий цветок в пустыне, сорванный не теми руками. Но разве видел Тэхён, как дрожали эти порочные пальцы? Замечал ли, как альфа сжимал кулаки, лишь бы не коснуться и не обжечь? «Я не оставлю тебя одного. Я буду здесь». Эти слова вспыхнули в памяти, согревая изнутри. Той жаркой ночью, при свете дубайских огней и свидетелях — он сказал это вслух, прямо перед Чимином, без страхов.  Дубай для Чонгука был просто городом роскоши, где он планировал развлечься. Клялся себе, что не привяжется, что всё это временно, что он вернётся в Сеул и продолжит ту жизнь, которую знал. Но судьба смеялась над его планами. Одна встреча. Один взгляд — и весь этот блеск померк. Все эти клубы, лица и ночи, которые он прожигал впустую оказались лишь пылью, которую сдувает ветер. Потому что в саду, среди пальм и фонтанов, блуждал омега с глазами небесного цвета. И мир Чонгука перевернулся. Тахир вытер ладони о полотенце, выходя из ванной, когда телефон завибрировал с уведомлением. На экране высветилось сообщение от Чимина: ‎جيمين (Чимин): Через 10 минут буду у тебя. Собирайся — едем к Фариду. Они уезжают в Марокко, нужно попрощаться. Не утруждая себя ответом, омега выключил экран и начал одеваться. Его выбор остановился на бежевой рубашке и брюках в тон. Спускаясь вниз, он решил перекусить, одновременно покормив Хабиби. Но остановился в дверном проёме кухни, через панорамные окна увидев машины Мустафы и отца. Губы плотно сжались, а пальцы непроизвольно впились в дверной косяк. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя двигаться дальше.  Хабиби мурлыкал у ног, когда Тэхён наполнил его миски кормом и свежей водой. Затем принялся за бутерброды, напевая что-то лёгкое, будто пытаясь убедить самого себя, что сегодня — хороший день и ничто не испортит его, даже нежданные гости. Но было странное чувство, из-за чего сердце забилось чаще, будто предчувствуя что-то хорошее. Закончив с едой, он взял довольного кота на руки, направляясь к выходу, как вдруг услышал голос Мустафы из коридора. Альфа с кем-то болтал на повышенных тонах по телефону. — Ты вообще понимаешь, что творишь? Тэхён непроизвольно прислушался. Что могло вывести альфу из себя? В голосе Мустафы была не просто злость. Как будто отчаяние.  Хабиби беспокойно зашевелился в его руках, словно чувствуя состояние омеги. Тэхён невольно задержал дыхание, не решаясь сделать шаг вперёд. — Послушай, Исмаил… — голос Мустафы резко понизился, но Тэхён всё равно различил каждое слово. — Ты вообще осознаёшь, что натворил? Если Намджун узнает, что ты подослал человека перерезать тормоза его омеге… — зрачки Тэхёна расширились, пальцы непроизвольно впились в шерсть Хабиби, — …тебе не поздоровится. Пока он ничего не заподозрил. Будь осторожнее. Поговорим позже. И тишина. Затем послышались тяжелые, приближающиеся шаги. Тахир застыл, прижимая ладонь ко рту. В голове мелькали обрывки мыслей. Перерезать тормоза? Покушение на Джина? Но зачем? Что между ними произошло? Мустафа появился в дверях. Взгляд скользнул по замершему омеге, прижавшемуся к стене. — Что ты здесь делаешь? — неестественно спокойно спросил он. Тэхён медленно поднял глаза, избегая встречного взгляда. Видеть альфу сейчас — все равно что смотреть в бездну. — А ты что тут делаешь? — ответил он вопросом на вопрос, сжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Рабочие вопросы с дядей. — Мустафа сделал шаг вперёд, улыбка не достигала глаз. Пальцы обхватили запястье Тэхёна, большой палец впился в нежную кожу. — Ты куда-то собрался? — Не твоё дело. — Тэхён резко дёрнулся, но альфа притянул его к себе. Всё произошло слишком быстро. Спина омеги больно ударилась о стену, хватка сдавила шею, дыхание перехватило. Хабиби выскользнул из ослабевших рук с испуганным мяуканьем. — А вот это, милый, как раз моё дело, — шёпот Мустафы обжёг ухо. — Ты ведь мой, не так ли? Всё, что связано с тобой — моё дело, — Мустафа впился в шею Тахира рукой, перекрывая кислород. Губы омеги посинели, а в глазах мелькнула паника. Омега сделал резкий вдох, когда хватка ослабла. Он упал на колени. Воздух обжёг лёгкие, альфа присел перед ним, грубо хватая за волосы. — Запомни, — голос Мустафы звучал жестко и грубо, — следующий раз станет последним. Тахир прижал ладони к лицу, слёзы жгли веки. Горло саднило. В ушах всё ещё звучал этот спокойный и уверенный в своей безнаказанности голос.  Грохот мотора за окном вырвал его из оцепенения. Увидев, как красный Порше Чимина завернул во двор, Тэхён быстро привел себя в порядок, поправив воротник и волосы, вытер слёзы. Ему не хотелось, чтобы друг лишний раз переживал за него. Не хотелось объяснять, что произошло. Не хотелось снова переживать это вслух. Он, глубоко вздохнув, поднялся на ноги и направился к двери, оставляя страх на полу прихожей, у стены, где минуту назад его душили чужие руки.

☽☽☽

Кухня Фарида пахла домом и уютом, от чего внутри становилось тепло и спокойно. Стены были выкрашены в мягкий персиковый цвет, который с годами выцвел до нежного абрикосового, впитав в себя сотни утренних чаепитий и долгих вечерних разговоров. На полках вдоль стены теснились глиняные горшочки со специями, и каждый раз, когда Фарид открывал один из них, комната наполнялась новым ароматом. Над плитой висела медная турка, почерневшая от времени, но всё ещё бережно хранимая. Шторы на окнах колыхались от лёгкого ветерка, пропуская внутрь янтарный свет солнца. На подоконнике стоял кактус в горшке, который не требовал постоянной заботы, и даже он, казалось, тянулся к этому свету, теплу и уюту, которым был пропитан каждый уголок. — …и тогда я сказал ему… — рассказ старшего омеги прервался, когда в дверях появился Саад с малышом на руках. — Эмиль! — Чимин буквально взлетел со стула. Лицо озарилось чистой, детской радостью.  Чимин взял ребёнка на руки так осторожно, будто держал хрусталь. Маленькие пальчики вцепились в его рубашку, и Чимин замер, боясь дышать. — Ты посмотри на него, — выдохнул Чимин. — Он же совсем кроха. — А ты думал, — хмыкнул Саад, — за два месяца вырастет? — Он держится за меня, — удивился Чимин, будто это было чудо. — Смотри, держится! — Ты сейчас выглядишь так, будто тебе впервые дали подержать атомную бомбу, — рассмеялся Фарид, откинувшись на спинку стула.  — Так и есть, — серьёзно ответил Чимин, не отрывая взгляда от малыша. — Он же такой маленький.  — И что, так страшно держать? — спросил Тэхён, улыбнувшись. — Нет, не особо страшно, — поднял глаза на друга Чимин. — Это… я не знаю, как объяснить. Будто внутри всё переворачивается. — Это называется любовь, — тихо сказал Фарид. Тахир смотрел, как Чимин нежно качает малыша, в его глазах что-то поменялось в этот момент. Он громко смеялся, когда Эмиль ещё не осознавая, что происходит вокруг, все равно ему улыбался. Всего час назад Тахир думал о смерти и чужих пальцах на своей шее. А сейчас перед ним сама жизнь. — Ты будешь прекрасным папой, — сказал Тахир, искренне улыбаясь.  Чимин покачал головой, а в глазах зажглась та надежда, которую Тэхён уже почти потерял вместе со всеми мечтами. Тёплый свет кухни окутал трогательную картину. Тут Чимин, будто одуванчик на ветру, покачивал маленького Эмиля, а двухмесячный альфа цепко ухватился за пальчик омеги, словно чувствуя, что в этих руках безопасность. Фарид и Тахир переглянулись, умиляясь с этой картины. Тахир ловил себя на мысли, как странно будет без этих вечеров у Фарида. Без его рассказов и этого дома, пропитанного историей семьи, пережившей потерю, но сохранившей любовь. Дубай никогда не был для них домом — лишь временным пристанищем после той страшной трагедии, когда Саад потерял своего мужа. И теперь, когда раны немного затянулись, пришло время возвращаться к оливковым рощам Марокко, к своим корням. Вибрация в кармане вырвала Тахира из раздумий. Сердце забилось быстрее, увидев на экране арабскими буквами: «جونغ كوك». И быстро принял вызов.  — Да? — едва слышно прошептал омега. — Я думал, мне не ответят. Тэхён улыбнулся, когда услышал голос и смех Чонгука. — Почему же? — Ты же всегда занят. — Сейчас я свободен. — Где ты, Тахир? — Мы с Чимином у Фарида, — как-то быстро и легко сказал он, пока сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться навстречу тому, чей образ не отпускал ни на секунду. — Скинь мне свое местоположение. Хочу тебя увидеть. После этого Тэхён лишь хмыкнул в трубку и отключил. Омега до этого ещё никогда не испытывал этих смешанных чувств. А лицо всё красное то ли от стеснения, то ли от жары. Тахир скинул своё местоположение альфе и уже представлял их встречу. Представлял как он выйдет к Чонгуку, и как альфа, улыбаясь, двинется ему на встречу, словно никого вокруг больше нет. Эта встреча будет не такой, как предыдущие, в этой встрече будет всё по-другому. Другой Абдалла Тахир, который уже отдал своё сердце Чон Чонгуку, альфе, который готов пойти на всё ради него. Спустя несколько минут телефон Тэхёна снова завибрировал в кармане брюк. В сообщении Чонгук говорил, что уже приехал. Чимин, заметив, как взволнованно задрожали руки друга, сжимающие телефон, мягко коснулся его плеча, успокаивая и поддерживая. Он не понимал, зачем так волноваться, ведь это же всего лишь встреча. Но для Тахира это была не просто всего лишь встреча. Он слишком долго ждал этого альфу. Слишком много ночей провёл без сна, вглядываясь в тёмный потолок своей комнаты и представляя, как снова увидит его. Как вдохнёт полной грудью тот самый запах кориандра, который теперь стал таким же необходимым, как воздух. Как услышит его низкий, хриплый голос.  Тахир вышел за ворота и двинулся в сторону старого колодца, что темнел в отдалении массивным каменным силуэтом, врытым в землю ещё дедами нынешних обитателей этого квартала. Чонгук написал, что будет ждать именно там, у колодца. Тэхён шёл, чувствуя, как с каждым шагом внутри вновь распускаются цветы, давно завянувшие в самой глубине его существа. Словно два сердца, так долго бившихся в одиночестве, наконец-то начинали слышать друг друга через расстояние, а в этом биении зарождался прекрасный, хрупкий, но невероятно живой росток. С каждой встречей он будет расцветать всё ярче, пока однажды не превратится в огромное дерево, что уже невозможно будет сломать ветрами. Прохладный ветер дул прямо в лицо, заставляя Тэхёна невольно прикрывать глаза. А пустынная пыль, подхваченная этим же ветром, оседала на его лоферах, меняя чёрную кожу на коричневый.  Душа словно покинула тело, устремившись вперёд, где за поворотом дороги уже угадывался знакомый силуэт машины. Бабочки в животе, которых Тэхён привык считать всего лишь книжной фантазией, вдруг стали реальностью и начали биться о рёбра с огромной силой. А вдалеке показался черный Урус Чонгука, стоящий у обочины.  Чонгук, заметив его, сразу вышел из машины и двинулся навстречу, не в силах больше ждать ни секунды. Тахир же отступил под тень раскидистых пальм, росших вдоль дороги, ища спасения от палящего солнца, которое хоть и клонилось к закату, всё ещё щедро рассыпало свои лучи. Или, может быть, искал спасения от собственного волнения, которое накрывало его с головой, стоило только приблизиться к этому альфе. Чонгук остановился в двух шагах, чтобы не нарушать границу, которая существовала между ними с самого начала. Альфа улыбнулся шире, когда их взгляды наконец встретились. — Ты такой красивый, — просто произнёс Чонгук.  Тэхён почувствовав, как жар, разливаясь по щекам, спускается ниже, заливает шею, прячась под воротником рубашки, бессильно опустил глаза, уставившись куда-то в район груди альфы, не в силах выдержать этот прямой, открытый, обжигающий взгляд. — Как ты поживаешь? — заметив его смущение, мягко сменил тему Чонгук, давая омеге время прийти в себя. — Хвала Всевышнему, всё хорошо, — ответил Тэхён, чувствуя как сердце громко колотится. — А ты? — Встречи с тобой, — шагнув чуть ближе и понизив голос до шёпота, — успокаивают мою тоскующую по тебе душу. После этих слов, Тахир снова почувствовал, как краска заливает щёки, как теплеют кончики ушей. А Чонгук, кажется, получал какое-то особенное удовольствие от того, как легко мог смущать его. — Давай пройдёмся? — предложил альфа.  Они сделали несколько шагов в тишине, а потом Чонгук снова подал голос: — Я ещё раньше хотел извиниться за тот случай на дне рождения. И кое-что тебе передать. — неловко усмехнулся. — Но та история в клубе спутала все планы. Затем достал из кармана брюк небольшую бархатную коробочку небесно-голубого оттенка — такого же, как глаза Тэхёна в ясный полдень. Крышка открылась, и в солнечных лучах блеснул металл. Внутри, на тёмно-синем бархате, лежали изящные, тонкие серьги, с длинной цепочкой, на конце которой покачивалась крошечная капля. Почти такие же, как те, что Тэхён примерял тогда на рынке, погружённый в детскую, беззаботную радость выбора. Только эти были тоньше, изящнее и дороже, будто созданные специально для него.  Тахир не знал, как реагировать. Взгляд метался между лицом Чонгука и подарком, не в силах остановиться на чём-то одном. Он помнил тот вечер на рынке, помнил, как примерял эти дешёвые серёжки перед потёртым зеркальцем, помнил, как высунул кончик языка от сосредоточенности, как вдруг услышал за спиной голос.  И Чонгук запомнил тоже. Чонгук и не забывал. — Чонгук, нет, — выдохнул Тахир, качая головой. — Я не могу принять это. Он не привык принимать подарки от альф. Тем более от Чонгука.  — Почему? — Чонгук приподнял брови, внимательно изучая его реакцию. — Потому что они от меня? Или тебе не нравятся? Нет, Тэхён никогда бы не сказал, что серьги ему не нравятся. Они были прекрасны. Но дело было совсем не в них. Дело было в нём самом. В том, что он не умел так. И Чонгук должен был это знать. — Конечно, нравятся, — тихо сказал Тахир. — Они прекрасны. Просто… — Тогда я не вижу проблемы, — мягко перебил его альфа. — Просто прими их. В знак моего извинения. — И протянул коробку ближе. — Ты уже извинился, — возразил Тахир. — И тебе необязательно дарить мне что-то, чтобы доказать искренность. Я не сержусь на тебя. Он всё-таки взял подарок и прижал коробку к груди. — Я вообще не умею обижаться, — добавил тихо, пряча глаза. — Не умеешь? — Чонгук вдруг залился заразительным смехом, заставив Тэхёна невольно поднять взгляд. — А кто тогда дулся на меня весь вечер на дне рождения? Кто в клубе даже смотреть в мою сторону отказывался? — Это не смешно! — надул губы Тэхён и демонстративно отвернулся, подавляя предательскую улыбку. — Ты меня тогда действительно сильно расстроил. Чонгук сделал шаг и оказался прямо перед ним, заглядывая в лицо, пытаясь поймать ускользающий взгляд. — Ладно, — сказал он тихо. Тэхён не выдержал и поднял глаза, встречаясь с ним взглядом. — Прости. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд, пока Тэхён не улыбнулся и направился к колодцу. Он опустился на старую деревянную скамью, в тени массивных каменных стен, а Чонгук бесшумно последовал за ним. — Ты всегда будешь вот так просить у меня прощения? — спросил Тэхён, глядя, как альфа садится рядом. — Каждый раз, когда облажаюсь, — пожал плечами Чонгук. Тахир молчал, прислонившись спиной к прохладному камню колодца, чувствуя, как этот камень отдаёт ему свою прохладу. Он смотрел, как Чонгук снимает с крючка старую, жестяную кружку, зачерпывает воду из деревянного ведра и протягивает ему. Но Тахир не спешил взять кружку. Лишь смотрел на руки Чонгука, которые когда-то так бережно стирали слёзы с его щёк через тонкую ткань носового платка, боясь прикоснуться напрямую. — Я хочу выпить воду с твоих рук, — вдруг тихо сказал Чонгук. Несколько долгих секунд Тахир просто смотрел на альфу, будто пытаясь осознать сказанное — хотя прекрасно понимал каждое слово. Что-то внутри заставило его протянуть руку и принять кружку, хоть руки и дрожали, выдавая всё волнение, что копилось внутри все эти недели. Казалось, омега забыл, как дышать, забыл всё, кроме этих тёмных глаз, что смотрели на него сейчас с огромной нежностью.  Чонгук медленно опустился на корточки перед ним. Тахир застыл, чувствуя, как время замедлилось, когда он протянул кружку обратно альфе. Металл коснулся губ Чонгука. Омега наблюдал, как тот пьёт, не отрывая тёмного взгляда от его лица. Слишком близко. Тахир поспешно опустил глаза, когда их взгляды встретились над краем кружки, но было поздно. Он уже утонул в этой темноте, что оказалась вовсе не страшной, а самой родной во всей вселенной. — Я клянусь, что никогда в жизни не пил настолько вкусной воды, — произнёс Чонгук, отстраняясь и вытирая рот тыльной стороной ладони.  — О чём ты? — бросил омега, резко вставая, и вешая кружку на крючок. — У воды же нет вкуса. — С твоих рук она обрела вкус, — не сдавался Чонгук, поднимаясь следом, а Тахир снова покраснел. — Ты знаешь, на что похож, Тахир? Тахир замедлился, но не обернулся, прислушиваясь к словам альфы.  — Ты похож на солнце, — сказал Чонгук, следуя за ним. — Даришь свет и тепло, — продолжал альфа. — Ты — солнце, Тахир. Солнце с Востока.  Омега ускорил шаг, почти срываясь на бег, просто потому что не мог позволить Чонгуку увидеть своё лицо в эту минуту. Щёки горели огнём, в глазах стояли слёзы, а сердце стучало быстро-быстро.  Омега вдруг понял, что впервые за долгое время дышит полной грудью. Чувствует, как радость разливается по жилам, вытесняя страх и боль, что годами копились внутри. А Чонгук смотрел ему вслед и в этот момент поклялся себе, что сбережёт это хрупкое сердце, защитит его от всего мира и станет тем, кто будет согревать его своим теплом, когда солнце пустыни зайдёт за горизонт. — Чонгук, — вдруг обернулся Тахир, будто что-то вспомнил. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Я слушаю, солнце, — ответил Чонгук мягко, а это обращение заставило Тахира улыбнуться сквозь тревогу, будто альфа называл омегу так всю жизнь. — Сегодня утром я слышал разговор Мустафы, — начал Тахир. — Он разговаривал с Исмаилом по телефону. Я не хотел подслушивать, но так получилось… Я просто спускался на кухню, он говорил в коридоре, и я невольно услышал. Чонгук молчал, не перебивая.  — Исмаил подослал человека, чтобы перерезать тормозные шланги у машины Джина, — выдохнул Тэхён. — Я боюсь, что с Джином может что-то случиться, поэтому рассказал. Чонгук стоял неподвижно, на скулах играли желваки. Исмаил. Для этого скользкого, подлого шакала, который давно уже перешёл все границы дозволенного, не существовало ни чести, ни правил. Он был завистливым и мстительным. Намджун просто оказался лучше него во всём. А Джин оказался слабой стороной Намджуна, на которую можно надавить.  Чонгук непроизвольно сжал руки в кулаки, и почти физически ощутил, как эти самые руки смыкаются на горле Исмаила, выдавливая из него последний вздох. Никому не позволено трогать омег. Никому. Это закон, который Чонгук установил для себя сам, и он не собирался его нарушать. — Ты правильно сделал, что рассказал, — ответил Чонгук, подавляя внутреннюю ярость.  — Исмаил мне давно не нравится, — продолжил Тэхён, не замечая, как напрягся Чонгук. — Он способен на всё… — Тише, солнце, — приложил палец к своим губам Чонгук. — Не произноси его имя в моём присутствии, — Тахир замолчал. — Я знаю их лучше, чем хотелось бы, — добавил Чонгук уже мягче. — И поверь, каждый из них получит по заслугам.  Он не нуждался в объяснениях. Он изучил этих людей вдоль и поперёк, знал каждую их слабость и тёмный уголок душ. И уж тем более не хотел слышать их имена из уст того, кто был для него дороже всего на свете. — Солнце уже садится, — указал на горизонт Тэхён. — Мне пора. И тебе тоже. — Твоё солнце садится, а моё только взошло, — улыбнулся Чонгук, но вдруг стал серьезным. — Тахир, подожди… можно я спрошу тебя кое-что? — Конечно, — тихо ответил Тахир, останавливаясь и поворачиваясь к нему. — Я всё думаю об этом, — начал Чонгук, шагнув ближе. — С того самого вечера, когда узнал. Почему твой отец отдаёт тебя за троюродного брата? Тахир нахмурился, пока не до конца понимая, к чему ведет альфа.  — Я не понимаю этого, Тахир, — продолжил Чонгук. — Неужели для него религия важнее собственного сына? Эти традиции стоят того, чтобы обрекать тебя на жизнь с человеком, которого ты не любишь? Чонгук заметил мелькнувший ужас в глазах Тахира после своих слов.  — Нет, — выдохнул омега, шагнув навстречу Чонгуку. — Нет, Чонгук, всё совсем не так. Пожалуйста, не думай так. Протянул руку, будто хотел коснуться его, но остановил себя в последний момент, сжав пальцы в кулак. — Моя религия, — продолжил Тахир, — не требует от меня этого. Она не обязывает меня связывать свою жизнь с родственником. Это всё… традиции. Люди придумали их. Люди, для которых такие союзы были выгодны. Чонгук смотрел на него, не в силах оторваться. Этот омега, который ещё минуту назад смущённо прятал глаза, теперь горел изнутри, когда говорил о том, что было для него важнее всего.  — Моя религия прекрасна, Чонгук, — сказал Тахир и опустился на скамейку рядом с колодцем, когда они вернулись. — Ты даже не представляешь, насколько. Она учит милосердию, любви и уважать друг друга независимо от того, кто ты — альфа, бета или омега. — замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. — И знаешь, что ещё? — продолжил, улыбнувшись. — Не все люди здесь придерживаются этих традиций. Здешние люди прекрасны, Чонгук… Ты просто не видел их такими, какими вижу я. Альфа был готов умереть за эту улыбку и этот свет в глазах Тахира, когда он рассказывал об этом.  — Альфы здесь относятся к своим омегам с особым трепетом, — уже тише говорил. — Ты думаешь, что омеги здесь — товар? И их держат за вещи? Нет, Чонгук. Это не так. Есть некоторые люди, которые так считают. Которые наживаются на этом, используя традиции в своих целях. Но это не религия. Это не наши обычаи. Это просто жадность и желание власти. Чонгук слушал, затаив дыхание и видел, как горят глаза Тахира. Этот омега говорил о своей вере, своих людях и своём мире так прекрасно, что в альфе проснулось дикое желание созерцать этот момент вечность.  — А те, кто действительно чтит нашу веру, — продолжил Тэхён, — относятся к своим омегам как к самому драгоценному сокровищу, которое нужно беречь, защищать и любить. Он вдруг впервые сам схватил рядом сидящего Чонгука за руку и потянул в сторону, где в тени старого дерева виднелась скамейка. — Смотри, Чонгук, — прошептал он, указывая пальцем. Альфа перевёл взгляд туда, куда указывал Тахир. На скамейке, в тени раскидистого дерева, сидел пожилой альфа с удивительно добрым лицом. А рядом с ним, привалившись к его плечу, дремал такой же старый омега, с белыми как снег волосами, выбившимися из-под лёгкого шарфа. Альфа массировал ему ноги, а тот, не открывая глаз, улыбался во сне, чувствуя себя в полной безопасности рядом со своим альфой.  — Видишь? — прошептал Тахир, улыбаясь.  — Этот альфа мог бы оставить своего омегу дома, и не тащить его на прогулку, зная, что тому тяжело ходить. Но он взял его с собой. Потому что хочет быть рядом. А когда увидел, что тот устал, не стал ругаться или жаловаться. Он просто усадил его и стал массировать ему ноги. Чтобы тому было легче, и он чувствовал себя любимым. Чонгук смотрел на них, а внутри него все переворачивалось. Этот пожилой альфа массировал ноги своему омеге, не думая о том, кто что подумает, не заботясь о традициях и приличиях. Потому что он думал только о том, чтобы его любимому человеку было хорошо. — Здесь много таких, — сказал Тахир и прошел вперед, в сторону дома Фарида. — Просто мы их не замечаем. Мы видим только тех, кто кричит громче всех, пользуясь своей властью. А настоящая любовь не на показ. Она проявляется в таких вот маленьких жестах, заботе и умении быть рядом, когда это нужно. Чонгук шёл рядом, удивляясь тому, как этот омега умудрялся видеть прекрасное даже в этом жестоком мире.  — Ты удивительный, Тахир, — выдохнул, не в силах сдержать восхищение, переполнявшее его грудь. — Находишь красоту даже там, где, кажется, её быть не может. — Я просто говорю, что есть, — смущённо улыбнулся Тахир, опуская глаза. — Солнце, — вдруг тихо позвал Чонгук, поворачиваясь к Тахиру, — как ты думаешь, сколько они уже вместе? Тахир задумался, обернувшись на эту пару.  — Думаю, очень долго, — ответил он. — Больше тридцати лет. Может быть, даже все пятьдесят. — А люди говорят, что любовь живёт только три года, — улыбнулся Чон. — Говорят, что страсть угасает, привычка убивает чувства, оставляя только людей, которые живут под одной крышей по привычке. — Любовь живёт вечность, Чонгук, — покачав головой, тихо ответил Тахир. — Она может пропасть на время или спрятаться где-то глубоко внутри. Но никогда не исчезает. Она ждёт своего часа, чтобы снова вспыхнуть. Иногда через год, а может, через десять лет. Или… — кивнул в сторону старой пары, — через пятьдесят. Когда люди смотрят друг на друга и вдруг вспоминают, почему когда-то выбрали именно этого человека. — А знаешь, что самое страшное? — спросил Чонгук, выслушав Тахира. — Что некоторые люди даже не дают этой любви шанса. Они сдаются при первой же трудности или конфликте. — Потому что они не понимают, что такое любовь на самом деле, — кивнул Тахир. — Думают, что любовь — это только бабочки в животе и постоянное, ничем не омрачённое счастье. А когда бабочки становятся спокойными, а счастье сменяется тихим покоем… они думают, что любовь умерла. — А она просто выросла, — подхватил Чонгук.  — Да, — улыбнулся Тахир. — Она выросла и стала другой, но не менее ценной. Знаешь, в нашей культуре есть притча об одном мудреце, которого спросили: «Как понять, что ты действительно любишь человека?» И он ответил: «Закрой глаза и представь, что этот человек исчез из твоей жизни. Навсегда. Если ты чувствуешь пустоту, которую ничем нельзя заполнить — значит, это любовь. Если ты чувствуешь облегчение — значит, это было что-то другое». Чонгук закрыл глаза на мгновение. А потом открыл их и посмотрел на Тахира.  — Я знаю ответ, — тихо сказал он. — Ещё с того самого вечера у фонтана. Когда ты исчез в темноте сада, я стоял и чувствовал, как внутри меня разверзлась такая пустота, которую не заполнить ничем. Тахир почувствовал, как слёзы подступают к глазам, но пытался сдержать их.  — А ты тоже будешь смотреть на меня так, как тот омега на своего альфу через пятьдесят лет? — спросил альфа.  Тахир почувствовал, как сердце пропустило удар. — Чонгук… — Я серьёзно, — улыбнулся Чонгук. — Я хочу состариться рядом с тобой, чтобы ты дремал на моём плече, а я массировал твои уставшие ноги. Я хочу смотреть на тебя и видеть то же счастье, что видит сейчас вон тот альфа. Всю жизнь. — Ты становишься философом, — улыбнулся Тахир. — Это ты меня таким делаешь, — ответил Чонгук. — Рядом с тобой я хочу говорить только о том, что действительно имеет значение. Тахир посмотрел на заходящее солнце, на эту старую пару, потом на Чонгука, и вдруг понял одну простую истину. Счастье не в том, чтобы иметь всё. Счастье в том, чтобы иметь рядом того, с кем можно состариться вот так, сидя на скамейке, массируя уставшие ноги, и чувствовать, что это и есть настоящая жизнь. — Спасибо, — сказал Чонгук тихо. — За то, что рассказал о своей вере. — И тебе спасибо, — ответил Тахир. — что выслушал.  — Не буду тебя задерживать, — сказал Чонгук, хотя в глазах читалось обратное. — Спасибо тебе за этот день, Тахир. И за воду тоже. Тэхён лишь коротко кивнул, сжимая в руках бархатную коробочку с серёжками. Чонгук медленно развернулся и направился к машине. Урус отозвался тихим звуком, когда он снял блокировку. Альфа опустился на водительское сиденье, но прежде чем завести двигатель, опустил стекло и в последний раз скользнул взглядом по удаляющейся фигуре Тахира, что направлялся к дому друга. Чонгук смотрел ему вслед и думал о том, что никакие традиции этого древнего, жестокого мира не смогут помешать ему видеться с этим омегой. Пусть шепчутся за спиной, советуют найти другого и пытаются запугать. Никто не сравнится с Тахиром. Ни один омега в этом городе. Ни один человек во всём мире. Он сам назвал его своим солнцем, и с тех пор все остальные источники света просто перестали существовать. И пусть все знают, что в Дубае есть солнце с Востока. В руках он держит не просто чьё-то сердце. В его руках — сердце Чон Чонгука.

☽☽☽

Сокджин допил последнюю чашку кофе из автомата на сегодня, понимая, что это предел. Веки тяжелели, а мышцы ныли от усталости. Эти бесконечные бумаги словно размножались на столе, сколько ни разбирай. Завтра снова ранний подъем, и мысль о теплом душе и свежей постели заставила приятный холодок пробежать по спине. Он быстро собрал вещи, запер кабинет и, попрощавшись с омегой на ресепшене, направился к выходу. Но в дверях буквально столкнулся с Намджуном, который, казалось, только что приехал. — Подожди пять минут, — коротко кивнул альфа, направляясь к своему кабинету. — Отвезу тебя домой. — Не надо, я уже вызвал такси, — вежливо отказался Сокджин, накидывая пиджак на плечи. На улице его едва не сбила с ног стремительно несущаяся фигура. — И снова мы здесь встретились, — знакомый голос заставил омегу напрячься. Исмаил стоял перед ним, небрежно засунув руки в карманы. — Слишком часто для простого совпадения, не находишь? Может, это судьба? — Вряд ли, — сухо ответил Сокджин, делая вид, что сосредоточен на вызове такси в телефоне. В этот момент из здания вышел Намджун. Он сразу нашёл взглядом Сокджина, и того, с кем он меньше всего хотел бы видеть своего омегу рядом. Омега ощущал этот взгляд спиной. Все внутри сладко сжалось от мысли о том, как сейчас смотрел на них альфа. Необъяснимая волна удовольствия накатила, заставляя руки слегка дрожать. Сокджин сам не понимал, почему это вызывало в нем такой странный, тревожный восторг. Но Намджун прошёл мимо них, не удостоив взглядом. Хоть он и пытался выглядеть спокойным снаружи, но сжимавшиеся руки в кулаки выдавали все внутреннее напряжение. У самой машины он остановился, принимая звонок от кого-то. Сокджин следил за ним краем глаза, чувствуя странное покалывание под грудной клеткой, что стало невыносимым. Почему ему так больно от этого равнодушия? — Так ты всё ещё без машины? — ухмыльнулся Исмаил, указывая подбородком на свой сверкающий Шевроле. — Могу подбросить. — Спасибо, но меня уже есть, кому подбросить, — Джин сделал сладкую улыбку и медленно зачесал волосы. Он резко развернулся на пятках и направился к машине Намджуна, спиной ощущая, как взгляд Исмаила прожигал его насквозь. Эти несколько метров показались вечностью. С каждым шагом тревога сжимала грудь всё сильнее, а сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться наружу. Намджун, заметив приближающегося омегу, прервал разговор и убрал телефон. Его взгляд скользнул за спину Сокджина, где стоял Исмаил, прежде чем вернуться к улыбающемуся Джину, который теперь облокотился о капот Рендж Ровера. — Не подвезёшь? — заглянул Намджуну прямо в глаза омега, прекрасно осознавая, что за ними наблюдают. Альфа бросил ещё один взгляд через плечо Сокджина, ухмыляясь.  — Садись, — игриво указал он на пассажирскую дверь. — Если будешь хорошо себя вести, обещаю довезти в целости и сохранности. Дёрнул бровью, открывая дверь с преувеличенной галантностью. Но прежде чем сесть самому, на мгновение встретился взглядом с Исмаилом, одним лишь холодным выражением глаз говоря, что игры окончены. И машина тронулась с места, оставляя за спиной застывшего альфу.  В салоне машины плотно висел древесный аромат намджуновых духов, совершенно непохожий на его естественный сладковатый запах, который так нравился Сокджину. Омега едва уловил сквозь парфюм знакомые нотки, от которых на душе становилось спокойно и безопасно, будто он вернулся домой. Но сегодня они почти терялись в этом навязчивом шлейфе, от которого чесался нос и слегка кружилась голова. Сокджин приоткрыл окно, впуская поток свежего воздуха, и потянулся за ремнем безопасности, небрежно швырнув сумку на заднее сиденье. — Что ты делал в компании в такое время? — спросил он, уставившись в мелькающие за стеклом огни города, но не решаясь повернуть голову к водителю. — Может, сначала ты объяснишь, что там делал? — Намджун ударил в самое больное, одним вопросом лишив омегу дара речи. — Разбирал документы, отчеты… — беспомощно пожал плечами Джин. — Что еще можно делать в офисе ночью? — Конечно, — горько усмехнулся альфа, в его памяти снова всплыл образ омеги рядом с Исмаилом. Он судорожно сжал руль в руках, а по телу разлился гнев — его старый враг. Где-то в глубине сознания доносились голоса, которые говорили, что врагов нужно уничтожать, а не оставлять безнаказанными. И ревность — еще один ненавистный спутник Намджуна. Он стиснул зубы, мысленно дав себе слово справиться с этим. Но как было сохранить хладнокровие, когда рядом сидел тот, кого он не готов был делить ни с кем? Легкое прикосновение к плечу вывело его из плена мрачных мыслей. Сокджин осторожно коснулся его, требуя внимания, и Намджун наконец перевел взгляд на омегу. — Ты меня вообще слышишь? — нахмурился Джин, заметив заторможенную реакцию Намджуна. — С тобой всё в порядке? Намджун механически кивнул, натянуто улыбнувшись. Эта улыбка должна была его успокоить, но только заставила сердце омеги сжаться сильнее. — Меня кое-что беспокоит… Вернее, кое-кто, — проговорил Джин, нервно теребя край рубашки. — Кто? — мгновенно напрягся альфа. — Сяо Ли. — Сяо Ли? — переспросил Намджун, будто не веря своим ушам. — Да, — закусил губу Джин, подбирая слова. — Кажется, будет вернее всего рассказать тебе об этом, потому что Чонгук и слушать меня не захочет, — сказал Джин, а про себя добавил: «А единственный, кто хочет и будет слушать меня — это ты». — В чём дело, Джин? — голос Намджуна стал резче. — Сегодня вечером… — омега сделал паузу, облизывая пересохшие губы, — он уехал с Чонгуком, а через час вернулся один. Заперся в кабинете. Намджун бросил быстрый взгляд в его сторону, продолжая следить за дорогой. — Может, забыл что-то? — Я бы не волновался… — нервно провёл рукой по волосам Джин, — но в холле он вёл себя странно. Я последовал за ним. Он зашёл в кабинет Чонгука. Ждал десять минут в коридоре, когда он вышел и увидел меня — растерялся. — Зачем? — Намджун резко вырулил на обочину, тормозя так резко, что Сокджина швырнуло вперед, заглушим двигатель.  — Ты чего творишь? — удивленно уставился на альфу Джин, хватаясь за дверную ручку. Намджун резко выдохнул, все еще держась за руль. Грудь часто-часто поднималась и опускалась, но успокоиться не получалось, сколько он ни пытался. Мелкая дрожь пробежала по телу при одной мысли, что могло случиться с его омегой. — Не лезь туда, Ким Сокджин, — хрипло поговорил он. — Да, он мне тоже не нравится, но ты не представляешь, на что он может быть способен. Если заметишь что-то — сразу иди ко мне или к Чонгуку. Понял? Он перевёл взгляд на Джина, но тот упрямо смотрел в окно, освещённый мелькающими огнями проезжающих машин. Эти блики, скользящие по его лицу, завораживали — Намджун не мог оторваться, словно находился под гипнозом. Сяо Ли формально свой человек, но сколько в нём скрытой угрозы не ясно. В Skyplane он недавно, и кроме Чонгука никто толком его не знал. А сам Чон на все расспросы лишь отмахивался, что он его человек, и это их не касается.  — Будь осторожнее, — Намджун осторожно положил ладонь на руку омеги, но тот резко дёрнулся, высвобождаясь из-под его прикосновения, и отодвигаясь к двери. Альфа почувствовал это болезненное чувство внутри, но лишь отвёл взгляд, сжимая челюсти. — Со мной всё будет в порядке, — пробормотал Джин, скрестив руки на груди. — Я просто беспокоюсь за Чонгука. А он никого слушать не хочет. — Этот Сяо Ли с самого начала мне не по душе пришёлся, — начал Намджун, меняя тему. — На днях подслушал его разговор в кабинете. Он говорил о Хосоке и Чонгуке. Чонгуку я ничего не сказал, хочу сам разобраться. Джин закусил губу, слушая альфу. Они оба переживали за Чонгука — тот проводил с Сяо Ли слишком много времени, полностью доверяя ему свои планы и передвижения. Как такой осторожный и проницательный альфа мог упустить столько тревожных деталей? Казалось, Тахир действительно сумел на него повлиять, затуманив его обычно безупречную интуицию. — В тот вечер, в клубе… — начал Джин, когда машина тронулась. Намджун тут же перевёл на него внимание, не переставая следить за дорогой. — Сяо Ли был там. Между ними повисла пауза. Намджун бросил недоуменный взгляд в сторону омеги. — Когда я ходил за напитками, я столкнулся с ним у бара. Сначала подумал, что ошибся… — Джин закрыл глаза, ясно видя перед собой ту сцену. — Чонгук сказал, что приехал один. Но сегодня на Ли была та же кепка. Будто он даже не пытался скрыться. Машина въехала во двор и остановилась.  — Он что-то замышляет, — Намджун отпустил руль, что до этого сильно сжимал в руках. — Придется за ним присмотреть. — Будешь следить за ним, как за преступником? — попытался пошутить Джин, еле улыбнувшись. — Если потребуется. Мы его не знаем, а он уже втирается в доверие к Чонгуку, — альфа откинулся на сиденье, устало потирая переносицу. — Кто знает, на что он способен. — Скажи это Чонгуку. — Попробую. Может, он наконец услышит. — Ладно, — Сокджин, медленно отстегнув ремень, потянулся за сумкой, потом открыл дверь, но сам он не вышел — просто сидел, уставившись в пустоту перед собой. Намджун замер, наблюдая за профилем омеги в полумраке салона. Рука непроизвольно потянулась вперед, но так и не сумев коснуться этого хрупкого плеча, сжалась в кулак. А потом разжалась и тяжело опустилась на руль. Столько слов вертелось на языке, и каждое казалось неправильным, грубым или слишком откровенным. Одно неверное слово, и хрупкое равновесие между ними рухнуло бы окончательно. — Намджун, я… — Сокджин внезапно обернулся, но встретив его взгляд, замолчал. Альфа инстинктивно наклонился вперед, пытаясь прочесть ответ в этих глазах. Но омега отвернулся, резко открывал дверь и вышел, затем снова заглянул в салон, через опущенное окно.  — Спасибо, что подвез, — Сокджин запрокинул голову, наблюдая, как редкие облака затягивали луну. — Похоже, всю неделю будет прохладно… — вдруг как-то нежно улыбнулся, — самое время для свиданий. Не дав альфе опомниться, он резко развернулся и зашагал к подъезду. Намджун выскочил из машины, но лишь успел увидеть, как дверь подъезда закрылась за стройной фигурой. В этот момент мир будто лишился звука и цвета — даже луна окончательно скрылась за тучами, оставив его в гнетущей темноте.

☽☽☽

Гулкий стук молотка разнёсся по залу. Судья — альфа в безупречной мантии — откашлянулся в кулак, прежде чем огласить приговор: — Суд постановляет лишить родительских прав гражданина Республики Южная Корея Ким Сокджина и передать полную опеку над Ким Соджуном биологическому отцу, гражданину Республики Южная Корея Ким Намджуну. Дальше Джин не слышал. Колени подкосились, тело тяжело опустилось на деревянную скамью. Внутри была только гулкая пустота, будто кто-то вырвал душу вместе с корнями. Намджун стоял неподвижно, намеренно избегая взгляда в его сторону, внимая каждому слову судьи. А каждое это слово было как новый удар по уже разбитому сердцу. Сокджин медленно сполз со стула на колени. Горячие слёзы оставили тёмные пятна на полированном паркете. Папа и несколько знакомых омег бросились к нему, но он уже ничего не чувствовал, кроме всепоглощающей боли. Пыль въелась в ткань брюк, но какая теперь разница? Он не мог поверить в происходящее. Очень тяжело. Намджун – человек, который когда-то был любовью всей его жизни, он не может так поступить с ним. Он ведь не такой. Он не сделает этого. Уже сделал. — Господин Ким Намджун вправе сейчас забрать ребёнка, — голос судьи добил окончательно. Сокджин вскочил, едва не падая, но папа поймал его за локоть. Омега не переставал мотать головой и повторять, что не отдаст своего сына. Намджун медленно приблизился. Папа Джина попытался вступиться, но альфа прошёл мимо, будто не замечая никого, кроме бледного, дрожащего омеги перед ним. Подбородок Сокджина дёргался. Новые слёзы застилали взгляд, но он всё ещё видел эти знакомые глаза, в которых теперь была только ледяная решимость. Иногда самый страшный удар наносит не враг, а тот, чьи прикосновения ещё вчера лечили раны. Когда любовь превращается в оружие, а доверие — в слабость, как жить дальше? Намджун приблизился вплотную, своим дыханием обжигая кожу Сокджина, и наклонился, чтобы его слова услышал только омега: — Кажется, у тебя тот, кто по праву принадлежит мне. — искривил губы в усмешке. — Прав на него все равно у меня больше. — Ким Намджун, — дрожащим голосом сказал Сокджин, но пытался звучать уверенно, что получалось очень плохо. — У тебя никогда не было прав на него. Пока ты гулял, забавляясь с другими омегами, я чуть не умер, пытаясь выносить его все эти девять месяцев, — сорвался на крик, ведь сдерживать эмоции сейчас было очень тяжело. — Ты вообще понимаешь, через что мне пришлось пройти? На какие риски я пошёл, лишь бы родить его здоровым? — Сокджин ударил Намджуна кулаком по груди, но удар получился не сильный, он сейчас слишком слаб. Альфа схватил омегу за запястье, несильно сжал, а Сокджин не предпринимал никаких попыток высвободиться. — Я практически каждый день терял в весе по несколько килограмм, когда другие омеги наоборот набирают, будучи беременными. С этим весом я даже ходить нормально не мог, а поздние токсикозы добавляли больше красок во всю эту картину. В последний срок у меня случилось кровотечение, и я чуть не потерял его, — глядя Намджуну прямо в глаза, он не сдержал слёз, и они тихо скатывались по щекам. — Я умолял врачей спасти его вместо меня, чтобы сейчас ты на этом суде, перед всеми этими людьми, — обвёл зал суда взглядом, — заявил мне, что на Соджуна больше прав имеешь ты, и лишил меня родительских прав? — Хватит истерик, — Намджун холодно оттолкнул его. — Сына я забираю. Если хочешь его вернуть, то ты знаешь мои условия. — Ты подонок! — Джин в ярости бросился вперед, цепляясь за пиджак Намджуна, начав бить его кулаками в грудь.  Альфа даже не двигался с места, он не чувствовал слабые удары обезумевшего омеги, что давился в слезах и кричал, чтобы не забирали у него часть души — сына. Есть раны, которые не заживают. Есть боль, перед которой бессильно время. И есть предательство, которое превращает любовь в ненависть, а нежность — в ярость. Когда отнимают самое дорогое, остаётся только сражаться. Даже если шансов нет. Судья попросил присутствующих вернуться на свои места для заключительной речи. Он огласил приговор ещё раз, и Ким Сокджин понял, что это окончательно, назад пути нет. И как бы он не кричал, сына ему не вернут. Он уже осознавал это. Больно, больно, больно. Суд объявился закрытым, последний стук молотком, прямо по сознанию Джина, но в чувства он так и не пришёл, теряясь в этой толпе людей. Омега провалился в тёмную бездну своих спутанных мыслей и потерял сознание, отключаясь на следующие двенадцать часов точно.  Джин резко сел на кровати, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Вся спина и лоб покрылись липким холодным потом, а ладони скользили по влажной простыне. Просто сон. Всего лишь сон. Он зажмурился, пытаясь вытеснить из памяти обрывки кошмара. Полгода спокойных ночей, а теперь снова этот ад. Как будто кто-то собрал худшие моменты его жизни: измена Намджуна, мучительную беременность в одиночестве, тот роковой день, когда альфа явился забрать Соджуна. Суд. Потеря родительских прав. Бесконечный цикл боли. Тело дрожало, а слёзы текли сами по себе, оставляя солёные дорожки на щеках. Несколько капель упали на одеяло, образуя тёмные пятна на белоснежной ткани. Он стёр с глаз уже почти успевшие высохнуть слёзы рукавом своей чёрной футболки и чуть подался вперед, взял телефон, лежащий на прикроватной тумбе, посмотрел время и понял, что проспал аж до обеда. Джин успокоил себя тем, что у него сегодня выходной, и после тяжёлых рабочих дней ему можно хоть целый день проспать. В ванной он включил ледяную воду и с наслаждением подставил лицо под освежающие струи. Вода смыла следы ночного кошмара, но не могла смыть горечь, засевшую глубоко внутри. Омега руками опёрся о бортик раковины и посмотрел на своё отражение в зеркале: белоснежное круглое лицо с глазами полумесяцами, небольшой вздёрнутый нос и алые пухлые губы. Природа одарила Сокджина необычной красотой, он ещё с детства был красивым омегой. И даже сейчас от альф не было отбоя, но Кима это совсем не интересовало, говорил, что уже вырос из того возраста, и сейчас его больше заботила работа. А, может, он просто боялся снова обжечься, ещё раз открывшись кому-то. Закончив с делами в ванной, Сокджин направился на кухню перекусить. Быстро нарезал овощной салат из того, что нашлось в холодильнике, и заварил облепиховый чай — эту привычку он перенял у Намджуна ещё во время их брака. Теперь омега пил его чаще, но вовсе не из-за ностальгии. Просто… он вкусный. Да, именно так Сокджин и объяснял себе эту привязанность. Доев салат и допив чай, он помыл посуду и вдруг вспомнил, что вчера Халим звонил сообщить, что ремонт машины закончен и можно забирать. Сокджин обещал заехать сегодня.  Телевизор, как обычно включился для фона, чтобы в квартире не было так тихо. Сокджин уже собирался в комнату, чтобы привести себя в порядок перед поездкой, как вдруг раздался звонок в дверь. Кто это? — подумал он. Он никого не ждал, да и знакомые вряд ли пришли бы без предупреждения. Омега медленно подошёл к двери, прислушиваясь. — Кто? — спросил он, прижимаясь ухом к холодному металлу. — Доставка. — Я ничего не заказывал, — Сокджин нахмурился, нервно теребя край футболки. Может, ошибка? — Район Даунтаун, шестой центральный дом, третий подъезд, двадцать седьмой этаж, квартира тридцать три тридцать один. Всё верно? — Да… — ответил он чуть растерянно. — Доставка на имя Ким Сокджина. Вы Ким Сокджин? — Да. — Тогда забирайте и распишитесь. Сокджин выждал ровно минуту, прежде чем повернуть ручку, и снова заглянул в глазок. Да, курьеры — двое бет в фирменной форме. Но это не успокоило, тревога по-прежнему сжимала грудь. Впрочем, хуже, чем уже было, вряд ли случится. Дверь открылась, а взгляд сразу наткнулся на огромную плетёную корзину, украшенную полевыми цветами. Алую ленту, обвитую вокруг ручки, будто нарочно завязали бантом. — Можете отойти? — попросил один из курьеров, пока Сокджин застыл, будто вкопанный в пол. Бета протиснулся в прихожую, едва помещая корзину в узком пространстве. Только теперь омега смог увидеть, что там внутри. Горы спелой, красной клубники.  Кто и зачем? Мысли путались, не находя объяснения. — Распишитесь, — второй курьер протянул планшет, прерывая его замешательство. Подпись получилась небрежной. Поблагодарив и захлопнув дверь, Сокджин тут же повернул ключ, и медленно присел перед корзиной. Пальцы осторожно раздвинули ягоды, и среди них он нашел белый листочек с запиской. Сердце участило ритм, когда он развернул бумажку. «Клубника — твоя любимая ягода. Когда я увидел её, то сразу вспомнил о тебе, хотя я никогда о тебе не забывал. Сегодня прекрасная погода — самое время для свиданий. Пусть это будет моим желанием за твой проигрыш в бильярд. Встретимся в Atelier M, в шесть часов вечера. Хочу поужинать с тобой под открытым небом. P.S. Место и время встречи изменить нельзя. Ким Намджун.» Имя вспыхнуло в сознании Сокджина ярким, болезненным светом. Омега усмехнулся, непроизвольно смяв записку в руке. Конечно. Намджун всё рассчитал, ведь знал, что у него не будет выбора. Проигрыш в бильярд обязывал, а Сокджин всегда держал слово. Даже если это слово дано бывшему мужу. Телефон показывал четыре часа. Два часа до встречи. Еще бы успеть забрать машину. Главное не опоздать. Сокджин чуть ли не побежал к себе в комнату и принялся разбирать гардероб, ища что-нибудь подходящее для свидания. Остановив свой выбор на серых классических брюках и небесного цвета атласной рубашке, он ушёл в ванную и прежде, чем встать под струю тёплой воды, остановился и всмотрелся в своё отражение в зеркале. Не мог поверить, что он сейчас действительно торопился на свидание с человеком, который когда-то влюбил его в себя, а затем разбил сердце вдребезги, забрав половину этого сердца. — Браво, Сокджин, ты так быстро забыл про то, что случилось, когда получил от него подарочек с запиской, — горько усмехнулся омега. — Ким Намджун, да что ты себе позволяешь? Неужели ты так уверен, что я схожу с тобой на свидание? — Сокджин прикрыл рот рукой и засмеялся, как сумасшедший, только не заплакать, не сейчас.  Он залез в ванну и открыл воду, а пока та лилась по его волосам и лицу, дал волю слезам. Здесь его никто не услышит, а вода скроет все его слёзы. — Ким Намджун, чёрт возьми, — что есть силы крикнул омега и ударил кулаком по белому кафелю на стенах в ванной. — Меня даже бесит то, что у нас одинаковые фамилии, и сейчас я спешу на свидание с тобой. Не делай этого со мной. Разбей мне сердце ещё раз, заставь ненавидеть тебя больше, но не влюбляй меня в себя снова, — Джин давился в слезах, стоя под водой. Сейчас ему надо выговориться кому-нибудь, хотя бы самому себе, выплакаться, только так он сможет успокоиться. Искупавшись, уже через тридцать минут он стоял у зеркала, в спальне, одетый в одежду, что выбрал, и поправлял свои волосы. Верхние две пуговицы на рубашке он решил расстегнуть, открывая вид на острые ключицы. Затем решил дополнить образ, добавив немного аксессуаров; длинную из жёлтого золота цепочку–змейку на шею, что красиво висела на его тонкой песочной шее и переливалась, акцентируя всё внимание на ней. На левую руку из того же золота браслет, и в конец – кольца на пальцы. А завершил весь образ тонкий кожаный ремень чёрного цвета, что так хорошо подчёркивал талию омеги. Сокджин вышел в коридор и ещё раз посмотрел на себя в зеркало, в последний раз, прежде, чем выйти, поправил волосы и накинул на плечи серый пиджак, на ноги обул чёрные лоферы и вышел из квартиры, закрыв дверь на ключ. Когда-нибудь Ким Сокджин признает, что до сих пор так сильно влюблён в Ким Намджуна, поэтому спешил к нему на свидание, а обещание, данное ему, что выполнит любое его желание — простая отговорка.

☽☽☽

Намджун в четвертый раз поправил положение вилки, отодвинул бокал на миллиметр вправо, затем вернул его обратно. Их столик на крыше Atelier M находился у самых перил — в уединенном уголке, где закат виден лучше всего. Он встал, подошёл к ограждению и положил руки на прохладные перила, сжимая их. Время тянулось мучительно медленно. Альфа не понимал, или он пришёл слишком рано, или секунды специально замедлили ход. Пальцы машинально зачесали непослушные пряди назад. Когда он поднял голову, чтобы вновь взглянуть на город, за спиной послышалось движение, он понял, кто там, даже не оглядываясь.  Он непроизвольно улыбнулся, поправил воротник белоснежной рубашки и, повернувшись застыл, а улыбка медленно сползла с лица. Омега стоял у стола с каменным лицом, но Намджун уловил тончайшие нотки раздражения в его запахе. — Зачем ты оплатил ремонт моей машины? — сразу начал Сокджин, недовольно.  — Я хотел сделать тебе приятное, — Намджун пожал плечами, сохраняя спокойствие. — Или ты пришёл только для этого разговора? — Мне не нужна твоя помощь. Я сам справляюсь. — Это моё решение, — голос альфы стал тверже, зеркаля интонацию Сокджина. Он прошёл к столику и глухо опустился на стул. — Садись. Поужинай со мной. Джин открыл рот для возражения, но сдался и занял предложенное место. Тут же появился официант-бета, принеся бутылку выдержанного красного. Бокалы наполнились рубиновой жидкостью, затем разложил меню. Бета приготовил блокнот, переводя взгляд с одного на другого, готовый принять заказ. — Мне, пожалуйста, карпаччо из лосося с соусом из каперсов, — произнёс Сокджин, сжимая меню в руках. Подняв глаза, он поймал на себе пристальный взгляд Намджуна и автоматически улыбнулся официанту. Ощущая, как жар разлился по шее, он отвёл взгляд в сторону. Капли конденсата на бокале вина вдруг показались ему невероятно интересными. — А вам, сэр? — официант терпеливо ждал, но Намджун будто не слышал, продолжая изучать каждое движение омеги. — То же, что и мой омега, — наконец произнёс альфа.  Сокджин почувствовал, как что-то горячее и колючее сжало ему горло. Бокал в его руке вдруг показался слишком тяжёлым. — Ты же ненавидишь рыбу, — омега сделал глоток вина, пытаясь смыть странный привкус на языке. Намджун едва заметно улыбнулся, показывая свои ямочки.  — Вкусы со временем меняются, — сказал альфа и заметил, что Джин не забыл это, от чего стало даже приятно. — Ты всегда говорил, что у нас с тобой нет ничего общего, теперь же есть. — Единственное, что у нас есть общее — это наш сын. Больше нас с тобой ничего не связывает, — это всего лишь слова, но почему для Намджуна они оказались острее кинжала? Намджун не знал, что ответить, да и слов он подобрать уже не мог. Не таким он представлял себе их долгожданное свидание спустя столько времени. Он смотрел на омегу, что смотрел в ответ, даже не спешил отвести взгляд, как делал это, когда только пришёл. Сокджин смотрел в грустные глаза Намджуна и еле подавлял в себе чувство подойти к нему, обнять и сказать, что вот он здесь, рядом с ним, и больше никогда не уйдёт, не оставит одного, и что забудет все обиды, только чтобы Намджун больше не предавал, не ломал его, ведь больше он не выдержит такого ещё раз. — Намджун, каковы твои мотивы? — не сводя глаз с альфы, сам от себя не ожидая, задал такой вопрос Ким, чувствуя, как потеют его руки, а нога под столом сама по себе начала трястись от нервов. — Мои мотивы просты — я всего лишь хочу, чтобы ты был счастлив, и хочу иметь возможность вновь видеть твою улыбку. Прежде, чем Сокджин успел ответить, двое официантов принесли им их блюда, разложили их по всему столу и, пожелав приятного аппетита, удалились. Сокджин решил не продолжать, а просто сделать вид, что этого вопроса и не было вовсе, а Намджун не давил, зная, что омеге неловко. Вечер тянулся мучительно медленно. Вокруг стало тихо, пока Намджун не нарушил эту хрупкую тишину, задев бокал локтем, и рубиновое вино разлилось по белоснежной скатерти. В один момент их руки встретились, когда Намджун торопливо схватил салфетки, а Сокджин потянулся помочь. Прикосновение длилось доли секунды, но оказалось достаточно, чтобы омега резко отдернул руку, будто эти прикосновения жгли его изнутри. Намджун лишь опустил голову, стараясь не показать, как это мимолетное соприкосновение заставило его сердце бешено колотиться, пока он старательно вытирал расползающееся пятно. Джин наблюдал за движениями Намджуна, и улыбнулся. Когда альфа поднял взгляд, омега тут же отвернулся, прикрывая рот ладонью, но улыбку невозможно было уже скрыть. Намджун ответил тем же. Глаза альфы потеплели, а затем он заметил нечто неожиданное. Если слегка наклонить голову, винное пятно образовало форму сердца. — Знаешь, мне даже нравится, — прошептал Намджун, проводя пальцем по контуру. Джин фыркнул и отвернулся к ночному городу, где зажигались фонари, а первые звёзды проступали сквозь темнеющее небо. Странно, но прежней скованности будто и не было. — Было вкусно, — Намджун демонстративно доел последний кусочек рыбы, хотя Джин заметил, как он едва сдерживал гримасу. Между ними всё так же мало общего. Но разве это важно, когда при встрече сердца бешено стучат в унисон? Джин прятал чувства за маской равнодушия, Намджун же, напротив, раскрывал ладони, показывая, что он безоружен. Спустя ещё пару часов, Сокджин поблагодарил Намджуна за вкусный ужин и за оплаченный ремонт его машины и уехал, оставив Намджуна одного. Будет ли теперь всё по-другому, Намджун не знал, но он искренне надеялся, что они сдвинулись с мёртвой точки. А Сокджин не соврёт, если скажет, что хотелось бы ещё много таких свиданий, где они подолгу смотрят друг другу в глаза, а внутри зарождаются прежде незнакомые им, но приятные чувства.

☽☽☽

— Пульс падает… Неестественно ровно отозвался Тахир, сжимая край операционного стола в руках, заставляя себя посмотреть на монитор. Цифры на экране безжалостно уменьшались — сорок пять, тридцать восемь, тридцать. Тело омеги, только что подарившего жизнь, обмякло на операционном столе. Пронзительный писк аппаратуры врезался в сознание Тэхёна. Этот звук преследовал его в кошмарах ещё со времён интернатуры, но тогда это были просто сны. Сейчас это была реальность, в которой он почему-то оказался главным действующим лицом. — Я собираюсь сделать непрямой массаж сердца.  Руки легли на ещё теплую грудь пациента. Переплетённые пальцы дрожали от страха, которого он не имел права сейчас чувствовать. Глубоко вдохнув, он начал ритмично нажимать.  Раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре.  Этот счёт должен был сработать и заставить это остановившееся сердце биться снова. Но монитор продолжал молчать. Равнодушная зелёная линия тянулась через экран, не собираясь становиться спасательным ритмом, которого так ждал Тахир.  Это была его третья самостоятельная операция. И он просто не имел права допустить, чтобы всё закончилось вот так. В ушах глухо стучала собственная кровь, заглушая голос разума, который начал шептать, что они опоздали. Омега потерял слишком много крови. Его доставили слишком поздно. — Раз… два… три… четыре… — счёт превратился в отчаяние.  Веки сомкнулись сами собой, но руки продолжали двигаться снова и снова, будто одним лишь желанием можно было заставить чужое сердце биться. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами, которые он даже не замечал, стекал по спине под стерильным халатом, делал пальцы скользкими, но Тахир не останавливался. Не мог остановиться, потому что если остановится, то признает поражение и согласится с тем, что этот омега, который всего час назад улыбался ему сквозь схватки и сжимал его руку в надежде — больше никогда не откроет глаза.  — Тахир… Чей-то голос пробился сквозь туман, а чужая ладонь легла на плечо.  — Пульса нет, — голос медбрата сорвался. — Мы его потеряли. — Нет! Собственный крик оглушил даже его самого, и руки снова начали давить на безответную грудь.  — Нет, нет, нет… Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки на хирургической маске, затекали в рот, смешиваясь с чудовищной горечью поражения. Кто-то осторожно оттянул его назад, но Тэхён не сопротивлялся. Он просто смотрел на неподвижную грудь и лицо, которое уже начало терять краски жизни. Мёртвая тишина накрыла операционную, заполнив каждый уголок. Медбратья стояли, опустив руки, анестезиолог отвернулся к стене, сжимая кулаки.  Все в этой комнате понимали, что это конец. Все, кроме Тахира. Он вырвался из удерживающих рук и, бросившись обратно к столу, снова вцепились в грудь пациента, начиная с новой силой давить. — Тахир, прекрати! — чей-то крик. — Дай ему… — Он же себя угробит! Голоса смешались в один гул. Тахир их не слышал. Он слышал только плач новорождённого, доносившийся откуда-то издалека. Ребёнок, которого он успел спасти, и который теперь остался совсем один. Маленький альфа с тёмными волосиками и крепкими кулачками, который даже не знает, что его папы больше нет. Он спас ребёнка. Он смог. Почему не смог спасти того, кто подарил этому ребёнку жизнь? Дверь операционной распахнулась, и внутрь ворвался Наим.  — Тахир! Омега подлетел к Тахиру, схватил его за запястья и развернул к себе.  — Остановись! — рявкнул он, встряхивая младшего. — Слышишь меня? Тахир остановился и медленно повернул голову, глазами встречаясь с глазами Наима. И все в них сломалось.  — Я не смог… — голос сорвался на первом же слове. — Наим, я… я не смог… Слёзы хлынули с новой силой, застилая глаза, мешая видеть. Они текли по щекам, а Тэхён даже не спешил их вытирать. Зачем? Какая теперь разница? Наим молча, не говоря ни слова, обхватил его за плечи и повёл к выходу. Тэхён не сопротивлялся. Ноги переставлялись сами, подчиняясь чужой воли, потому что своей уже не осталось. В коридоре было светло. Этот белый кафель, запах дезинфекции казались издевательством над тем, что только что произошло. Тахир сполз по стене, будто ноги больше не могли держать его вес. Холод кафеля проник сквозь ткань хирургического халата, но это было даже приятно. Наим присел перед ним на корточки и осторожно взял его руки в свои. Руки Тэхёна всё ещё пахли кровью. Этот запах теперь будет преследовать его всегда. — Тахир, — подал голос наставник. — Послушай меня. Это, к сожалению, не последняя потеря в твоей практике. Медицина — не только спасённые жизни. Но ещё и те, кого мы не смогли спасти. И с этим придётся жить. — Но ребёнок… — Тахир сжал веки так сильно, что перед глазами вспыхнули разноцветные круги. Он видел это крошечное тельце в отделении для новорождённых. Такой маленький, такой беззащитный, и… такой одинокий. — Он теперь остался без папы, Наим… — всхлипнул, не в силах продолжать. Наим поднялся, помогая Тэхёну встать, и усадил его на скамью у стены. Ладонь легла на взъерошенные волосы омеги, как когда-то в детстве, когда маленький Тахир приходил к нему с разбитой коленкой или с обидой на очередную несправедливость этого мира. Тогда всё было просто. Тогда хватало пластыря и тёплых слов. — Ты сделал всё, что мог, — твёрдо сказал Наим. — Ты боролся за него до последнего. Но ты не виноват в этом… — вздохнул, — Ты слышишь? Это не твоя вина, Тахир. Сквозь стеклянную дверь палаты был виден багровый, величественный закат. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в оранжевые тона. Даже когда казалось, что мир остановился, даже когда хотелось, чтобы он остановился — жизнь продолжалась. Тахир вздрогнул, когда двери операционной открылись. На каталке, накрытый белой простынёй с головой, вывозили того, кого он не смог спасти. Простыня обрисовывала безжизненные очертания тела. Руки Тэхёна непроизвольно впились в колени, сжимая ткань халата. По щекам снова покатились невыносимые слёзы. Этот момент навсегда врезался в память огненным клеймом.  — Тахир, тебе нужно взять себя в руки, — голос Наима звучал где-то сверху, но Тахир уже не слышал. — Оставь меня… — каждое слово давалось с трудом, раздирая горло. — Оставь меня одного. Пожалуйста. Наим задержал взгляд на этой маленькой и беззащитной фигуре, сгорбленной на холодной больничной скамье. В глазах старшего плескалась боль, которую он не мог показать, потому что должен был оставаться сильным для Тахира. Он не стал спорить. — Я пойду подготовлю документы, — только сказал тихо. — И сообщу его родным, что его не стало. Шаги медленно затихли в коридоре, растворяясь в больничной тишине, и Тэхён остался один. Совсем один, как тогда, в шесть лет, когда ему сказали, что папа больше никогда не вернётся домой. Тогда он тоже сидел вот так, на холодном полу, сжимая в руках игрушку, которую папа подарил ему в последний раз, и не понимал, почему мир такой жестокий. Белые стены давили, напоминая о том, что произошло за этими дверями всего несколько минут назад. Давление нарастало. Тахир чувствовал, что ещё немного, и задохнётся в этой идеальной чистоте.  Он вскочил, и не разбирая пути, побежал по коридору, срывая с себя больничный халат, который стал уже невыносимым. Лестница, поворот, ещё лестница. Ноги сами несли его.  Западное крыло больницы встретило его тишиной. Эта сторона почти что не использовалась. Здесь никого не было. Здесь не пахло смертью. Здесь можно было дышать. Тахир опустился на скамью у стены, и вдруг перед глазами встал папа. Йерим. Тот, кого он потерял так рано, что почти не помнил его лица, но помнил тепло тех рук, запах и голос, поющий колыбельные. Сейчас ему снова шесть лет. И снова невыносимо больно. Только теперь не было никого, кто обнял бы его и сказал, что всё будет хорошо. Никого, кто вытер бы слёзы и пообещал, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Ахмед был далеко, Наим остался в операционной, а весь остальной мир вообще не знал о его существовании. Но был Чонгук. Образ альфы всплыл перед глазами так ярко, будто он стоял здесь, рядом. Его тёплые руки, глубокий голос, который умел успокаивать без слов и тёмные, пронизывающие глаза.  Омега прикрыл веки и глубоко вздохнул. Он сидел так, не открывая глаз, и просто дышал. Каждый раз, возвращая себя в реальность и напоминая, что жизнь продолжается. Тишину нарушил осторожный скрип скамейки, будто кто-то боялся потревожить его покой. Тэхён медленно поднял голову и встретился с тёмными и глубокими глазами. Эти глаза всегда умели находить его, даже в самой глубокой тьме. Всегда знали, где искать. Всегда приходили, когда он нуждался в них больше всего. — Наим мне всё рассказал, — мягко произнёс Чонгук.  В руках он с силой сжал край скамейки, будто сдерживал себя из последних сил, чтобы не сделать то, что отчаянно хотел сделать — схватить Тахира в охапку и прижать к себе так крепко, как только можно. Чтобы забрать его боль, разделить её и сделать своей. — Самые трудные испытания, — продолжил альфа, — даются тем, кто сможет через них пройти. Ты сможешь, Тахир. Ты сильнее, чем думаешь. Тэхён смотрел на него, чувствуя как слёзы снова текут по щекам, падая на халат, что лежал на коленях. Чонгук смотрел на эти слёзы, а взгляд выражал столько боли, будто каждая слеза Тахира прожигала дыру в его собственной груди. — Я подвёл его, — голос Тэхёна сорвался на шёпот. — Чонгук, я… подвёл его. Он доверился мне, а я… — Не смей, — перебил Чонгук, став серьезнее. — Не смей так говорить, солнце. Ты боролся за него. Ты сделал всё, что мог. Согласен, этого иногда недостаточно, но это не делает тебя виноватым. И резко сжал кулаки, когда Тахир всхлипнул, вытирая слёзы рукавом. — Что мне сделать, чтобы ты не плакал? — спросил Чонгук с отчаянной нежностью. — Я даже обнять тебя не могу, солнце.  Эти слова раскалёнными иглами пронзили грудь Тэхёна. Как же он хотел сейчас уткнуться в это тёплое плечо, вдохнуть этот запах кориандра, позволить себе хоть на миг стать слабым. — Мне достаточно, что ты рядом, — только прошептал сквозь всхлипы. — Просто не уходи. Пожалуйста, только не уходи. — Я никогда не уйду, Тахир, — ответил Чонгук без колебаний. — Всегда буду рядом, даже когда ты не будешь меня видеть. Даже когда тебе будет казаться, что ты один, я буду здесь. Они сидели в тишине западного крыла, разделённые стеной запретов. Чонгук не мог коснуться его физически, но его взгляды касались, слова касались, само его присутствие касалось самых глубоких струн души Тэхёна, заставляя их звучать. Постепенно слёзы высохли. Дыхание выровнялось. Мысли перестали метаться в панике и начали складываться в более-менее связную картину. Тахир вдруг понял одну простую вещь, что если он будет плакать, тот омега не вернётся к жизни. Если он будет винить себя, ничего не изменится. Мёртвых не воскресить слезами — это он усвоил ещё в шесть лет, когда хоронил папу. Нужно жить настоящим. А слова Чонгука осели прямо в сердце, прорастая там тёплыми корнями, и от этого становилось достаточно легче, чтобы дышать. — Чонгук, — позвал тихо Тахир, — моя смена уже закончилась. — Тогда поехали домой, — сразу отозвался альфа, вставая со своего места. — Я отвезу тебя. — Нет, не стоит, — машинально ответил Тэхён, помахав руками. — Солнце, — посмотрел на него Чонгук и улыбнулся, — не упрямься, ты устал. Я отвезу тебя домой. И Тэхён сдался, потому что сил действительно больше не осталось. Через пятнадцать минут они уже сидели в машине. Чонгук вырулил на главную трассу. Ночь была жаркой. Звёзды сияли так ярко, будто кто-то специально рассыпал их по небу, освещая Чонгуку путь к дому того, кого он любил. Всего полтора месяца назад он даже представить не мог, что эта дорога, ведущая к особняку шейха Хусейна, станет для него самой родной. Что он будет считать каждую минуту до встречи с этим омегой. Что сердце будет заходиться в бешеном ритме при одной только мысли о нём. Машина мягко скользила по ночным улицам, Тэхён смотрел в окно, на проплывающие мимо кварталы. Взгляд остановился на ряде невысоких бетонных домов. — Мне нравятся такие дома, — сказал он вдруг. — Такие простые и живые. Чонгук покосился на него, но ничего не сказал, давая договорить. — Если бы я мог… — запнулся, но потом продолжил, будто набравшись смелости, — я бы построил такой дом. И там был бы сад и фонтан. Пахло бы едой и цветами, как в детстве… Замолчал, не договорив. Потому что говорить о будущем с Чонгуком было нельзя. Потому что будущего с Чонгуком у него не было. Был Мустафа и планы отца. А это будущее не предполагало никаких домов. Только жизнь без права выбора. — Останови здесь, — попросил Тэхён, когда они приблизились к знакомому району, не доезжая до дома. Так будет безопаснее. Чонгук послушно припарковался на обочине, заглушил двигатель и повернулся к омеге. — Пусть твоя вера будет сильнее твоего страха.  Тэхён повернул голову и, встретившись с ним взглядом, улыбнулся.  — Береги себя, Чонгук. — и вышел из машины. Дверца захлопнулась. Фигурка в белой рубашке растворилась в темноте. Чонгук смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом. Он остался один в салоне автомобиля, пропахшем запахом кровавых роз, который Тахир оставил после себя. Этот запах будет преследовать его всю ночь… всю вечность. Чон Чонгук знал, что никогда не позволит этой хрупкой душе сломаться под тяжестью обстоятельств. Он пошёл бы за ним хоть на край света, хоть в самое пекло, хоть в объятия смерти. Потому что без этого солнца его собственная жизнь не имела смысла. Тахир поднялся по длинной плиточной дорожке. Шаги давались с трудом, ноги гудели после бесконечных часов в операционной, голова раскалывалась от пережитого, а в груди всё ещё саднило от того мертвого писка монитора, который, казалось, въелся в самую глубину сознания.  Он распахнул тяжелые железные ворота и зашёл во двор, направляясь прямо к дому. В прихожей сбросил черные замшевые лоферы. Бежевый шопер полетел на тумбу, приземлившись с глухим стуком, и на мгновение замер, прислушиваясь к тишине дома. Тишина молчала в ответ. Но стоило ему только зайти в зал, как в ту же секунду на него обрушился взгляд Мустафы. Альфа сидел, развалившись в кресле и смотрел на него.  — Кто тебя подвозил? — без предисловий бросил Мустафа, хотя уже знал ответ. Он просто хотел, чтобы Тахир сам признался. Но Тахир лишь молча прошёл мимо, делая вид, что не слышит, хотя сердце колотилось с бешеной силой, но он заставлял себя идти дальше, к лестнице.  Мустафа резко вскочил, подходя к омеге, и, рукой впившись в его локоть до боли, грубо развернул, притягивая к себе и сокращая дистанцию до пугающей.  Тахир поднял спокойные, ледяные глаза без тени того страха, который Мустафа так любил читать в чужих взглядах. Он стоял твёрдо на ногах, это сильно бесило альфу. А Тахир знал, как это бесило. Знал, и пользовался этим единственным оружием, что у него осталось. — Ты слишком развязным стал, — прошипел Мустафа сквозь зубы, сильнее сжимая пальцы на руке Тэхёна, с жестокой радостью тех, кто любят причинять боль и называть это любовью. Он наблюдал, как лицо омеги всего на долю мгновения исказилось от боли, но этого было достаточно, чтобы разжечь тёмный огонь в альфе, которого Тахир так ненавидел и так боялся. — Ты стыд потерял, — продолжил Мустафа, наклоняясь ближе. — Опусти взгляд. — Ты не достоин моей скромности. Слова вырвались прежде, чем Тахир успел подумать, и за это получил оглушительную пощечину. От удара Тахир упал на холодный кафель, боль от столкновения с твёрдой поверхностью пронзила колено, разливаясь по ноге горячей волной. Щека пылала. Глаза застилала пелена от боли и нахлынувших слёз.  Но он кусал губу до крови, запрещая себе кричать или издавать хоть звук, потому что знал, что Мустафа ждал именно этого. Ждал его слабости. Пальцы с силой впились в холодный кафель, а взгляд упрямо устремился вниз, чтобы скрыть эти горячие слёзы, что уже катились по щекам, смешиваясь с кровью на разбитой губе. Громкий шум из зала заставил Дауда броситься из кухни и остановиться на пороге.  Он видел, как Мустафа возвышается над Тахиром, а омега съёжился на полу, прижимая ладонь к пылающей щеке. Весь его вид кричал о такой боли, что у Дауда сердце разорвалось бы, если бы он позволил себе сейчас чувствовать. Не раздумывая ни секунды, он бросился к омеге и опустился рядом на корточки, загораживая его собой, принимая на себя этот тяжёлый, ненавидящий взгляд Мустафы. — Тахир… — выдохнул он, заглядывая в родные, покрасневшие глаза. — Маленький мой… Но Тэхён уже не воспринимал слова. Слёзы застилали глаза, превращая мир в мутное, расплывающееся пятно, в котором ничего не было, кроме боли и этого странного, неожиданного тепла рядом. — Это не твоё дело, — холодно бросил Мустафа. — Выйди вон.  Но Дауд даже не шелохнулся, лишь осторожно положил руку на волосы омеги, мягко поглаживая и успокаивая. Это было единственное утешение, которое он мог предложить в этой ситуации. — Всё хорошо, Дауд, иди, — дрожащим голосом проговорил Тахир и поднял заплаканное лицо.  — Я не оставлю тебя, маленький принц, — твердо ответил Дауд.  — В последний раз повторяю, — процедил сквозь зубы Мустафа. — Если дорожишь работой — немедленно выйди! Дауд медленно поднялся, взгляд вопросительно скользнул по лицу Тэхёна, ища разрешения. Тэхён едва заметно кивнул. Бета задержался ещё на мгновение, а затем с тяжестью в сердце вышел, притворив за собой дверь. Мустафа развалившись на диване, широко расставил ноги и смотрел на Тахира, что того захлестнула волна тошнотворного отвращения. — Ну что, маленький принц, — протянул он, растягивая слова, явно насмехаясь над этим прозвищем. — Похоже, твой Чонгук ещё не усвоил простой урок, что чужих омег трогать не стоит. — Я ненавижу тебя, — прошептал Тахир с ещё большей ненавистью смотря на альфу.  — О, как оригинально, — усмехнулся он, откидываясь на спинку дивана. — Но разве твоя ненависть что-то изменит, Тахир? Разве она вернёт тебе твою так называемую честь, которую ты уже давно потерял, встречаясь с этим чужеземцем? Тэхён внезапно выпрямился, хоть движения и давались ему с трудом, но он заставил себя подняться, глядя Мустафе прямо в глаза, удивляясь собственной смелости. — Ты не вправе запрещать мне видеться с ним! — выкрикнул он. — Ты мне никто! Ты слышишь? Никто! Мустафа резко поднялся с дивана и через секунду вцепился рукой в волосы Тахира, рывком притягивая к себе. Боль пронзила омегу всего, но он стиснул зубы, запрещая себе кричать. Ещё один удар прошелся по щеке, но на этот раз Тахир не упал. Вцепился в журнальный столик, цепляясь за него, чтобы не упасть. Эта упрямая черта бесила Мустафу ещё больше. Однако альфа не остановился. Он схватил его за локоть и с силой швырнул на диван, нависая сверху всей своей тяжестью.  К Тахиру мгновенно пришло осознание того, что он хотел сделать. Отчаянно упершись ладонями в грудь Мустафы, забил кулаками, со всей силы и ненавистью, на которую был способен. Но альфа ничего не чувствовал. Только сжал горло омеги, перекрывая доступ кислорода, заставляя лёгкие гореть огнём, а сердце оглушительно биться где-то в висках. Чужие, влажные губы грубо прижались к его рту, оскверняя и стирая последнюю границу, что ещё оставалась между ними. Тэхён застыл, широко раскрыв глаза, в которых плескался огромный ужас и смотрел в белый потолок, которому не было никакого дела до того, что происходило внизу. Слёзы катились по вискам, уходя в волосы, мокрыми дорожками доходя до шеи, на которой чужие губы уже оставляли свои метки. Мустафа не останавливался. Мокрые и жадные поцелуи сползали к шее, впиваясь в нежную кожу, оставляя на ней горячие, следы, которые будут ныть ещё несколько дней, напоминая о том, что произошло. — Нет… — хрипел Тахир, пытаясь вырваться, вдохнуть воздуха и найти хоть какую-то точку опоры в этом тонущем мире. — Помогите! Кто-нибудь… помогите… Новый удар в лицо оглушил всё вокруг. На секунду мир просто исчез, растворившись в чёрной, вязкой пустоте, из которой не хотелось возвращаться. Во рту появился металлический вкус крови, смешанной со слезами. Омега умирал внутри. Отца не было дома. Дауд за закрытой дверью не слышал его криков. Да и сил кричать уже не было — Мустафа выжал их все.  И всё, о чём он сейчас думал — это его невинность, которую он хранил и обещал когда-то подарить только тому, кого полюбит. Страшно было представить, что может сделать Мустафа. Страшно было представить, что от него останется после этого вечера. Мустафа усмехнулся, наблюдая, как дрожит под ним его брат. Он много предупреждал. Но Тахир не слушал. — Теперь ты понял? — прошептал Мустафа хрипло.  Он резко одернул воротник рубашки, три верхние пуговицы с тихим звоном отлетели в сторону, открывая хрупкие, выступающие ключицы, на которых уже начинали проступать багровые следы от его губ. Он снова прижался губами к коже. Всё ниже и ниже, оставляя за собой мокрую, горячую дорожку.  — Мустафа, не надо… — голос стал тихим. — Пожалуйста… прошу тебя, — Тахир лежал под альфой, без сил сопротивляться, только слёзы продолжали бежать по лицу.  Мустафа знал, что переходит все границы. Знал, что если отец узнает или Дауд войдёт, последствия будут ужасны. Но эта мысль, вместо того чтобы остановить, лишь распаляла его ещё сильнее. Ведь в их мире, где правят альфы и их законы, виноватым всегда останется омега. Потому что он «соблазнил», «не сопротивлялся», «не сохранил свою чистоту». Всегда омега. Рубашка с треском разошлась под чужими умелыми руками, обнажая хрупкое тело полностью. Руки скользнув по рёбрам, сжали тонкую талию, оставляя на коже багровые следы, затем опустились ниже, к самому сокровенному. — Нет! — Тахир внезапно взбрыкнул, ударив коленом куда-то в бок альфы, но Мустафа лишь сильнее вдавил его в диван, прижимая к подушкам всем своим весом, не давая пошевелиться.  — О Всевышний, помоги, — голос сорвался в хриплый, отчаянный шёпот. — Мустафа, прошу тебя, прекрати! Я сделаю всё, что ты хочешь, только остановись! Пожалуйста! Крик перешёл в истеричный вопль, когда пальцы альфы дотронулись до ремня на его брюках. Дверь с грохотом распахнулась. Дауд ворвался в комнату, держа в руках нож, который схватил с кухонного стола. Он потянул альфу за плечо, отшвыривая его прочь и закрыл собой дрожащего омегу, загораживая его от этого чудовища, держа нож перед собой, направив его в сторону мужчины. Мустафа отлетел к стене, тяжело дыша, а потом выпрямился, зачесывая волосы со лба назад, но тут же застыл, глядя на лезвие ножа, направленное ему в грудь.  — Ещё один шаг, — подал голос Дауд, стараясь не выдавать дрожь, — и я не посмотрю, что ты племянник шейха. Я убью тебя здесь и сейчас, и приму любую кару за это. — Да, я не могу запретить тебе видеться с ним, — прохрипел Мустафа, отступая на шаг и обращаясь к Тахиру. — Но клянусь, я буду ломать тебя по кусочкам, каждую минуту твоей никчемной жизни. До нашей свадьбы и после неё тоже. Ты будешь принадлежать мне полностью. Тахир эти слова слышал уже столько раз, что сбился со счёта, но они всё равно пронзили сердце ледяной иглой, оставляя там новую, кровоточащую рану. — Выбирай, — продолжил Мустафа уже спокойнее. — Либо подчиняешься сейчас, либо потом пожалеешь. Но тогда будет поздно. Тогда уже никто не спасет тебя от меня.  После этих слов, развернулся и исчез за дверью, оставив после себя гулкую тишину, да прерывистое, надрывное дыхание Тэхёна. Омега сжался в комок на диване, обхватив себя руками, пытаясь унять дрожь, сотрясавшую всё тело. Каждое слово альфы прожигало душу, оставляя на ней кровавые следы, которые не заживут никогда. Где-то там, за стенами этого дома был Чонгук. Единственный, кто мог спасти, кому он мог рассказать все, который даже прикоснуться к нему не позволял себе.  Но между ними лежала бездонная пропасть.  Тэхён медленно поднялся с дивана, судорожно сжимая а руках разорванную ткань рубашки, пытаясь прикрыть тело. Слёзы беззвучно катились, оставляя солёные дорожки на воспалённой, горевшей огнём коже. Дауд, не говоря ни слова, накинул на него мягкий плед. Теплая ладонь осторожно скользнула по спине омеги, утешая.  — Ты не виноват, маленький принц. Слышишь меня? Ни в чём не виноват. Но Тахир не мог принять это, ведь альфа осквернил его, очернил его честь. Переступил все возможные границы.  До чего ещё дойдёт Мустафа? Мысли путались, наваливаясь тяжёлым грузом. Сегодняшний провал на работе, потерянный пациент, тот омега, который умер у него на руках, а теперь это. Он так ждал поддержки, так надеялся, что хотя бы сегодня, после всего кошмара, его оставят в покое, дадут отдышаться, прийти в себя. А получил лишь новую боль. Чонгук бы знал, как унять эту дрожь в руках. Знал бы, как собрать осколки его разбитого достоинства. Он бы просто обнял, останавливая мир от разрушения. Но даже в мыслях обращаться к нему сейчас было грехом. А Мустафа уже в который раз переступил черту, хотя лучше всех знал запреты. Знал, что нельзя прикасаться к омеге без согласия. Знал, что насилие карается самым страшным судом. Знал, но наплевал на всё. Стыд разливался горячей волной по всему телу, смешиваясь с болью и страхом. Перед Господом, который видел всё это. Перед Даудом, который сейчас так крепко держал его, прикрывая своим телом, готовый умереть за него, если потребуется. Если бы не бета, Тэхён боялся даже представить, чем бы всё закончилось сегодня ночью. Мустафа медленно ломал его, разрушая крепость, которую Тахир так долго строил внутри себя. А Чонгук каждый раз бережно собирал эти осколки, прикрывая ладонями его честь, как самое святое, что вложили ему в руки. Тахир, запертый между этими двумя полюсами одного мира, чувствовал, как разрывается душа, не в силах выбрать между смертью и жизнью.  — Дауд, — прошептал он, прижимаясь к старому бете, ища у него защиты. — Что мне делать? Я больше не могу. Я не выдержу. — Выдержишь, — твёрдо ответил Дауд. — Ты сильнее, чем думаешь, маленький принц, сильнее всех нас. А я всегда буду здесь, с тобой. Тэхён закрыл глаза. А где-то там, далеко за горизонтом, светило его солнце, которое даже после самой тёмной ночи, обязательно ещё взойдет.