Солнце с Востока

دائما يا حبي اشتقت لكعيني فقط تريد رؤيتكوحتى لو كان العالم كله حوليسأتحدث كما كان من قبل حبي أنا بحاجة إليك

Всегда, любовь моя, скучаю по тебе. 

Мои глаза желают видеть только тебя. 

И даже если весь мир будет вокруг меня,

Я буду говорить, как прежде, любовь моя, нуждаюсь в тебе. 

☽☽☽

Bones — HDMI.

Намджун приехал на склад ближе к вечеру, завершив дневные дела в компании. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в лилово-багровые оттенки заката. Он въехал на территорию склада, ощущая, как гравий хрустит под шинами. Сегодня поставка деталей для самолётов неожиданно и без предупреждения задержалась, будто кто-то нарочно нарушил привычный график, чтобы проверить нервы на прочность. Хосок попросил Намджуна разобраться с этим в одиночку — сам он обещал Юнги сопровождать его на УЗИ.  Намджун проверил каждую деталь с привычной дотошностью, выискивая малейшую неровность. Хосок не давал расслабиться, звоня каждые полчаса, будто боялся, что без его контроля что-то пойдёт не так. После трёх случаев с браком они больше не доверяли слепо поставщикам. Теперь всё перепроверялось на месте. Если что-то не так — разбирались сразу.  Сотый звонок Хосока — или так показалось Намджуну — оборвался. Альфа спрятал телефон в карман чёрных классических брюк, но едва успел выдохнуть, как вибрация снова резанула по бедру. Ким закатил глаза, уже готовый послать Хосока куда подальше, но на экране мелькнуло имя его брата. — Сегодня эти Чоны от меня отстанут? — сквозь зубы пробормотал Намджун, но всё же поднёс телефон к уху.  — Намджун, брат, если ты сейчас стоишь — лучше присядь. — Ровным, без обычной теплоты голосом проговорил младший. — У меня новости. Скоро буду — расскажу. Короткие гудки. Намджун так и застыл, глядя на угасающий экран. В груди все сжалось. Альфа стиснул зубы, едва сдерживаясь, чтобы не швырнуть телефон об стену. Вместо этого он бросил его на железный стол под висящей на цепи лампой, что мерцала жёлтым, тусклым светом, освещая пыль, кружащую в воздухе.  Намджун плюхнулся на такой же железный, холодный и неудобный стул, дёрнул ногой, заставляя её успокоиться, и проследил взглядом за рабочими, которые, завершив смену, медленно потянулись к выходу, кивая ему на прощание. Сегодня всё прошло гладко. Взгляд скользнул к часам — без десяти десять. Уже бы домой, но железная дверь склада с грохотом распахнулась, скрипя, и в проёме возник Чонгук. Он бесшумно вошел, скользя между стеллажами, кивком поприветствовал Намджуна и сел напротив, скрестив руки на груди. Любезности — пустая трата времени. — Ты уже нашёл того, кто перерезал тормоза Джина? — Нет. — И даже намёка нет? — Нет. — Серьёзно? — усмехнулся Чонгук. — Чонгук, что тебе надо? — резко вскинул голову Намджун.  — От тебя? — откинулся на спинку стула Чонгук. — Ничего. — выдержал паузу. — Но чтобы ты размозжил лицо ублюдку, который посмел сделать это с Джином — хочу. — Ты знаешь, кто это? — Ким так резко дернулся вперёд, что стул взвизгнул, скрежет, эхом раскатившись по пустому складу, заметался между бетонными стенами. — Я не просто знаю, — медленно качнул головой Чонгук, ухмыляясь. — У меня записи с парковочных камер. И имя заказчика. И он выложил всё — слова Тахира, сказанные тем вечером, адрес исполнителя, который жил в трущобах на окраине Де́йры, где даже полиция боялась появляться после заката, ниточки, которые вели вверх, к тем, кто считал себя неприкасаемыми; альфу того, который перерезал шланг, стоило лишь раз прижать в тёмном переулке, с ножом, приставленным к горлу, — и он сдал заказчика с потрохами, даже согласился свидетельствовать в суде, если потребуется. Люди всегда ломаются, когда им приставляют нож к горлу. Вопрос только в том, как долго они будут ломаться. Имя «Сари Исмаил» вспыхнуло в сознании Намджуна. Кровь загудела в висках, застилая взгляд красной пеленой. Кулаки сжались сами собой. Последствия — всего лишь пустошь. Единственное, что имело значение сейчас — вытащить Исмаила из любой дыры и закопать там, где даже шакалы не найдут. В песках, которые не хранят имён. Внутри пылал пожар. Каждое слово Чонгука действовало как бензин. Намджун еле сдержал рёв, глядя на кадры с камер, где тень исполнителя скользила к машине Джина. Но когда он услышал, что Мустафа, Исмаил и их шакалы сейчас в бильярдной — терпение лопнуло. Намджун снёс стул, не заметив, как тот отлетел к стене, и вылетел на улицу, даже не оглянувшись. Чонгук последовал за ним, как довольный кот, дорвавшийся до кувшина со сливками. В глазах заплясали бесы. Альфы ввалились в машину, Намджун завёл Рендж Ровер. Педаль газа вжалась в пол, стрелка спидометра рванула за сотню восемьдесят, город за окном превратился в размытое пятно — огни небоскрёбов слились в одну светящуюся полосу, как метеоритный дождь, летящий в пропасть. В такие моменты даже монстр Чонгука отступал перед тем, что пробуждалось в Намджуне. Сам он себя не узнавал — руки на руле дрожали от жажды. А Чонгук знал. Он видел этот гнев раньше — однажды, давно, когда Намджун узнал, что кто-то посмел прикоснуться к его отцу. Тогда город ещё помнил ту ночь. И пусть все запомнят и сейчас, что Ким не оставит камня на камне от тех, кто посмел тронуть его омегу. Никто не смел даже думать о Джине — не то что вредить. — Эй, осторожнее… — Чонгук бросил взгляд на спидометр, но тут же стих. Он понял, что слова бесполезны. Будь он на месте Намджуна, никто не посмел бы его останавливать. Так что он просто стиснул зубы и позволил буре нести их в расплату. Бильярдный клуб возник в поле зрения слишком быстро. Намджун вылетел из машины, даже не заглушив мотор и оставив дверь открытой. Дверь клуба распахнулась, внутрь ввалились два смертоносных силуэта среди полумрака и запаха сигарет, дорогого виски и чужих запахов вперемешку. Здесь было душно. Потолки низкие, свет приглушённый и красноватый. Затуманенный яростью взгляд Намджуна скользнул по лицам, выискивая его. Чонгук шёл следом, готовый в любой момент развязать войну за брата, если потребуется. Они пронеслись между столами, сметая кии, опрокидывая стаканы. Посетители застыли, ошарашенные. Кто-то неуверенно смеялся, кто-то отступал к стенам, вжимаясь в них, как в последнее убежище. В этот момент из самого темного угла зала, раздался грязный, наглый и пьяный гогот. Намджун обернулся, и увидел Сари Исмаила.  Он сидел, откинувшись на спинку дивана, бокал виски в руке покачивался, и рубиновая жидкость плескалась у самых краёв. Рот был открыт в смехе, обнажая белоснежные зубы. Всё внутри Намджуна сжалось в один бешеный импульс. Тяжелое сердце наковальней забилось где-то в горле, и шаги ускорились. Чонгук понимал, что остановить это невозможно, да и не пытался. Он лишь шёл следом, держа дистанцию, острым взглядом наблюдая за посетителями.  Исмаил неспешно потягивал виски, о чем-то рассказывая. Мустафа стоял рядом, прислонившись к бильярдному столу, и пара альф вокруг то и дело вставляли свои реплики, смеясь и поддакивая. Сари лишь усмехался, дополняя рассказ колкой шуткой. Мустафа опрокинул остатки виски одним глотком, поставил стакан на край стола и взял кий. Но едва он собрался сделать удар, как взгляд его зацепился за Чонгука и Намджуна, направляющихся к ним, и улыбка мигом сошла с лица. Исмаил, заметив перемену в друге, проследил за его взглядом, и тут же почувствовал тяжёлый, яростный взгляд Намджуна, вонзающийся в спину между лопаток. Но вместо страха на его губах расцвела хитрая улыбка, словно он только этого и ждал, а вся эта игра была затеяна ради этого момента. — Ну надо же, — протянул он, отставляя бокал. — Кого я вижу. Намджун не сводил с него глаз. Улыбка Исмаила была как зелёный свет для бешеного джипа, несущегося на таран. В одно мгновение Ким схватил тяжелый кий, лежавший на краю стола, перевернул его острым концом к альфе, и с хрустом вонзил Исмаилу прямо под рёбра. Тот резко согнулся, выдох оборвался хрипом, а лицо исказилось гримасой боли. Руки инстинктивно сжали грудную клетку, он едва удержался на ногах, опираясь о край стола, пальцы скользили по лакированному дереву, оставляя влажные следы. Мустафа бросился вперёд, но ладонь Чонгука, вставшего у него на пути, твёрдо уперлась в его грудь, толкнув назад. — Не лезь, — тихо, но опасно. — Тебя это не касается.  Намджун не дал опомниться, резко ударив ногой в лицо. Голова Исмаила запрокинулась, тело потеряло опору, и он рухнул на пол, как мешок с костями. Алая и горячая кровь тут же хлынула из носа, заливая подбородок, потекла по шее, пропитывая белоснежный воротник рубашки алым, расползающимся пятном. Сари сдавленно хрипел, пытаясь прижать разбитый нос дрожащими пальцами, но Намджун снова навис над ним.  Он вцепился в окровавленный воротник, с силой дёрнул, приподнимая Исмаила над полом, кулак со всей мочи ударил в скулу. Голова Исмаила дёрнулась вбок, будто у марионетки, у которой оборвали нитки. Он плюнул темной кровью, с ошмётками слюны, дыхание сбилось. Слабая, жалкая рука потянулась вперёд в попытке остановить бурю. — Я знал, что ты узнаешь… — прохрипел Исмаил, слизывая кровь с разбитой губы, — …но не так скоро. — попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Хорошая работа, Ким Намджун. А затем внезапно начал смеяться. Смех разрывал грудь, сотрясал плечи, смешиваясь с кашлем и бульканьем крови. Остальные переглянулись, не понимая, какая игра велась между ними. Мустафа, всё ещё зажатый в чужой хватке, вскинул растерянный взгляд на друга.  — Что происходит, Сари? — сорвался на хрип. Чонгук, не ослабляя хватки, повернул голову к Мустафе.  — А ты не в курсе? — спросил Чон. — Твой друг перерезал тормозной шланг в машине Сокджина. — Глаза альфы сузились. — И даже не пытайся его оправдывать, — добавил он.  Намджун не слушал. Он уже ничего не слышал, кроме рёва крови в ушах. Удар ногой прошелся в живот. Исмаил согнулся пополам, выхаркивая воздух, но Намджун не дал ему упасть и, схватив за волосы, дёрнул вверх, заставляя смотреть в глаза. — Ты тронул моё, — низко прошипел, сквозь зубы. — Ты посмел тронуть то, что принадлежит мне. Кулак с хрустом обрушился на лицо один раз. Другой. Третий. С брызгами, летящими в стороны. Лицо под ним превратилось в кровавое месиво — рассеченные брови, разбитые губы, сломанный нос, — голова безвольно болталась, а тело обмякло. Но Намджун не останавливался. Он бил, даже когда Исмаил перестал кричать. Бил, когда тот перестал дышать. Бил, когда чья-то рука вцепилась ему в плечо. — Хватит! Мустафа вырвался из хватки Чонгука и бросился между ними, оттаскивая Намджуна за плечи. Валид упал на колени рядом с Исмаилом, тряся его за плечи.  — Сари! Сари, очнись! — срывающимся голосом. Где-то вдали раздались шаги. Похоже, охрана. Кто-то из зевак успел их вызвать. Чонгук подхватил Намджуна под локоть, чувствуя, как того колотит неконтролируемой дрожью.  — Пора уходить, брат. Намджун стиснул зубы, челюсть заныла. Он смотрел на Исмаила, а внутри всё кричало, что он ещё не закончил. Альфа дёрнулся вперёд, но Чонгук удержал. — Намджун. — твердо, смотря прямо в глаза. — Мы уходим. Ким перевёл дыхание и, медленно разжав кулаки, посмотрел на свои сбитые в кровь костяшки.  — В следующий раз я тебя просто убью.  — Он заплатит за ремонт машины Сокджина, — бросил Мустафа вслед уходящим Намджуну и Чонгуку, не сдвигаясь с места.  Чонгук замедлился и обернулся, равнодушным взглядом скользя по окровавленному лицу Исмаила, и лениво усмехнулся. — Пусть лучше за свое лечение заплатит, — бросил через плечо, снова повернувшись к выходу. — Если, конечно, доживёт до завтра. Они ушли. А Мустафа почувствовал, как в горле поднялась злость — сперва на Исмаила, потом на себя, потом снова на него. Сколько раз он твердил, что не стоит переходить дорогу Ким Намджуну. И вот результат — человек, которого он называл другом, теперь ничтожным и сломанным существом корчился в грязи.  Но больше всего ненависти к тому, кто сделал его таким. К тому, кто всегда побеждал. К Ким Намджуну.

☽☽☽

Тахиру с детства рассказывали сказки о прекрасных ангелах, что, взмахнув крыльями, улетали за своим счастьем. Но с годами он понял, что это лишь красивые выдумки. В его мире никто не имел права на счастье. Омега держался уже три месяца. И только благодаря Чонгуку. Альфа не давал ему окончательно сломаться. Рядом с ним Тахир расцветал, будто иссохший цветок под долгожданным дождём. Но стоило ему поверить, что счастье уже в его руках, как появлялся он. Тот, кого в глубине души Тэхён всё ещё называл братом. Мустафа. Тот, кто решил жениться на нём, сломать, разорвать, выбросить. Мустафа не мог смириться с тем, что Тахир никогда не примет его, не полюбит так же, как Чона. Но это не имело значения. Если омега не захочет — Мустафа возьмёт силой. Альфа, одетый в безупречный классический костюм, спускался по лестнице, лениво крутя в пальцах ключи от машины. Лёгкий присвист вырывался меж его губ, становясь беззаботной мелодией, резко контрастирующей с напряжённой атмосферой дома. Он зачесал назад непокорные пряди волос и шагнул в гостиную, расположенную прямо у подножия лестницы. Но не успел сделать и шага к дивану, как застыл на пороге. Сперва он увидел брата. Джалил плакал, слёзы катились по щекам беззвучно, словно он уже и сил не имел на рыдания. Потом взгляд скользнул на папу. Самин сидел, опустив голову, глаза были прикованы к одной точке на полу. Мустафа медленно подошёл, присел на корточки перед папой, пытаясь поймать его взгляд. — Пап? Что случилось? — тише, чем ожидал. В ответ Джалил всхлипнул громче. — Нам сообщили… что твой отец смертельно болен, Мустафа. Голос Самина дрогнул, сдавленные рыдания наконец вырвались наружу. Он держался до последнего, но силы иссякли. — Как болен? Я не… понимаю. — Он болел давно. Вы были слишком малы, я не хотел вас пугать. А потом мы разошлись… я решил, что вам незачем знать. Мустафа встал, резко встряхнув головой. В висках стучало, мысли путались. Он не знал, что чувствовать. Неужели ему должно быть жаль этого человека? Или он просто убеждал себя, что ему всё равно? Где-то в глубине, под слоями холодного равнодушия, сердце знало правду. — Мустафа, поедем к отцу? — без слез, тихо сказал Джалил, с былой болью в глазах. — Эта встреча может стать последней… Пожалуйста. — Мы никуда не поедем. — Мустафа, он твой отец. Да, он оставил нас, когда мы нуждались в нём больше всего. Но каким бы он ни был — он твоя кровь, — папа посмотрел на сына твёрдым взглядом, словно снова держал за руку маленького мальчика. Для него они навсегда останутся теми детьми с разбитыми коленками и невысказанными вопросами. Мустафа опустился на диван, минуты тянулись мучительно долго. Стоит ли ехать? Он не видел отца столько лет… Ни разу не навестил. Даже не знал, в каком доме тот жил, как выглядел его новый муж, как выглядят их общие дети. Он намеренно стёр их из своей жизни, будто закрыл тяжёлую дверь и потерял ключ. Они ему не нужны. Но теперь отец сам просил его прийти. Два часа. Ровно два часа Мустафа перебирал в голове одно и то же, пока наконец не поднялся с дивана. Сегодня он впервые за долгие годы ступит за порог не только его дома, но и всего района, где они с Джалилом выросли, где научились любить и ненавидеть, прощать и помнить. Сегодня он увидит человека, которого когда-то называл отцом. Что он скажет ему? Простое «как ты?» или холодное «я пришёл»? Слова путались, мысли — тоже. Но для отца, наверное, важно уже то, что его старший сын, единственный альфа, переступит через себя. Ведь Мустафа всегда был его гордостью. Они проведут у отца два месяца. Потому что альфа знал, что иначе потом пожалеет. И каждый раз, глядя на ослабевшие руки старика, будет вспоминать слова папы: «Каким бы он ни был — он твой отец». А свадьбу с Тахиром отложат. До тех пор, пока Мустафа и Джалил не вернутся домой.

☽☽☽

Nasini El Donya — Ragheb Alama.

Тэхён потянулся к чашкам на кухне Наима, чтобы налить для них чай, когда телефон мягко завибрировал в кармане брюк. Он достал телефон, мельком глянул на экран, а в этот момент время вокруг просто растеклось, ведь имя, высветившееся на дисплее, принадлежало тому, кто последние недели являлся в его сны без спроса, заставляя его терять дар речи при одном только воспоминании о тёмных, пронзительных глазах. «Солнце, если ты не занят, можем мы встретиться?» «Я у Наима», — тут же последовал ответ от Тахира.  «А я как раз рядом. Выйдешь?» Тэхён перечитал это сообщение раза четыре, прежде чем осознал смысл, каждый новый проход строчек лишь усиливал это странное, щемящее чувство в солнечном сплетении, будто внутри него кто-то разворачивал огромные, белые, ещё неуклюжие крылья, но уже готовые к полёту. Чонгук сейчас здесь. Ждёт его за воротами, в этот послеполуденный час.  — Ты чего застыл? — раздался голос вошедшего на кухню Наима, который уже выбрал фильм на вечер и ждал его в гостиной. Тахир вздрогнул, как нашкодивший котёнок, торопливо засовывая телефон в карман, но было поздно — Наим уже всё понял. Он только слегка улыбнулся, вспоминая, как сам когда-то был таким же. Но тут же взял себя в руки, хотя полуулыбка никуда не исчезала.  — Это он? — спросил омега негромко. — Чон Чонгук? Тэхён поднял на него огромные, голубые, глаза, в которых плескалось смущение, растерянность и вместе с тем надежда. Наим вдруг понял, что этого «милого комочка» с этими глазками, застывшего сейчас перед ним, он не сможет остановить, даже если очень захочет. Да и хочет ли? — Иди уже, — махнул рукой Наим, притворяясь, что ему всё равно, хотя в груди шевельнулась память о том времени, когда он сам вот так же бежал навстречу своей любви, не разбирая дороги, и не думая о последствиях. — Иди, а то заждался тебя наверное твой ненаглядный. Только, Тахир… — поймал его за локоть, когда тот уже устремился к двери, и почти сурово заглянул в глаза. — Будь осторожен. И возвращайся, пока солнце не село. Не заставляй меня волноваться. Тахир торопливо кивнул и выскочил за порог, на ходу поправляя выбившиеся пряди, непослушных волнистых волос. Остановился у зеркала в прихожей, поправил воротник свободной, белоснежной рубашки, уже почти выбежал из дома, когда вдруг замер, развернулся и, вернувшись в гостиную, подхватил с дивана сонного Хабиби — кота, который непонимающе моргнул зелеными глазами, недовольно заурчал, но тут же свернулся на руках поудобнее, доверчиво прижимаясь к тёплому телу хозяина. — Мы ненадолго, — шепнул ему Тахир в ухо. — Познакомишься с одним человеком.  Чонгук стоял на другой стороне дороги, напротив дома Аяда, под большим, старым деревом, у капота своего Уруса, прислонившись бедром к тёплому металлу.  Альфа был в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Тахир снова увидел эти татуировки, обвивающие его правый рукав. Чонгук стоял, скрестив руки на груди, и, чуть наклонив голову, смотрел на него.  — Ас-саляму алейкум, — Тэхён остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе, хотя всё внутри тянуло его вперёд, к этому человеку и его запаху кориандра. А Хабиби на его руках вдруг встрепенулся, принюхиваясь.  — Ва-алейкум ас-салям, солнце, — улыбнулся Чонгук. — Ты взял кота. Я его помню, — загорелся альфа, вспоминая их первую встречу у фонтана.  — Он просто не любит оставаться один, — опустил взгляд Тахир, чувствуя, как жар заливает щёки, и принялся усиленно поглаживать рыжую спинку, хотя та и так была идеально приглажена. — И он… ну, я подумал, вы должны познакомиться. — Я должен познакомиться с котом, — медленно повторил Чонгук, улыбаясь, заставляя Тэхёна в эту секунду захотеть провалиться сквозь землю. — У меня ещё не было свиданий с рыжими пушистиками.  — Это не свидание, — резко выпалил Тэхён, но тут же заткнулся, понимая как глупо себя повёл, и зажмурился на секунду, проклиная себя за несдержанность.  Хабиби в его руках открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх, мол, Тахир, возьми себя в руки, не позорься, пожалуйста. Чонгук не стал спорить, лишь кивнул куда-то в сторону, за его спину, и Тэхён, проследив за движением, только тогда заметил на капоте машины аккуратно лежащие две белые коробки с логотипом его любимой кондитерской в старом квартале, куда он частенько забегает после тяжёлых смен, чтобы купить один, ну максимум два доната с солёной карамелью и фисташковой глазурью, и съесть их тайком, сидя на скамейке у фонтана, чувствуя себя беззаботным ребёнком.  — Откуда ты… — начал он и замолчал, не зная как реагировать.  — Спросил у Чимина, — просто пожал плечами Чонгук, будто он каждый день расспрашивает друзей о вкусах омеги, в которого влюблён, а не впервые в жизни делает это, чувствуя себя неловко и вместе с тем — (впервые в жизни) правильно. — Он сказал, что ты их очень любишь. Я хотел взять какой-то один вид, но… побоялся, что выберу не тот. — И взял все? — поднял на него ясные глаза Тахир.  — Да, — подтвердил Чон. — Вкуснее будет, если будем есть вместе. Вместе. Тахир стоял, прижимая к груди Хабиби, который уже начал терять терпение и порывался спрыгнуть на землю, чтобы исследовать окрестности. Внутри омеги все трепетало, как бабочки в животе, которые бились о ребра с невероятной силой, что казалось, вот-вот вырвутся наружу.  Хабиби, устав от бездействия, вдруг ловко вывернулся из рук, спрыгнул на капот машины и, гордо подняв хвост, прошёлся по тёплому металлу, обнюхивая коробки, чихнул от сахарной пудры, и наконец уставился на Чонгука своими зелёными глазищами, будто спрашивая: «Ну, и кто ты такой, чтобы мой хозяин так волновался?». Чонгук застыл, наблюдая за действиями кота, а потом издал смешок и протянул руку. — Он меня оценивает, — сказал Чонгук, всё ещё смеясь. — Я ему нравлюсь?  — Он просто голодный, — пробормотал Тахир, пряча улыбку, которая всё равно прорывалась наружу, ослушавшись всех запретов. — И вообще, он очень недоверчивый. К незнакомцам относится с подозрением. — Умный кот, — проговорил Чонгук, ближе протягивая руку, давая Хабиби возможность обнюхать пальцы. Тот снизошёл до этой милости и, фыркнув для приличия, коснулся мокрым носом подушечек, а потом вдруг потёрся щекой о его ладонь. — О, кажется, я принят, — выдохнул Чонгук, искренне удивляясь.  — Он тебя принял, — тихо подтвердил Тахир, чувствуя тепло, разливающееся в груди.  — А ты? —  поднял на него серьезный взгляд Чонгук, терпеливо дожидаясь ответа.  — А я… ещё думаю, — улыбнулся Тахир, почесывая Хабиби за ушком.   — Не торопись, — сказал альфа. — Я подожду. Раскидистые и корявые ветви дерева, под которым они стояли, тянулись к небу, будто пытались достать до солнца. Между ними, на капоте лежали коробки с донатами, от которых исходил сладкий, дурманящий аромат ванили и корицы, и кот, который уже успел устроиться на капоте поудобнее, свернувшись калачиком и прикрыв глаза, демонстрируя полное безразличие к происходящему, хотя кончик его хвоста время от времени подёргивался, выдавая любопытство. — Как его зовут? — спросил Чонгук, кивая на Хабиби.  — Хабиби.  На секунду воцарилась тишина, а потом Чонгук рассмеялся, заставляя Тахира пытаться понять, что он сказал или сделал не так.  — Что? — нахмурился Тахир, чувствуя, как щеки снова алеют. — Что смешного? — Ты назвал кота «Мой любимый»? — переспросил Чонгук.  — А что? — уже не пряча улыбку, расплывающуюся по лицу, делая его ещё более прекрасным, более неземным.  Чонгук, глядя на эту улыбку, чувствовал, как сердце пропускает удар за ударом, понимая, что эта улыбка ради него.  — Это не смешно, — вдруг возмутился Тахир, когда альфа продолжал улыбаться, смотря на него. — Он мой любимый. Я не виноват в том, что ты не умеешь ценить прекрасное. — Я умею, — возразил Чонгук, став серьезным. — Прямо сейчас смотрю на прекрасное. Оно называет рыжего кота «Мой любимый» и злится, потому что я смеюсь. Тахир тут же опустил глаза, не зная куда деть эту волну чувств, которая накрыла его с головой, и уставился на донаты, глазами высматривая разноцветную глазурь. Он чувствовал, как сильно билось сердце, что казалось, разорвет грудную клетку и упадет к ногам этого невероятного альфы, который умудрялся быть одновременно и дерзким, и нежным.  — А как бы назвал ты? — спросил омега, подняв взгляд на Чонгука.  — Не знаю, — помолчав несколько секунду, честно ответил Чонгук. — Вряд ли у меня получилось бы придумать что-то достойное, как у тебя.  Тахир отвернулся, потому что мог разрыдаться в эту же секунду, не выдержав. Он сделал вид, что увлечён коробками — открыл первую, заглянул внутрь, достал свой любимый с соленой карамелью. Сладкий аромат карамели ударил в нос. Омега позволил себе выдохнуть и снова поднять глаза на Чонгука. Чонгук взял донат с шоколадной глазурью, что лежал с краю, примятый, но от этого не менее аппетитный. Альфа надкусил его, наблюдая, как Тахир берет свой.  Тэхён откусил маленький кусочек, чувствуя, как карамель тает на языке, оставляя после себя солоновато-сладкое послевкусие, и как глаза сами собой закрываются от удовольствия. Чонгук смотрел на него, не в силах надышаться. Тёплый свет солнца запутался в тёмных, волнистых волосах Тахира. Хабиби потерся носом о его руку, выпрашивая кусочек. Омега отломил крошечный кусочек теста и поднес к носу рыжику — тот фыркнул, но съел. Затем его мягкие и пухлые губы коснулись глазури, оставляя на ней след. Чонгук поймал себя на мысли, что завидует донату. Если бы он мог… О, если бы мог, он покупал бы ему эти донаты каждый день. Каждое утро. Всю жизнь. И смотрел бы вот так, как он ест их, улыбается и гладит своего кота.  Вслух об этом Чонгук, конечно же, не признался.  — Ты в порядке после того случая… в больнице? — вслух он спросил только это.  Тахир замер с донатом у губ, опустил руку и посмотрел куда-то в сторону, лишь бы не в эти тёмные, всё понимающие глаза. Ему хотелось рассказать Чонгуку обо всем, что произошло в ту ночь. О том, как Мустафа поступил с ним. Пожаловаться, выплакаться, уткнуться в твердое и теплое плечо, чтобы его утешили и сказали, что никто и никогда больше не посмеет даже в сторону его взглянуть не таким взглядом.  Вслух об этом Тахир, конечно же, не признался.  — Я в порядке, — единственное, на что его хватило. — Стараюсь больше отдыхать.  — Солнце… — не успел Чонгук договорить, как телефон в кармане брюк завибрировал, оповещая о звонке.  Чонгук достал телефон, посмотрел на экран и нахмурился, но когда снова поднял глаза на омегу, взгляд тут же смягчился.  — Прости, — сказал альфа, неловко улыбнувшись, и отошёл на несколько метров, отвечая на звонок.  Тэхён стоял, переминаясь с ноги на ногу, поглаживая сонного Хабиби по рыжей спинке и надеялся, что ничего серьезного не случилось.  Чонгук закончил разговор, сунул телефон в карман, провёл рукой по лицу, и, повернувшись к Тэхёну, улыбнулся.  — Тахир, — позвал Чонгук, шагнув к омеге, — мне нужно срочно бежать. Это по работе. — Конечно, — ответил Тахир быстро. — Я понимаю. Дела не ждут. Чонгук, конечно же, не поверил этой беззаботности, что исходила от омеги. Сейчас, глядя на Тахира, альфа понял, что он расстроен. В Чонгуке проснулось дикое желание отменить все встречи, послать всех подальше и остаться здесь, под этим деревом, с этим омегой, держащего кота по имени Мой любимый и смотрящего на него этими глазами, ради которых хотелось свернуть горы. — Когда ты домой? — спросил Чонгук. — Могу я приехать отвезти тебя? — Да, — медленно и неуверенно кивнул Тахир. — Наверное, через час.  — Я приеду, как только закончу, — сказал альфа твердо. — Это не займёт много времени, обещаю.  Тахир только кивнул, не доверяя своему голосу, потому что знал, что если сейчас откроет рот, то скажет что-то лишнее — например, «я буду ждать», или «приезжай скорее», или что-нибудь ещё более откровенное, что нельзя говорить. Между ними ещё стена, хотя стена эта уже дала трещину и вот-вот рухнет. Чонгук смотрел на него, и не мог заставить себя уйти. Тахир видел, как он борется с собой, как ему тяжело развернуться и сесть в машину, а каждая секунда, проведённая вдали, будет для него пыткой. Но альфа всё-таки сделал шаг к машине. Тэхён почувствовал, как все внутри обрывается, будто его лишили воздуха. — До скорого, — сказал Чонгук.  — До скорого, — ответил Тэхён.  Чонгук сел за руль Уруса, заводя его. Тахир стоял, глядя ему вслед, прижимая к груди сонного Хабиби, и вдруг понял, что боится. Но не того, что Чонгук не вернётся. Он боится того, что он вернётся, а этот вечер повторится, и следующий, и ещё, и ещё, и однажды омега уже не сможет представить свою жизнь без этого человека, его улыбки, его пончиков, его такого родного «солнце», которое грело сильнее, чем восточное солнце.

☽☽☽

«Спасибо за вечер. Ты был безумно красив». Тэхён в который раз перечитывал сообщение от Чонгука, но не мог остановить теплую улыбку, расползавшуюся по губам. Он не ответил. Казалось, в этом не было нужды. Омега отложил телефон и упал на кровать, закрывая глаза, за плотно сомкнутыми веками, перед ним снова возник Чонгук, который стоял, облокотившись на капот Ламборгини, ждал его под старым деревом через дорогу от дома Наима, где сегодня гостил омега. Он был в чёрном, с узорами тату, проступающими из-под закатанного рукава, по которым Тахиру хотелось провести пальцами, знакомясь с каждой линией. Тахир вспомнил, как получил сообщение с просьбой встретиться. Как согласился, даже не задумавшись. Как пришёл с Хабиби, которого всегда таскал то к Наиму, то к дедушке. Глупая улыбка тронула его губы при воспоминании о том, как Чонгук тогда не мог поверить, что Тэхён назвал кота «Мой любимый».  Тэхён приподнялся на кровати, взгляд наткнулся на две белые коробки с донатами, стоявшие на трельяже. Он до сих пор не верил, что Чонгук специально узнал у Чимина, какие сладости любил Тахир. Чонгук скупил весь прилавок в его любимой кондитерской, ведь не мог выбрать один, потому что боялся ошибиться. Омега подошёл к коробкам, приподнял крышку. Там лежал недоеденный донат. Чонгук не успел его закончить, потому что пришлось уехать из-за работы. Тахир взял кусочек, закрыл глаза, поднося сладость к губам и коснулся именно к тому месту, где остался след от зубов Чонгука. Сладкий вкус на языке. Сладость таяла во рту. Тахир доел последний кусочек. Другие даже пробовать не стоило, в них больше не было смысла, потому что они не хранили след его губ, и не напоминали об этом вечере. Тахир держался, чтобы не заулыбаться своей квадратной улыбкой. А звонки телефона, разрывающие тишину, до него просто не доходили в этот момент. — Тахир? Голос Наима вырвал его из мыслей. Старший стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал, как Тахир застыл над донатами с блаженной полуулыбкой. — О чём задумался так глубоко, что даже не слышишь телефон? — спросил Наим, улыбаясь.  Тахир извинился, взял телефон и, увидев имя звонившего, тут же поднес трубку к уху. — Да? — ответил тихо.  — Солнце, — раздался низкий голос Чонгука на том конце провода, — я освободился. Могу подвезти тебя домой. Только скажи, когда будешь выходить. — Через полчаса, — пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в одну картину, ответил Тахир. — Я буду через полчаса. Чонгук не помнил, как добрался до дома Наима. Мысли были далеко, там, где Тахир торопливо собирался перед зеркалом. От этих мыслей внутри разливалось тепло. Он уже не мог прожить и секунды без этого омеги, без его взгляда, без того, как он краснеет от комплиментов и прячет глаза. Время без Тахира было пустым, выжженным местом, где не росло ничего, даже сорняки или те хилые ростки надежды, которые питались воспоминаниями о прошлых встречах. А дни до него? Они стерлись, оставив только гладкую, безмолвную поверхность. Чонгук не хотел вспоминать. Не мог. Потому что в тех днях не было Тахира, а значит, они не имели значения, не стоили того, чтобы тратить на них мысли и чувства. Каждый час в разлуке тянулся, как бесконечная песчаная пустыня — без начала и конца. Он жаждал встреч, как путник, бредущий по раскалённым пескам, жаждет воды. От одной только мысли о том, что ещё немного, и увидит эти глаза и улыбку, ради которой готов идти до конца мира — теряя рассудок.  Тахир изменил его. Всё вокруг стало другим, он сам стал другим, и назад дороги нет, да и не нужно. Чонгук вытащил Тахира из тьмы? Нет. Это Тахир вытащил его. Тахир стал его путеводной звездой, его солнцем, осветившим путь, его компасом, который всегда указывал в правильном направлении, даже когда вокруг была непроглядная, беспросветная тьма. Тахир показал ему дорогу, по которой, возможно, он никогда бы не пошёл сам, потому что не знал, что она существует, не верил, что такие дороги бывают, не надеялся, что когда-нибудь сможет по ней пройти. Тахир вывел его из лабиринта, где царили похоть, алчность и разврат. Чонгук пошёл за ним босыми ногами, по росе утренних тропинок, по холодной, ещё не прогретой солнцем земле. Лёгкими шагами, словно по шёлку небес. За своим восточным светом, освободившим его из темницы, где он томился вечность. Уже через полчаса, альфа стоял у дома Наима, терпеливо ожидая омегу, который стремительно собирался, на ходу поправляя одежды. Тахир бросил возмущённому Наиму, стоявшему в дверях, короткое «прости» и схватил на руки сонного Хабиби.  — Предатель, — проворчал Наим, качая головой. — Договорились же провести время вместе... Но Тэхён лишь крепче обнял его, прошептал тысячу извинений, которые не могли вместить всей его благодарности и той боли, которую он причинял, уходя, но не мог не уйти, потому что там, за порогом, ждал Чонгук. Чонгук не сдержал улыбку, едва заметив омегу, который выходил из калитки, прижимая к груди рыжий комок шерсти, и щурился от вечернего солнца, всё ещё щедро рассыпавшего свои лучи. Альфа вышел из машины и осторожно принял из его рук сумку.  — Наим, — повернувшись к омеге, который всё ещё стоял в дверях, вдруг позвал Чонгук, — не волнуйся. Буду беречь его, как зеницу ока. — Идите уже, пока я не передумал, — махнул рукой Наим, покачав головой.  Чонгук, улыбнувшись, последовал за смущённым Тахиром, который уже открыл дверцу машины и усаживался на пассажирское сиденье, прижимая к груди Хабиби, и сел за руль. Двигатель завелся, и вскоре они уже выехали за ворота, сливаясь с потоком машин на широкой дороге.  Тэхён откинулся на сиденье и закрыл глаза, вдыхая этот запах кориандра и свободы. Теплый ветерок, проникающий через приоткрытое окно, ласкал его кожу. Глубоко внутри Чонгука теплилось сладостное чувство, потому что он заметил, как омега постепенно раскрывался перед ним, становясь чуть смелее, свободнее и меньше боялся того, что может сказать или сделать что-то не то. Но эти алые щёки, вспыхивавшие от любого слова или взгляда, всё равно выдавали его с головой. А Чонгук ловил себя на мысли, что готов смотреть на этот румянец вечность.  Чонгук опустил окна с обеих сторон и приоткрыл стекло люка. Внезапный порыв ветра ворвался в салон, играя с длинными прядями Тэхёна, которые разлетелись в разные стороны, падая на глаза. Альфа украдкой наблюдал, боясь, что Тэхён заметит его взгляд и спрячется, снова став тем самым застенчивым, пугливым омегой, которого он так полюбил в первый же вечер у фонтана, но тут же заставил себя отвести взгляд, потому что дорога требовала внимания, а мысли о Тэхёне требовали слишком многого, сбивая и путая.  Ветер стал настойчивее, забравшись под просторную белую рубашку Тахира, щекоча нежную кожу, вызывая мурашки, которые бежали по спине, животу и рукам, заставляя омегу вздрагивать и ёжиться. Легкая ткань рубашки поднялась, обнажая смуглую и гладкую кожу подтянутого живота. Омега тут же схватился за подол, торопливо поправляя одежду, закусывая губу от стыда и смущения, что он испытывал, когда Чонгук смотрел на него.  Взгляд омеги заметался по салону, боясь встретиться с глазами альфы, потому что знал, что если это случится, то утонет в этой темноте, которая перестала быть страшной и стала самой родной во всей вселенной. Чонгук сделал вид, что не заметил — хотя заметил, конечно, заметил, потому что не замечать Тахира было так же невозможно, как не замечать солнце в безоблачный день. Но альфа, быстро сфокусировавшись на ленте асфальта, которая уходила вперёд, в сгущающиеся сумерки, закрыл люк и приподнял стекло со стороны Тахира, чтобы ветер не так сильно трепал его, заставляя смущаться.  — Не хочу, чтобы тебя продуло, — сказал он мягко, улыбнувшись.  Тахир закусил губу, сжал Хабиби чуть крепче и счастливо улыбнулся, отворачиваясь к окну.  Всю оставшуюся дорогу Чонгук оживлённо рассказывал что-то — про работу, про брата, про Намджуна с Джином,  — а Тэхён слушал, стараясь запомнить все.  Чонгук никогда не был таким. Но сейчас он становился открытым, живым и уязвимым перед Тахиром. А это чувство — быть тем, кому доверяют, кого не боятся, с кем снимают маски, — наполняло Тахира такой нежностью, что в голос зарыдать хотелось. Когда они проезжали мимо поля, где паслись лошади, Тахир вдруг попросил остановить машину. Ламборгини остановился у обочины. Тахир, схватив сумку, быстро выскочил наружу.  Он выпустил Хабиби побегать по траве — кот, обрадованный свободе, тут же забыл о своей царственной лени и принялся носиться по полю, — а сам, порывшись в сумке, достал небольшой скетчбук в потёртом кожаном переплёте, который таскал с собой везде. Раскрыв его на чистой странице, омега опустился на траву, чувствуя, как прохладные стебли щекочут его босые лодыжки, и начал делать наброски лошадей, бескрайнего поля и солнца, медленно тонущего за горизонтом, разливая по небу яркие огненные краски.  Чонгук тихо обошёл машину, не желая мешать и нарушить эту хрупкость момента. Он остановился за спиной Тэхёна, слегка наклонился, опираясь руками о колени, и заглянул в скетчбук.  Тахир сосредоточенно рисовал, изящными пальцами выводя тонкие линии, которые, несомненно, станут прекрасной картиной в будущем.  Чонгук сел рядом с омегой на траву и чуть придвинулся, уже с этого ракурса заглядывая в скетчбук.  — У тебя красиво получается, — заметил Чонгук. — Ты давно рисуешь? — С детства, — улыбнулся Тахир, не отрываясь от рисунка. — Могу потом показать другие работы… Они дома пылятся. Ещё никому не показывал. — Тогда проберусь к тебе ночью через окно, — усмехнулся альфа, — посмотрю все и украду ту, что понравится больше всего. Тахир тут же засмеялся, услышав всю абсурдность этих слов.  — Твои идеи слишком безумны, — покачал он головой, всё ещё улыбаясь.  Чонгук поймал его взгляд, который Тэхён так старательно прятал, опуская глаза, отводя их в сторону, делая вид, что смотрит на лошадей, небо… да хоть куда угодно, только не на него.  — Я сейчас говорил вовсе не о картинах. После этих, казалось бы, таких простых слов, Тахир будто провалился в туман. Реальность расплылась, потеряв чёткие границы, превратилась в пятно, в котором не было ничего, кроме голоса и запаха Чонгука, который заполнил всё вокруг, вытеснив даже запах полевых трав и вечерней прохлады. Карандаш выскользнул из его пальцев, упав в густую траву, примятую их телами, и, наверное, его можно было найти, если поискать, но Тахир не искал, потому что ладони вдруг стали влажными, дыхание сбилось, а слова пропали, будто он разучился говорить, думать и делать что-либо, кроме как сидеть и смотреть в одну точку, боясь пошевелиться. — Тахир… — тихо позвал Чонгук.  А омега резко отвёл взгляд в сторону, где Хабиби гонялся за кузнечиком и лошади щипали траву, а солнце уже почти село. Он суетливо провёл рукой по шее, будто пытался унять дрожь, которая сотрясала его изнутри. Глаза бегло скользнули по земле — то ли искали потерянный карандаш, то ли пытались собрать рассыпающиеся мысли, которые разбегались, как испуганные птицы, не желая возвращаться в клетку. Чонгук поднялся со своего места, медленно наклонился, поднял карандаш, сел перед омегой на корточки, и молча протянул ему. Тахир медленно поднял на альфу глаза, в которых по-прежнему плескалась вся грусть мира и, забрав из его рук карандаш, резко встал, и прижал к груди Хабиби, который как раз подбежал, устав от охоты на насекомых.  — Уже темнеет… — пробормотал Тахир, не глядя на Чонгука, и устремился в сторону машины, торопливо забираясь на свое место. — Надо спешить.  Чонгук лишь усмехнулся, наблюдая за его суетливыми движениями. Взгляд альфы передавал столько нежности и ласки, что если бы Тахир посмотрел на него, то, наверное, не выдержал бы, разрыдался, уткнувшись ему в плечо, но он не смотрел, потому что боялся, что не выдержит. Чонгук знал, что не ошибся в своём выборе. Он был уверен в этом сейчас, как не был уверен ни в чём в своей жизни.

☽☽☽

Машина остановилась за переулком, не доезжая до дома Тэхёна — дальше нельзя, слишком рискованно, слишком много глаз и языков, которые только и ждут, чтобы что-то увидеть и донести. Чонгук выключил двигатель, заполняя салон тишиной. Они сидели несколько секунд, не двигаясь, боясь разрушить всю хрупкость этой тишины.  — Дойдёшь сам? — повернув голову к омеге, спросил Чонгук.  Тахир кивнул, касаясь ручки дверцы.  — Спасибо… — почти шёпотом, будто боялся, что слова ясно долетят до адресата, — что развеял мои мысли. И, открыв дверцу, вышел из машины, чувствуя как вечерний воздух обнимает его. Он сделал несколько шагов к плиточному холму, пройдя по которому, окажется у дома, но не доходя, обернулся, будто что-то вспомнил.  Чонгук всё ещё сидел за рулём, не заводя двигатель, смотря в след уходящему омеге. В свете уличных фонарей Тахир четко видел его уставшее, но такое родное и близкое лицо. Их взгляды встретились. Альфа мгновенно выпрямился, напрягаясь. Тэхён мягко улыбнулся и, подняв лапку Хабиби, слегка махнул ею, прощаясь.  Чонгук не сдержал тихого смешка, и махнул в ответ. Внутри разлилось болезненное тепло, которое раньше никак не звалось. Эйфория, которую он никогда не испытывал, даже в самые яркие, запоминающиеся моменты своей жизни, наполняла его сейчас, делая лёгким и невесомым, будто мог взлететь, если бы захотел. Но вот Тахир скрылся за поворотом, и снова наступила тишина. Снова пустота и одиночество, которое Чонгук так хорошо знал до встречи с этим омегой, что теперь казалось ему невыносимым, чуждым и враждебным. Тахир переступил порог дома, выпустил кота, который тут же направился к своей миске, громко требуя еды, и, скинув обувь у входа, сразу направился на кухню, где горел мягкий, тёплый свет, чтобы покормить Хабиби.  — Ас-саляму алейкум, — тихо сказал Тахир, встречая взгляд Дауда, который сидел за столом, листая книжку.  — Ва-алейкум ас-салям, маленький принц, — улыбнулся бета, откладывая книгу в сторону. — Отец ещё на работе. Будет поздно. Тэхён кивнул, достал из нижнего шкафа кошачий корм и направился в сторону выхода.  — Ужинать будешь? — с надеждой в голосе спросил Дауд.  — Нет, спасибо, — ответил омега, стараясь звучать мягче. — Я не голоден. Торопливо уклонившись от разговора, вышел в коридор, насыпал в миску Хабиби корма и скрылся в своей комнате, на втором этаже, закрыв за собой дверь. Всё ещё стыдно перед Даудом за прошлый раз, за тот вечер, когда бета, рискуя своей жизнью, защищал его от Мустафы, держа в руках нож, смотря смерти в глаза, не думая о себе — только о Тахире, о том, чтобы этот ребёнок был в безопасности. Заперев дверь, Тахир снова достал из сумки скетчбук, и, присев на край кровати, пролистнул до той странице с незаконченным портретом, где на него смотрели глаза Чонгука. Омега начал яростно выводить линии, а под его пальцами начали постепенно появляться четкие черты лица. Рука скользнула по бумаге, останавливаясь на аккуратно прорисованных губах, на едва заметной родинке под ними, которую Тахир разглядел тогда, в пустыне, на соколиной охоте, когда задумавшись, начал бесстыдной пялиться на альфу.   А потом рука поднялась выше, проходясь по глазам, что смотрели на него из-под густой чёлки. Те глубокие, будто провалы в другую Вселенную. Эти глаза видели его насквозь — с первой встречи у фонтана, когда Тахир сидел на краю, босыми ногами касаясь воды, и не знал, что за ним наблюдают, что этот взгляд станет его проклятием и его спасением. Они вытягивали наружу все страхи, сомнения и желания, что он пытался спрятать.  Карандаш крепче сжался в руках, проходясь по щеке, заканчивая последние штрихи — маленький шрамик на левой щеке, который только дополнял Чонгука, делая его живее и милее. Затем Тахир отложил карандаш и провел рукой по рисунку, уже представляя, как перенесет его на холст. Губы омеги растянулись в неконтролируемую улыбку. Он подумал, что вот она, маленькая победа. Ему всё-таки удалось дотронуться до него. Хотя бы так. Хотя бы нарисованного.  — Я понятия не имею, что творю, — прошептал Тахир, впиваясь взглядом в нарисованные глаза. — Но, Чон Чонгук… Или ты будешь моей ошибкой, или счастьем. И он не знал, чего боится больше. Того, что Чонгук окажется ошибкой, или того, что он окажется счастьем, потому что счастье, которого он так долго ждал и перестал верить, теперь стояло перед ним, на расстоянии вытянутой руки, ему нужно было только протянуть руку, чтобы взять его, но рука не поднималась, потому что страх был сильнее, чем любовь, которая росла в нём, как цветок в пустыне, вопреки всему. 

☽☽☽

В саду поместья Абдалла, среди оливковых деревьев и журчащих фонтанов, выложенных голубой персидской плиткой, на низком диване, обтянутом темно-бордовым бархатом, сидел шейх Хусейн и курил кальян — длинная гибкая трубка извивалась в руках, как змея, а вода в стеклянной колбе мерно и успокаивающе булькала.  Он пригласил братьев Чон под предлогом важного разговора, но проницательный и слишком внимательный Хосок, с самого начала понимал, что это лишь ширма, за которой скрывается более личное. Они сидели за низким столиком из полированного чёрного дерева, инкрустированного перламутром, на котором дымились чашки с зелёным чаем, и стояли серебряные подносы с восточными сладостями — пахлавой, рахат-лукумом и финиками, — но никто из них пока не прикасался к еде.  Чонгук полулежал на диване, откинувшись на спинку. Мысли были далеко — вернее, совсем близко, увлечённые образом сына шейха, который, как он знал, сейчас где-то здесь, в этом доме, может быть, за той самой дверью, что виднелась в глубине сада, за резной аркой, увитой листьями винограда. Цветочный шлейф кровавых роз, казалось, преследовал его повсюду, въелся в одежду, в кожу, в самую кровь, что даже здесь, где не было Тахира, он всё равно отчетливо чувствовал его.  Перед глазами вновь возник Тахир с его этой смущённой улыбкой, взглядом из-под опущенных ресниц, робкими жестами, когда он поправлял волосы или теребил край рубашки, не зная, куда деть руки. Всё это заставляло Чонгука бессознательно улыбаться. Его скромность, стеснительность, чистота — для альфы, который привык к омегам, что сами бросались ему на шею, не зная слова «нет» и не хотели знать, это стало бесконечно ценным, почти сакральным, что он не смел осквернить даже мыслью, даже взглядом, или даже самым осторожным прикосновением. Хосок, сидевший рядом, украдкой наблюдал за братом и чувствовал, как внутри него растёт тревога. Он видел, как его близкий человек стоит на краю пропасти и не смотрит вниз — только вверх, на звёзды, не замечая, что земля уходит из-под ног. Он знал, что Чонгук не отступит, ведь было слишком поздно, увяз слишком глубоко, полюбил слишком сильно.  — Я слышал, вы уладили проблему с поставкой новых деталей, — сделав глубокую затяжку, шейх выпустил дым, наблюдая, как белые клубы растворяются в вечере. Непроницаемый взгляд скользнул по лицу Хосока.  — Да, давно уже, — кивнул Хосок, отправляя в рот финик, предварительно счистив его от косточки. — Проблема была незначительной, но мы нашли решение быстрее, чем ожидали. Новые детали уже в пути, через неделю будут на месте. Чонгук сидел все время хмурясь, пытаясь понять, какой такой важный разговор требовал их присутствия так поздно, когда солнце уже село, а на небе начали появляться первые звёзды. Он резко выпрямился на диване, сделал глоток горячего чая, не чувствуя вкуса, но тут же застыл.  Цветочный запах. Тот цветочный, что за несколько дней стал для него самым родным. Запах, что преследовал его во сне и наяву, в толпе и в одиночестве, в машине и в этом саду.  Чонгук наклонился и поднес чашку к носу. Аромат исходил от неё. От этой маленькой, изящной чашки из фарфора. Неужели Тахир держал её? Наливал ему чай своими руками, что обрабатывали его раны. Руками, что он так хотел сжать в своих ладонях, но не смел, потому что обещал ждать и не торопить. Обещал быть терпеливым, даже когда терпение кончалось, оставляя только сладкую, мучительную боль. Значит, Тахир где-то здесь, совсем рядом. Чонгук не отрывал тоскливого взгляда от посуды в своих ладонях. Ему хотелось встать, пойти на этот запах, как на свет в кромешной тьме, найти Тахира, хотя бы краем глаза увидеть его, чтобы потом вспоминать бессонными ночами.  — Чонгук? — Хосок с недоумением наблюдал за братом. — Всё в порядке? Ты побледнел. Младший резко встрепенулся, будто очнулся ото сна, убрал чашку в сторону, подальше от себя, хотя в глубине души хотел прижать её к губам, вдохнуть этот запах снова и снова, до головокружения, до потери сознания, до тех пор, пока этот запах не смешается с каждым ударом сердца. — Всё в порядке, — ответил он глухо. Хосок не поверил, но не стал спрашивать дальше, чтобы не давить.  Шейх Хусейн, наблюдавший за этой сценой, выпустил очередной клубок дыма, откидываясь на спинку дивана. Он смотрел на этого чужого, дерзкого и непредсказуемого альфу, который посмел положить глаз на его сына, его собственность, что принадлежала ему, но ни страха, ни уважения шейх к нему не чувствовал. Только злобу, которая в этот вечер, начала просачиваться наружу.  — Чон Чонгук, — обратился он к младшему Чону, задрав подбородок. — Да не поддашься ты соблазну, — замолчал, снова затянулся кальяном, выпустил струю дыма в вечернее небо. — Но разве не так устроен мир? Мы всегда жаждем именно того, что нам запрещено. Чем выше стена, тем сильнее желание её перелезть. Чем толще лёд, тем слаще первый глоток весенней воды. Это в нашей природе — хотеть то, что нельзя иметь. Он сказал это так, будто говорил не с Чонгуком, а с самим собой, будто вспоминал что-то из своей молодости, из тех времён, когда он сам был молод, глуп и тоже хотел то, что ему не принадлежало. — Я взрослый альфа, — ответил Чонгук спокойно. — И прекрасно понимаю, чего хочу. — Во взгляде альфы, когда он поднял глаза на шейха, не было страха или почтительной покорности, которую ожидали от него в этом доме. — Я хочу вашего сына. Он мне необходим как воздух, когда задыхаешься. Как вода, когда умираешь от жажды. Как свет, когда находишься в кромешной тьме. И я готов заплатить любую цену, лишь бы он был рядом. Шейх приподнял брови — такого дерзкого ответа он не ожидал, хотя, возможно, должен был, потому что Чонгук с самого начала показал себя человеком, который не боится говорить правду, даже когда эта правда может стоить ему жизни. Рука, лежавшая на подлокотнике дивана, дрогнула, сжавшись в кулак. Хосок заметил эту опасность, исходящую от шейха, что нарастала со скоростью света. — У меня серьёзные намерения насчёт вашего сына, шейх, — добавил Чонгук, не опуская твердого взгляда. — Я не играю с ним. Не пытаюсь его использовать. Не собираюсь бросить, когда надоест. Я люблю Тахира. И я готов доказать это чем угодно. Даже своей жизнью. Я покорно отдам ему ее, если он захочет отнять ее у меня. И ни одна грешная душа в этом чертовом мире не помешает мне это сделать.  — Как ты смеешь произносить такие слова под моим кровом?! — глаза Хусейна вспыхнули смертоносным огнем, когда он резко наклонился вперёд. — Ты в моём доме, Чон Чонгук. Ты пьёшь мой чай, дышишь моим воздухом, сидишь в моем саду, на диване, который принадлежит моей семье. И ты смеешь говорить мне, что хочешь моего сына? Любишь его? Готов жизнь за него отдать? — презрительно усмехнулся, а Хосок невольно сжал кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ты даже не знаешь, что такое любовь, щенок. Думаешь, все, что ты чувствуешь — любовь? Это не любовь. Это похоть и влечение. Животный инстинкт, который пройдёт, как только ты получишь то, что хочешь. — Сделал паузу, переводя дыхание. Чонгук все смотрел на него, играя желваками, готовый вот-вот выпустить внутреннего зверя, но всеми силами сдерживал его. — Настоящая любовь… — продолжил шейх. — Настоящая любовь — это когда ты готов уйти, если это нужно для счастья другого. Когда ты готов смотреть, как он живёт с кем-то другим, и улыбаться, потому что он счастлив, даже если это счастье — не с тобой. А ты на это способен, Чон Чонгук? Чонгук молчал. И не потому, что не знал ответа. Ответ был слишком простым и страшным одновременно. Он знал, что не способен. Знал, что если Тахир когда-нибудь скажет ему уйти — он не сможет. Даже если это убивать его будет, он тенью будет за каждым его шажочком. Знал, что если Тахир выберет другого, он этого принять не сможет. Ему сердце на куски разрывать будет, но ползать будет под его ногами, пощады выпрашивая. Но он также знал, что Тахир не выберет другого, ведь чувствовал то же самое. Смотрел на него теми же глазами. Потому что их души, казалось, были созданы друг для друга, задолго до того, как они встретились в этом саду, у этого фонтана, в этот вечер, когда всё изменилось навсегда. — Вы сами начали этот разговор, — наконец сказал Чонгук спокойно. — Я не хотел при вас, в вашем доме говорить об этом сегодня. Но вы спросили, и я ответил. Вы хотели услышать правду — вы её услышали. Если вы ожидали, что я буду лгать и притворяться, что ничего не чувствую, — вы ошиблись. Я не умею притворяться. Особенно, когда дело касается его.  — Я не собирался поднимать эту тему, — сжав кулаки, резко сказал шейх, — даже Хосока просил вразумить тебя. Думал, что старший брат сможет достучаться до тебя, и объяснить, что ты играешь с огнём. Но, вижу, всё напрасно. — Я ещё тогда дал вам понять, что это бесполезно, — лениво потянулся за чашкой Хосок, вращая её в руках, наблюдая, как янтарная жидкость бьётся о фарфоровые стенки. — Чонгук взрослый. Я не вправе вмешиваться в его выбор. И даже если бы я попытался — это ничего бы не изменило. Вы его не знаете.  Хусейн нервно усмехнулся, смотря на братьев Чон, и понимал, что проиграл. Он думал, что сможет контролировать своего сына, как всегда, или сможет запугать Чонгука, как других. Но любовь не подчиняется законам логики. Она угроз не боится, перед деньгами или властью не отступает. Любовь сильнее. И она всегда побеждает, даже когда кажется, что победа невозможна. На что он вообще рассчитывал, приглашая братьев? Неужели всерьёз полагал, что Чонгук отступит? Что этого упрямого, своенравного, опасного альфу можно запугать или перехитрить? Что он, Хусейн, сможет переубедить того, кто смотрит на него с таким спокойствием? Он недооценил его. Чонгук уже не тот холодный, циничный дельец, каким прибыл в Дубай несколько месяцев назад. Теперь в его глазах горел огонь, освещающий путь, который дарит тепло, заставляет живые существа тянуться к нему, чувствуя в нем единственный источник жизни. В сердце альфы поселился тот, кто стал его новым смыслом. Рядом с Тахиром он забывал о том, кем должен быть, — помнил только, кем хочет стать. Человеком, который не отступит и готов на все, потому что любит. — Если мы закончили, то нам пора, — нарушил тягостное молчание Хосок, и поднялся с дивана. — Уже поздно. А завтра вставать рано. Дела, знаете ли, — последовал к выходу, а Чонгук за ним.  Шейх не стал их удерживать. Он лишь сжал пальцами переносицу, прикрыв на мгновение глаза. Ничего уже не изменить, поезд ушёл, билеты проданы и остаётся только сидеть и ждать, когда поезд прибудет на конечную станцию, где бы она ни находилась. В его памяти всплыли слова Хосока, сказанные несколько недель назад, когда Хусейн, как сейчас позвал старшего на разговор: «Пока наши самолёты летают под вашими флагами, — вы на плаву. Прекратим поставки — и вы никто». Он думал, что сможет использовать их, а оказалось, что это они используют его. Думал, что держит нити в своих руках, а оказалось, что эти нити давно перерезаны. Игрок оказался пешкой.  Когда шаги братьев затихли, Хусейн взял телефон, и найдя нужный номер, набрал.  — Мустафа, как вернёшься в город — сразу ко мне. — Сделал паузу, прислушиваясь к шорохам из-за глубин сада, а потом продолжил, — Пора решить одну… проблему.

☽☽☽

Gizli Ask — Feride Hilal Akin & Hakan Tunçbilek.

Бледное лицо Юнги освещалось мерцанием звёзд, пока он сидел на низком коврике, затерянном в бескрайней пустыне. Хосок сдержал слово — привёз его сюда, в это безмолвное царство песка и ночи. Здесь не было никого, кроме них. Маленький Юнги. Созданный для Хосока. Чтобы альфа знал, за кого сражаться. Чтобы альфа помнил, что без него Юнги не сможет. Создатель намеренно сделал его таким хрупким, зависимым и нуждающимся. И только Хосок мог стать его щитом. Ведь Юнги — созданный из ребра Хосока. Альфа склонился к омеге, касаясь его пылающей щеки. Кончики пальцев скользнули по горячей, вечно красной и стыдливой коже. Хосок находил это бесконечно милым. Он знал слабости Юнги. Знал, как тот любил восточные сладости, потому привёз целый набор из рахат-лукума, пахлавы и щербета в узорчатых коробочках. Разложил перед ним, одну за другой, с наслаждением наблюдая, как омега пробовал, морщил нос или зажмуривался от удовольствия. «Какая больше понравилась?» — спросил бы Хосок. И покупал бы её снова и снова, пока Юнги возмущено не сказал бы, что надоело. Так было всегда. Взгляд альфы скользнул вниз, к округлившемуся животу омеги. Пятый месяц. Всего пять месяцев назад Хосок умолял его избавиться от ребёнка, потому что боялся, что беременность убьёт Юнги, чьё сердце и без того едва билось. Теперь же стыд грыз его изнутри. Стыд перед омегой, перед ещё неродившимся малышом.  Но Юнги уже простил. Юнги всегда прощал. — Тебе не холодно, любимый? Ночная пустыня дышала ледяным ветром. Хосок, заранее подготовившись, развел костер, чьи языки пламени танцевали в такт звездам. Рядом уже стоял шатер — их временное убежище, где они сплетутся в объятиях до самого рассвета. — Ногам немного холодно, — улыбнулся Юнги, морща нос так по-детски, что у Хосока сердце сжалось. Альфа не сдержал усмешки. В одно мгновение он подхватил омегу на руки — одна ладонь под согнутыми коленями, другая крепко обвила гибкую талию. Юнги вскрикнул от неожиданности, но тут же рассмеялся на всю пустыню.  — Здесь, в этой пустыне, нет омеги счастливее меня! Хосок засмеялся в ответ, чувствуя, как грудь распирает тепло. В шатре он бережно опустил Юнги на мягкий ковер. Тот закинул длинные темные волосы за ухо, устремляя на альфу любопытный взгляд. А Хосок сел напротив, взял его маленькие руки в свои и накрыл их полностью.  — Я думал над именем малыша… — прошептал тихо, будто кто-то в этой пустыне мог их подслушивать.  Юнги часто заморгал, словно не веря своим ушам. Всего несколько месяцев назад Хосок умолял его избавиться от этого ребенка — боялся потерять единственное, что еще держало его в этом мире. А теперь… — Уже придумал? — голос омеги дрогнул, но губы растянулись в улыбке, когда альфа кивнул. — Нашего сына будут звать Асад. Имя Асад с арабского — лев. Сильный и непобедимый. Такой, каким Хосок хотел видеть его. Таким, каким он обещал его защитить. Улыбка Юнги расцвела ещё ярче, когда он осознал, что Хосок выбрал арабское имя. Самое могучее из всех. С тех пор как они узнали, что Юнги носил под сердцем альфу, Хосок листал различные книги, искал то единственное имя, что достойно будет их сына. Ведь и Юнги, его омега, был для него самым редким и прекрасным сокровищем.  — Он будет таким же львом, как ты, Хосок. Асад. Лев. Царь зверей. Защитник. Имя, что будет оберегать их малыша всю жизнь. — Я так вас люблю… — И я вас люблю. Мои львы. Юнги прижался к груди альфы, ощущая тепло, исходящее от мужа. Такого покоя он не знал давно. Если бы существовала магия, задерживающая время, Юнги использовал бы её без раздумий. Эта пустыня, эта ночь, этот человек — это всё стало частью его, проникло в самые потаённые уголки сердца. Пальцы Хосока бережно приподняли подбородок омеги. Их губы встретились в легком поцелуе. Веки Юнги опустились, а пальцы вцепились в одежду альфы в желании удержать этот миг подольше. Хосок целовал его так нежно и осторожно, будто держал на ладонях редкую бабочку, а не человека, боясь, что он рассыплется прахом от одного только неверного движения. За годы он изучил каждую грань хрупкости Юнги. Знал, что его омегу можно ранить даже взглядом. И если сломать его, то навсегда. И потому был нежен. Всегда был нежен. Хосок мягко толкнул омегу, уложив его на узорчатый ковёр, и навис над ним. Его губы скользнули по шее Юнги, заставляя того глубже вздохнуть и вцепиться пальцами в тёмные волосы альфы. На мгновение Хосок приподнял его, стягивая футболку, большая ладонь тут же легла на округлившийся животик. Улыбка альфы стала ещё теплее, когда под его прикосновением малыш ответил лёгким толчком. — Он чувствует тебя… — прошептал Юнги, а сердце Хосока сжалось от этого чуда. Руки альфы скользили по бокам омеги, будто очерчивая драгоценный сосуд, а губы вновь нашли сладкие губы. Потом шея, плечи, ключицы тоже были отмечены поцелуями. Особенно тщательно — живот, где его губы задержались дольше, вызывая томный вздох Юнги. Так родится традиция, знал Хосок. Одежда полетела куда-то в сторону. Альфа опускал поцелуи ниже, оставляя влажные следы на бёдрах, кусая нежную кожу внутренней стороны, чтобы потом зализать укусы языком. Юнги запрокинул голову, губы дрожали — как же давно он ждал этих прикосновений. Заняв свое место, между раздвинутых ног Юнги, Хосок наклонился к его уху и прошептал: — Я буду нежен… Юнги закрыл глаза, доверчиво кивнув. Хосок почувствовал, как трепещет его вход, обильно смазанный желанием. Медленное проникновение было подобно погружению в самые чистые и сладкие воды. Юнги застонал, своим голоском едва не лишив альфу рассудка. Он боялся войти до конца, но омега сам подался навстречу, выгнув спину, когда член коснулся той сладкой точки внутри. — Хосок… — протянул чужое имя Юнги.  Хосок двигался медленно, почти лениво, погружаясь в тепло омеги, и лишь когда Юнги, задыхаясь, просил больше, ускорялся. Ему хватило бы одного лишь вида на растрёпанные волосы Юнги, его покрасневшие губы, тело, покорно принимающее каждый толчок. Но он хотел дать ему всё. Юнги, покрытый испариной, извивался под альфой, сладко стонал его имя, и каждый звук, теплом растекался по сознанию Хосока. Эта ночь в пустыне принадлежала лишь им двоим. Песок за стенами холоден, но их миру не было дела до пустых земель. Здесь были только они, да их любовь, которую Хосок вбивал в тело Юнги с каждым движением. Ему всегда будет мало. А Юнги? Он тонул в этом. Тонул в чувстве, что его желали, что он нужен, что Хосок никогда не насытится им. Последние толчки альфы стали резче, отрывистее, и Юнги сорвался в оргазм, даже не успев коснуться себя. Хосок, не в силах сдержаться, последовал за ним. Прежде чем выйти, он перевёл дыхание, всё ещё дрожа, и опираясь на руки по обе стороны от головы Юнги. Юнги смотрел на него устало, но губы растянулись в блаженной улыбке. Хосок наклонился, медленно поцеловал его, словно пробуя на вкус. — Устал? — спросил альфа и лёг рядом, натянув одеяло на их спутанные тела. — С тобой я никогда не устаю, — прижался щекой к его груди Юнги, прислушиваясь к ритму чужого сердца, будто оно билось только для него.  Но так есть, так было и так будет. Ведь слаб из-за любви — и от любви силен.

☽☽☽

Тэхён уже потерял счёт времени, уговаривая Чимина сходить с ним на рынок — этот разговор тянулся уже третий день, и каждый раз омега возвращался к нему снова и снова, надеясь, что друг сменит гнев на милость и согласится сопровождать его в этом, казалось бы, простом, но таком важном деле. Но Чимин все отказывался.  А между тем, Тахиру нужно было срочно подобрать одежду — на днях у одного из больничных врачей был праздник, и омегу, конечно же, пригласили. Его имя красовалось в списке гостей вторым, сразу после Наима, и это была честь, от которой нельзя было отказаться.  Можно было, конечно, заказать роскошный костюм через интернет или обратиться к отцовским дизайнерам, которые шили для семьи шейха уже много лет. Или позволить Паку сводить его в какой-нибудь изысканный бутик в самом центре Дубая. Но душа Тахира не принимала этих вариантов — они были слишком… скучными. Его манил шумный рынок в старом квартале, этот вечный хаос, ставший для него почти родным. Эти запахи специй и прилавки, ломящиеся от восточных сладостей, сверкающие под солнцем безделушки, пестрые ткани с замысловатыми узорами. И добродушные люди, которые открыто смотрели на тебя и улыбались, будто знали всю жизнь, даже если видели в первый раз. Конечно, шепотки за спиной были неизбежны. В этом городе появление сына шейха среди уличных торговцев не могло остаться незамеченным. Они шептались за спиной, спрашивая, что сыну шейха делать среди уличных торговцев, и искренне не понимая, почему бы ему не купить себе одежду из настоящего итальянского шелка, а не из этих дешевых подделок. Но Тахир давно научился пропускать их мимо ушей, потому что этот рынок, расположенный неподалёку от их особняка, стал для него убежищем, его маленьким секретом.  И виной тому был Чимин. Именно он когда-то, в первые дни их знакомства, когда Тэхён ещё не знал, что этот весёлый, озорной омега с глазами, полными жизни, станет его самым близким другом, затащил его сюда, между прилавков и криков зазывал, и показал ему ту сторону Дубая, которую он никогда не видел, потому что всегда был слишком далеко. Тогда-то, в тот самый первый раз, когда Тахир шёл по этим узким улочкам, сжимая руку Чимина, боясь потеряться в толпе, в нём и проросло это странное влечение к шумным улочкам, где жизнь кипела. — Неужели хочешь лишить меня того самого образа, который мы выбирали вместе? — с жалостью в голосе спросил Тэхён.  — Я больше на это не куплюсь, Тэхён! — выдохнул прямо в трубку Чимин, Тэхён ясно представлял, как тот закатил глаза. — Хорошо, что я не могу видеть твой щенячий взгляд. — И что же мне теперь делать? — Тэхён драматично плюхнулся на кровать и, раскинув руки в стороны, уставился в потолок. — Идти одному? Ты же знаешь, я не люблю быть один в толпе. Я теряюсь, Чимин. — Пригласи Чонгука. Уверен на сто процентов — он не откажется. — спокойно предложил Пак. — Он только этого и ждёт.  — Что?! — подскочил Тэхён. — Ты вообще осознаёшь, что только что предложил? — Ну и что? — фыркнул в трубку Чимин. — Он ведь этого жаждет. Да и ты тоже. Не отрицай, Тахир. Я тебя знаю лучше, чем ты сам. — Это будет выглядеть так, будто я… будто я специально зову его на романтичный променад по рынку! — голос дрогнул, сорвавшись на полушёпот.  — Разве нет?  — Нет! — Тогда иди один. — вздохнул Чимин. — Только предупреди отца — пусть выделит тебе десяток охранников. А так… я бы мог прикрыть тебя, — и даже через телефон чувствовалось, как губы Чимина растягивались в хитрой ухмылке, достойной самого коварного лиса. — Я… я не смогу! — напрягся Тэхён, будто его просили сделать что-то невозможное. — Боишься? — Не боюсь! — ответил Тэхён слишком быстро.  — Тогда действуй. А мне пора — меня ждут дела поважнее твоих рыночных терзаний. Не успевал Тахир и слова вымолвить, как связь оборвалась. Он закатил глаза, вновь опустился на мягкие подушки, и задумчиво провёл пальцами по ещё тёплому экрану телефона, на котором застыл последний разговор с Чимином. Мысли путались, и никак не хотели складываться в одну, ровную, понятную картину. С одной стороны — перспектива надоедливой охраны, которая будет стоять за спиной и мешать дышать, следя за каждым его движением. С другой — страх показаться Чонгуку легкомысленным, лишённым скромности, которую он так ценил в себе и, как ему казалось, была его главным достоинством. Но Чимин же говорил, что он будет только рад. Сжав телефон в ладонях, Тахир открыл чат с Чонгуком. Целая минута уходила на то, чтобы собраться. Пальцы дрожали, когда выводил короткую фразу — «Ты не занят?» — и тут же стирал, потому что это звучало слишком прямо. Потом написал: «Как твои дела?» — и снова стёр, потому что это было слишком банально и неловко для того, что он на самом деле хотел сказать. Повторял. Снова стирал. В конце концов, отбросил телефон в сторону, и встал, сдаваясь перед собственной нерешительностью и страхом, который был сильнее его желания.  «Значит, не судьба», — подумал омега, глотая комок в горле, который душил его, не давая дышать.  Он подошёл к окну, выходящему в сад, у которого стоял мольберт, где застыл улыбающийся Чонгук. Тахир провёл рукой по холсту. Пальцы скользнула к этим губам, которые он нарисовал так бережно, будто боялся сделать больно. Потом к теплым, словно мед на солнце, искренним глазам, которые ему удалось передать. Взгляд упал на едва заметный шрам на щеке альфы, и улыбнулся.  Эти голубые, небесные глаза, выдавали всю тоску, разрывающую грудь, страх быть обманутым, ненужным и забытым. Простую жажду тепла, которое он никогда не знал в полной мере, потому что его отняли слишком рано, когда он был ещё ребёнком, когда мир казался ему добрым и безопасным, искренне надеясь, что папа вернётся.  — О мой Бог, — шёпотом произнёс Тахир, глаза устремились в ясное небо, сложив руки перед собой, как папа учил в детстве. — Если он — моя судьба, дай мне знак. Прямо сейчас. Я многого не прошу. Всего лишь маленький знак. Я устал сомневаться и бояться, Всевышний.  Ветер шевелил занавески, принося с улицы аромат цветущих цветов и далекий запах моря, которое шумело где-то за домами.  — Только Ты можешь понять моё сердце, — продолжал он, голос становился тише. — Только Ты можешь знать, как сильно я желаю этого. Дай мне знать, что он — правильный человек, ведь он тот, кого выбрало моё сердце. Тахир и не подозревал, какие дары уготовил для него Всевышний. Он стоял у окна, сжимая в руках край занавески, и не знал, что его молитва уже пересекает небеса, достигая Того, кто слышит всех, даже тех, кто не умеет просить. В тот миг, когда он считал себя слишком жадным, просящим многого, он не знал главного — милость Создателя безгранична. Он готов был даровать больше, чем осмелился бы пожелать омега. Нужно было лишь искренне попросить, открыть своё сердце и довериться. И мольба его была услышана быстрее, чем упала на пол слеза. Телефон завибрировал в ладони, Тахир поймал себя на мысли, что сердце его уже замерло в ожидании, зная, кто написал. «Скучать по тебе — самое мучительное чувство, солнце». Грудь сжала невидимая рука, дыхание перехватило, слова застряли в горле, не в силах вырваться наружу. Пальцы непроизвольно впились в ткань рубашки над бешено колотившимся сердцем. Глаза наполнились солеными слезами, но он не вытирал их. Это был знак. Настоящий знак.  Он не успел написать сам — воспитание не позволило, потому что в их мире омега не должен быть инициатором и показывать, что он желает. Но Всевышний сделал иначе. Чонгук написал первым, сохранив его скромность нетронутой. Он снова открыл чат, и тут же пришло новое сообщение.  ‎جونغ كوك (Чонгук): Как ты поживаешь? Тахир смотрел на эти слова, чувствуя, как тепло разливается по телу, заполняя те пустоты, которые он сам в себе создал, чтобы не чувствовать боль. Тахир: Хорошо, хвала Всевышнему. А ты? ‎جونغ كوك: Я тоже в порядке. Тахир задержал взгляд на последнем сообщении, искренне надеясь, что это не конец их диалога. И следом за ним пришло новое сообщение, будто Чонгук прочитал его мысли, и тоже боялся, что этот разговор оборвётся слишком быстро, не успев начаться. ‎جونغ كوك: Хвала Всевышнему. Улыбка озарила лицо Тахира. Эти слова, сказанные альфой согревали душу. Чонгук говорил на его языке. Принимал его веру, культуру, и его самого тоже. ‎جونغ كوك: Ты свободен? Мы можем поговорить? Может, встретимся? Это шанс. Тахир решил быть смелее. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, начав печатать быстрый ответ.  Тахир: Сейчас собираюсь на рынок. Если хочешь — встретимся там. Всё равно у Чимина не получилось со мной сходить. Щёки вспыхнули румянцем, низ живота сжался от сладкого напряжения. Он уже представлял, как альфа шагает между рядами, в своей неизменной чёрной одежде, как он улыбается ему, как смотрит на него, будто он — самое ценное, что есть во всей вселенной.  ‎جونغ كوك: Это было бы замечательно. Скажи, солнце, когда мне подъехать? Тахир отправил сообщение — время и место встречи. Тот самый переулок, где Чонгук обычно высаживал омегу, прячущегося от чужих глаз. Как только пришёл утвердительный ответ от Чонгука, сердце Тахира ответило лёгким трепетом. Два часа было достаточно, чтобы подготовиться. В голове уже складывался образ из струящихся, легких тканей, что подчеркнут его хрупкость и в то же время — силу и свет внутри него. Но прежде всего, надо было предупредить Чимина. На всякий случай.

☽☽☽

Чонгук швырнул телефон на глянцевую поверхность чёрного стола. Экран ярко вспыхнул, открыв чат с Тахиром. Откинувшись на спинку массивного офисного кресла, он резко оттолкнулся ногой и закружился на месте.  Сокджин, сидящий рядом на кожаном диване, медленно наклонился вперёд, скользнул взглядом по экрану, где красовалось имя Тахира и их короткий разговор, а затем перевёл взгляд на Чонгука, который всегда был таким холодным и неприступным, вдруг превратился во влюблённого подростка, готового на любые глупости. Прищуренный взгляд омеги так и говорил: «Ты окончательно рехнулся». — Ты же серьёзный альфа, — насмешливо напомнил он, потирая переносицу. — Что с тобой делает этот омега, Чонгук? Ты себя вообще со стороны видел? Но Чонгук уже не слушал. Он буквально растекался по креслу, стоило Тахиру написать хоть слово. А Сокджин, наблюдавший за этим, только качал головой и вздыхал, потому что знал, что остановить Чонгука сейчас невозможно. Внезапно вращение прекратилось. Чонгук резко дёрнул бровью, губы растянулись в самодовольной ухмылке, от которой Сокджину всегда хотелось или рассмеяться, или дать ему подзатыльник, чтобы привести в чувства. — Эй, Джин, — сладко растягивая слова, — этот альфа, — гордо указал на себя большим пальцем,— сегодня идёт на свидание. — Он тебя не на свидание позвал, а на рынок, дурак, — фыркнул Сокджин, скрестив руки на груди.  Чонгук невольно улыбнулся ещё шире. — А я сделаю из него свидание, — перебил альфа. Потом вскочил, сорвал пиджак с подлокотника дивана, взял телефон, подбросил его в воздух, ловя на лету, и на ходу накидывал одежду на плечи, застёгивая пуговицы одной рукой, потому что другая была занята телефоном, а мысли — Тахиром. У двери он на мгновение обернулся, и усмехаясь, бросил через плечо, глядя на Сокджина: — Ну а ты… работай.  Чон вышел на улицу. Жаркое солнце мгновенно обожгло кожу. Урус был припаркован у самого входа. Он завёл мотор, выезжая, и в тот же миг освободившееся место занял серебристый Ауди Хосока. Старший резко просигналил, но Чонгук уже вырулил на дорогу, даже не заметив его, потому что все мысли сейчас были на рынке, в старом городе, где его ждал тот, ради кого он готов был бросить всё, даже не задумываясь. Хосок лишь хмыкнул, наблюдая, как машина младшего растворялась в потоке машин, и покачал головой, не понимая, куда это он так спешит. Но ответ ведь и так знал. К нему. К тому солнцу, которое взошло над его братом и осветило ту тьму, что копилась в нём годами. Чонгук приехал на место встречи на двадцать минут позже. Пробки в этом городе были непредсказуемы. Тахира не было на привычном месте — у старой пальмы, что росла на углу переулка, где они всегда прощались. На секунду сердце Чонгука пропустило удар, а потом забилось с бешеной, почти болезненной силой. Видимо, омега, не дождавшись, решил пройтись. Альфа прищурился от яркого солнца, и заметил вдалеке стройный силуэт с неторопливой походкой. Тахир шёл, опустив голову, погружённый в свои мысли, а тёмные волнистые волосы колыхались на ветру. Чонгук притормозил, опустил окно, и медленно двинулся за ним, наблюдая, как взгляд ловит каждое движение омеги. Шины мягко шуршали по асфальту, но Тахир не сразу заметил машину, а Чонгук успел насладиться этим зрелищем. Когда же омега медленно обернулся, губы сами собой растянулись в улыбке, от которой все внутри Чонгука переворачивается. Альфа резко затормозил, вышел из неё, хлопнув дверцей, и встал перед ним, оценивающе окидывая взглядом с головы до ног, заставив щеки Тахира залиться краской.  Тахир сегодня был в леопардовой рубашке с длинными рукавами, нарочито небрежно расстёгнутой до самого низа. Из-под рубашки выглядывала чёрная майка, открывающая острые ключицы и тонкую линию шеи, которую альфа так хотел почувствовать губами. Взгляд Чонгука скользнул ниже — чёрные джинсы, облегающие стройные бёдра, босые ноги в сандалиях с толстыми ремешками, которые обвивали лодыжки.  — Прекрати так смотреть, — попросил Тахир, отводя глаза, но в уголках губ играла смущённая улыбка, заставляющая Чонгука терять голову каждый раз.  — А ты прекрати быть таким красивым.  Улыбнулся Чонгук и распахнул дверь машины с пассажирской стороны, позволив омеге сесть. Затем он обошёл машину, устроился рядом, рукой скользнул к бумажному пакету, лежащему на заднем сиденье и протянул его омеге.  — Что это? — спросил Тахир, разворачивая пакет, и замер, увидев внутри гору разноцветных сладостей. — Зачем, Чонгук? — Так, солнце, давай договоримся, — начал Чонгук, пальцы слегка сжали спинку кресла омеги. — Ты больше не спрашиваешь, зачем. Просто принимаешь то, что я дарю. Хорошо? — Но Чонгук… — Да, солнце? — тихо, своими пронзительно черными, смотря прямо в нежно голубые, не оставляя места для возражений.  Тахир замолчал, выпрямился и прижал пакет к груди. Уголки его губ растянулись в смущённой, почти детской улыбке. Чонгук понял, что выиграл этот маленький бой, но война, как он знал, была ещё впереди. На рынке они сначала зашли в маленькие, темные лавки с одеждой, забитые тканью до самого потолка. Чонгук настаивал, чтобы Тахир выбрал идеальный наряд для дня рождения коллеги, хотя сам плохо понимал, что именно ищет омега, потому что для него Тахир был прекрасен в любом виде. В этой леопардовой рубашке, в белом халате, в тех его широких, светлых рубашках и брюках, струящихся на ветру. Но уже через полчаса, глядя на то, как Тахир мерит один костюм за другим, как кружится перед зеркалом, спрашивая его мнение, хмурясь, если что-то не нравится, и улыбаясь, если нравится, омега пожалел, что вообще позвал альфу. Потому что Чонгук не помогал — только восхищался.  Каждый наряд и цвет встречал один и тот же мягкий взгляд и одобрительное: «Ты прекрасен». Когда Тахир вышел из примерочной в бежевом льняном костюме с широкими брюками, которые ниспадали, и пиджаком, который подчёркивал его хрупкие плечи, Чонгук, сидевший на низкой оттоманке, забыл, как дышать. Омега кружился перед ним, пока ткань обтекала его тело. А Чонгук в этот момент смотрел и понял, что готов запечатлевать это вечность. — Ну как? — спросил омега, поворачиваясь к нему, желая услышать одобрение.  — Ты ещё спрашиваешь? — переспросил Чонгук, сдерживая себя из последних сил, чтобы не встать, подойти и коснуться этого лица, которое было так близко и так далеко одновременно. — Ты выглядишь как мечта, которую я боялся себе позволить. Тахир покраснел ещё сильнее, и отвернулся к зеркалу, делая вид, что поправляет воротник, хотя воротник был идеален.  — Ты всегда говоришь слишком много, — пробормотал он, не смея повернуться к нему. — А ты всегда слишком красив, — парировал Чонгук, улыбаясь. — Так что мы квиты. Потом был серый строгий и элегантный костюм. Тахир в нём казался старше и серьёзнее. Но когда он повернулся к Чонгуку, эти голубые, небесные глаза  были всё такими же мягкими и робкими.  — А этот? — спросил Тахир, с сомнениями в голосе, потому что сам не был уверен, идёт ли ему этот строгий, официальный образ. — Ты похож на принца, — ответил Чонгук. — Но, знаешь… мне больше нравится, когда ты улыбаешься. А в этом костюме ты почему-то не улыбаешься. Слишком серьёзный. Не ты. Тахир робко улыбнулся, и не говоря больше ни слова, скрылся за дверью примерочной.  — Скажи честно, — нахмурился омега, поправляя рукав очередного пиджака — на этот раз тёмно-синего, из тяжёлого шёлка, который переливался в свете ламп, — что мне действительно идёт? Чонгук только смеялся. В глазах альфы отражались сотни версий Тахира, в разных костюмах. В бежевом льне, в серой шерсти, в тёмно-синем шёлке, в белом хлопке, который он мерил в самом начале, и каждая версия была идеальной, потому что каждая была — Тахиром. Он смотрел, как омега кружится перед зеркалом, пальцы его касаются тканей, потом он хмурится и улыбается, и думал о том, что это, наверное, и есть счастье — сидеть в тесной лавке и смотреть на того, кто заполнил каждую пустоту в твоей зияющей душе.  — Как я могу выбрать, если солнцу к лицу всё? — наконец сказал Чон. — Выбирай то, что нравится тебе. А я буду просто смотреть и благодарить судьбу за то, что мне позволили на это смотреть. Тахир отвернулся, Чонгук увидел, как его уши стали пунцовыми.  В конце концов они остановились на белоснежном костюме. В этом костюме Тахир казался чистым, почти неземным, как ангел, спустившийся на землю. — Тема вечеринки требует хотя бы одного голубого элемента, — напомнил омега, проводя пальцами по шелковистой ткани.  Он не знал, как добавить этот цвет, не нарушив гармонии, и, не сделав образ слишком пёстрым.  — Белый сочетается с голубым, как луна с ночным небом, — просто ответил Чонгук. Так костюм из первого магазина и оказался их выбором. Позже Тахир приобрёл пару лаконичных лоферов в соседней лавке, а про голубой аксессуар лишь махнул рукой, сказав, что закажет сумку или серьги с камнями онлайн. На этом шоппинг был завершён.

Tamally Maak — Amr Diab.

Альфа с омегой неспешно брели между рядами, направляясь к машине, чтобы оставить покупки. Аромат специй и сладостей витал в воздухе, смешиваясь с древесным запахом старых витрин. Этот рынок был местом, где каждый был самим собой, маски снимались, а истинные лица, пусть и не всегда красивые, становились видны всем. Тахир вдруг остановился у прилавка, заваленного шелковыми платками всех цветов радуги, от бледно-розового, как утренняя заря, до тёмно-синего, как ночное небо. Он едва касался кончиками пальцев шёлковых узоров. А глаза блестели, как у ребёнка, увидевшего диковинную игрушку. — Мне нужно ответить на звонок, — тихо сказал Чонгук, заметив, как засветился экран его телефона — имя Хосока, который, наверное, давно понял, куда сбежал его младший брат, и теперь звонил, чтобы сказать что-то важное. — Я быстро. Не уходи далеко. Он отошёл в сторону, в тень старого навеса, где было чуть тише и меньше людей. Поднёс телефон к уху, кивая и мыча в ответ на слова брата, которые утекали из сознания, не задерживаясь, потому что все его мысли были там, у прилавка с платками, где прекрасный Тахир перебирал шёлк. Пока омега перешёл к другой витрине — недалеко, в нескольких метрах, — Чонгук, закончив разговор с братом, вернулся к тем самым платкам. Руки скользнули по шёлку, перебирая цвета, пока не нашли тот самый. Платок цвета утреннего неба, почти такого же, как глаза Тахира.  Почти.  Потому что глаза Тахира не были похожи ни на что. В них была жизнь, глубина, искра, которую не передашь никаким цветом.  Хотя нет, — мысленно усмехнулся Чонгук, — ничто не сравнится с его взглядом. Никакой шёлк или драгоценные камни не смогут передать того, что он видит, когда Тахир смотрит на него. — Упакуйте, пожалуйста, — улыбнулся он продавцу — старому бете с добрыми и усталыми глазами. Бета-продавец кивнул, и с почтительностью принялся заворачивать подарок в лаковую коробку, белого цвета, перевязывая её тонкой голубой лентой, такой же, как тот самый шёлк, что лежал внутри. Дойдя до машины, Чонгук аккуратно уложил покупки на заднее сиденье. Затем альфа повернулся к Тахиру, стоявшему рядом, заправляя пряди за ухо, с которыми играл ветер с залива, отбрасывая их на лоб.  — Ты не голоден? — заботливо спросил Чонгук, потому что отчетливо слышал, как урчал живот омеги. — Да нет, — слишком быстро ответил, омега, неловко потирая кончик носа, и избегая взгляда альфы. — А я вот да, — сделал серьёзное лицо Чонгук, нахмурив брови, и, придав себе максимально строгий вид. — Настолько голоден, что мог бы съесть целого слона. Тахир фыркнул, но не спорил, потому что они оба слышали, как его желудок бунтовал по дороге к машине, напоминая, что с утра он выпил только чашку чая и съел половину печенья. Омега покорно последовал за альфой, который якобы что-то проверял в телефоне, листая страницы, строя из себя занятого человека, но на самом деле Чонгук сжимал в руках сумку с платком, выжидая момент, когда можно будет его вручить, не выглядя при этом слишком навязчивым и отчаявшимся. — Здесь было кафе под деревянным навесом… — альфа притворно озирался по сторонам, как будто только что вспомнил.  — То, что у самой воды? — оживился Тахир, а после кивка Чонгука, уверенно взял инициативу в свои руки. — Пойдём, я покажу. Оно совсем близко. Заведение оказалось уютной лаунж-зоной с низкими столиками и бархатными подушками прямо на песке, на которых можно было сидеть, скрестив ноги. Над головой красовался деревянный навес, увитый виноградом, который дарил прохладу и тень, защищая от палящего солнца, которое уже клонилось к закату. Они заказали мезе и кофе с кардамоном.  Пока повар готовил, Чонгук почувствовал, момент настал. Руки его, лежащие на коленях, дрожали, потому он сжал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь, не понимая, когда это началось. — Держи, — небрежно протянул он лакированную коробку, перевязанную голубой лентой, будто это был пустяк.  Тахир удивленно поднял брови, но взял подарок и принялся развязывать ленту. Крышка тихо открылась, внутри, сложенный в идеальный квадрат, лежал шёлк цвета утреннего неба. Омега медленно поднял глаза, в которых смешались непонимание и удивление. — Надеюсь, этот оттенок голубого дополнит твой образ, — тихо произнёс Чонгук, наблюдая, как солнечные блики, пробивающиеся сквозь виноградные листья, играли на шёлке, делая его то светлее, то темнее. — Я… не знаю, что сказать, — Тахир осторожно коснулся платка кончиками пальцев, а улыбка стала такой же мягкой, как шёлк в его руках. — Ломал голову между сумкой и серьгами. А о платке даже не подумал. Он накинул шёлковую ткань на шею, завязывая небрежный узел. Голубой цвет мягко оттенял его кожу, делая её золотистой. Чонгук смотрел на этого омегу, который сидел перед ним, залитый вечерним светом, с голубым шёлком на шее, с надеждой в глазах, и думал о том, как же это просто — заставить его улыбаться. И какое же это приятное чувство — быть причиной его улыбки.  — Спасибо, Чонгук, — тихо отозвался Тахир.  — Пусть даже в тот вечер ты будешь помнить обо мне, — ответил Чонгук.  Тахир резко опустил глаза, быстро смахивая слезу, скатившуюся с глаз, делая вид, что это всего лишь песчинка, которую принёс ветер. Чонгук понимающе отвёл взгляд, давая омеге время прийти в себя, и уставился на море, где волны лизали песок. Ветер донёс запах жареных морепродуктов — их заказ уже несли к столику.  Жизнь продолжалась. А этот день обещал остаться в их памяти и сердцах навсегда. Время текло незаметно. Они не замечали, как солнце касалось горизонта, окрашивая всё вокруг в золото и пурпур. Вечерний, прохладный бриз лениво играл складками их одежды, пробираясь под тонкие ткани, заставляя Тахира ёжиться. — Тебе не холодно? — Чонгук слегка наклонился вперёд, ловя взгляд Тахира, который смотрел куда-то вдаль, на горизонт. — Или… ты спешишь? Мы можем остаться ещё ненадолго? — Не спешу, — покачал головой омега, чувствуя, как внутри все зашевелилось от ожидания.  — Тогда… может, пройдёмся? — Чонгук жестом указал на пустынный пляж, когда они вышли из-под навеса.  Альфа заметил, как дрогнули плечи Тахира и, не раздумывая стянув с себя пиджак, мягко опустил теплую от его тела ткань на хрупкие плечи омеги, укутывая его, согревая. Тахир вздрогнул от неожиданного прикосновения. Сильный запах кориандра, исходящий от пиджака, резко ударил в нос, смешиваясь с его собственным. — Не надо, — прошептал омега смущенно. Но не мог пересилить себя и снять пиджак, потому что не мог и хотел, он пах Чонгуком, а это было лучшее, что он чувствовал сегодня. — Надо, — так же тихо, но твердо ответил альфа. — Не хочу, чтобы ты простудился. Они шли вдоль кромки воды. Волны, набегая, оставляли на песке белую, шипящую пену, похожую на кружево, закат растворял границы между небом и морем в золотисто-розовой дымке, делая мир нереальным.  Неожиданно Тахир остановился, будто споткнулся о невидимую преграду, заставив Чонгука тоже остановиться, наблюдая, как омега наклоняется, ловко расстегивает обувь, снимает сандалии с толстыми ремешками, которые так шли ему, и сбрасывают их с лёгким, шлёпающим звуком на влажный песок. Альфа застыл, заворожённый этим простым, обыденным действием. Босые ступни омеги погрузились в теплый и мягкий  песок, пропуская тёплую песчаную россыпь между пальцев.  — Что ты делаешь? — спросил Чонгук, улыбаясь, хотя ответ был очевиден. — Чувствую, — пожал плечами Тахир, не глядя на него. Холодная волна набежала на ноги омеги, облизывая лодыжки, заставляя его по-детски хихикнуть.  Альфа машинально повторил его движение. Опустился на корточки, расшнуровал свои кожаные туфли, снял их, оставляя на песке и сел рядом, наблюдая за омегой.  Тахир откинул голову назад, закрыл глаза, обратив лицо к небу, открывая смуглую шею. Чонгук смотрел на неё и чувствовал это первобытное ощущение, просыпающееся в его крови. Желание прикоснуться губами к этому месту, вдохнуть этот цветочный аромат его кожи, пока не закружилась голова. Песок медленно струился сквозь пальцы омеги. Тахир сжимал его в кулак, а потом разжимал, и песок высыпался обратно, звеня. 

Temptation — Arash ft. Rebecca.

И тут медленная, тягучая мелодия, что играла в кафе неподалеку, сменилась энергичными ударами барабанов, заставив Тахира открыть глаза и оживиться.  — Это моя любимая! — воскликнул он.  И прежде чем альфа успел понять происходящее, Тахир уже был на ногах. Быстро развязал узел платка, стянул его с шеи, обвивая им бёдра, превращая его в пояс, который носили танцоры в старых сказках, что читали Чонгуку в детстве, а он не верил, что такое бывает на самом деле. Песок на его босых ногах вдруг казался самым естественным фоном для этого неожиданного преображения, будто он был создан для того, чтобы по нему танцевали. Сердце Чонгука резко сжалось. Ему было это знакомо. Так завязывали платки со звенящими монетами омеги, танцующие запрещенный танец семи покрывал. Весь этот шумный, суетливый и безразличный мир сужался до одного Тахира, чьи руки затянули последний узел на шёлке. Когда омега повернулся к нему спиной, Чонгук перестал дышать. Тахир выпрямил гибкую спину, открываясь ветру и солнцу. Руки омеги плавно разошлись в стороны, делая первое движение бёдрами. Альфа почувствовал, как песок уходит у него из-под ног, мир переворачивается, всё, что было до этого, теряет смысл, потому что есть только этот человек. Это был не просто танец. Тело омеги говорило с ним на древнем языке, каждым изгибом произнося слово, каждым поворотом признаваясь, каждым взглядом обещая, что этот танец принадлежит только Чонгуку. А Чонгук впитывал каждое движение, не в силах оторваться. Волнообразные движения талии, напоминающие изгибы персидских миниатюр. Чёткий ритм, отбиваемый босыми ступнями по песку. Чонгук чувствовал его каждой фиброй своей души и ударом своего сердца, которое билось в такт этому ритму. Шёлковый платок, подчёркивающий каждый поворот, струился словно свет, обвивая бёдра Тахира, делая их ещё более соблазнительными, прекрасными и недосягаемыми. Тахир на Чонгука не смотрел. Его глаза были полуприкрыты, лицо обращено к морю, и Чонгук вдруг понял, что омега танцует не для него. Он танцует для себя, для своей души, ведь наконец нашел ту самую свободу, которую так долго и отчаянно искал. Одна нога скользнула вперёд, колени мягко согнулись, продолжая двигать руками и бедрами, совершая круговые движения. Чонгук чувствовал жажду и голод, который нельзя утолить ничем, кроме как этим человеком. Его пальцы непроизвольно впивались в песок, когда Тахир начинал отдаляться к воде, сливаясь с танцующими волнами и заходящим солнцем.  Где-то на грани сознания альфа понимал, что они оба попали в ловушку этого момента. Тахир, захваченный музыкой, отдавшийся ей без остатка. Он — пленник этого танца, этого человека, и той любви, которая росла в нём с каждым днём. Где-то в этом безумии рождалась новая истина, которая говорила, что они созданы друг для друга. Их встреча была предопределена. Их любовь — не ошибка, не грех, и не безумие. Их любовь — судьба, предписанная им Всевышнем. Омега медленно повернулся к альфе, взгляд вдруг стал хищным. Он прикрыл лицо руками, оставляя видными лишь горящие, голубые глаза, смотревшие на Чонгука, сквозь пальцы, которые рисовали в воздухе узоры, передавая всю страсть внутри. Чонгук замер, боясь пошевелиться и разрушить колдовство его глаз. Дыхание пропадало. Он даже не заметил, когда перестал дышать. И в этот миг музыка изменилась, оборвавшись на высокой ноте. Тахир закончил танец, застыв перед альфой с едва уловимой улыбкой. Смущение его растворилось без следа. Теперь перед Чонгуком стоял не тот робкий, стеснительный, пугливый Тахир, которого он встретил в саду у фонтана, а само воплощение восточной страсти, тот самый огонь, который сжигает дотла, но без которого невозможно жить. Настоящий властелин танца, чьё имя — Абдалла Тахир. А для Чонгука — палящее солнце, что обжигало душу и светило так ярко, что хотелось закрыть глаза, но не хватало сил, потому что даже сквозь закрытые веки этот свет проникал внутрь, оживляя и даруя надежду. — Это было… потрясающе, — все, на что хватило Чонгука.  Альфа не находил слов — да и какие слова способны описать такое? Какие слова могут передать то, что он чувствовал, глядя на этот танец? Какие слова могут выразить благодарность за то, что ему позволили это увидеть и запомнить навсегда?  — Спасибо, — мягко улыбнулся Тахир и опустился рядом на мягкий песок. — Папа мой был танцором. Часто кружился для нас с отцом под звуки старого рабаба… А я стоял в тени и повторял каждое движение. — В голосе передавалась лёгкая грусть, а взгляд был устремлён к горизонту.  — Хотел бы я поблагодарить твоего папу, — сказал Чонгук с неподдельным восхищением в глазах. — За такого сына… — и нарочито добавил, ухмыляясь, чтобы разрядить обстановку и вернуть улыбку на лицо Тахира, — И за его танцы, что перешли к тебе по наследству. Тахир звонко засмеялся, отбрасывая голову назад, а волосы рассыпались по плечам, ловя последние лучи заходящего солнца. — Мне до него ещё далеко.  — Ты прекрасен. Единственный такой в своём роде, — произнёс Чонгук низко.  Щёки Тахира вспыхнули алым закатом, не зная, как реагировать, что сказать, куда деть этот внезапный, почти болезненный прилив чувств, который захлестнул его с головой, не оставляя возможности дышать. Пальцы судорожно сжали песок. Чонгук увидел, как ногти омеги впиваются в его влажную, прохладную поверхность, оставляя маленькие, незаметные следы.  — Пора возвращаться, — сказал Тахир, но сам не хотел уходить, хотя знал, что нужно.  Ведь, если они останутся здесь ещё немного, то случится то, что нельзя будет отменить, что изменит всё, и он не был готов к этим изменениям.  Он встал, подошел к своим сандалиям, и наклонился за ними, но вдруг застыл, медленно дотрагиваясь рукой до голой щиколотки, туда, где должен был быть браслет — подарок от дедушки. Но его там не было. — Наверное, слетел, когда ты танцевал, — мгновенно сообразил Чонгук, оставаясь спокойным, потому что не хотел, чтобы Тахир паниковал и думал о худшем. — Я поищу ближе к воде, а ты проверь здесь. Он отошёл недалеко, всего на несколько шагов, когда краем глаза заметил слабый блик в песке — прямо на том месте, где кружился Тахир. Браслет лежал, будто поджидая, полузасыпанный золотистыми зернами. Чонгук поднял его, чувствуя под пальцами прохладу металла и вернулся к омеге, сжимая браслет в кулаке, пряча его. — Искал? — дразняще потряс он украшением перед самым носом Тахира, ухмыляясь.  Тот вспыхнул, порывисто потянувшись к бижутерии, но альфа ловко убрал руку за спину, пряча браслет. — Чонгук… — в голосе омеги зазвучало недоумения и страх. Он инстинктивно откинулся назад, на песок, пытаясь отодвинуться от альфы, который подошел слишком быстро. Чонгук молча, но быстро взял его ногу, что омега даже не успел отдернуть, и обвил цепочку вокруг лодыжки, чувствуя под собой всю его хрупкость. Застегнув цепочку на ноге, руку альфа не убирал, все еще держа лодыжку, крепко обхватив пальцами. Она скользнула выше, под узкий край джинсов. Тахир замер, дыхание сбилось. Он даже не заметил, когда Чонгук наклонился ближе, теплым дыханием касаясь его уха. Губы альфы почти касались его кожи, но не позволил себе коснуться, потому что обещал. И боялся, что если коснётся, то не сможет остановиться, а это было одновременно и мукой, и наслаждением.  — Если не хочешь, чтобы я так делал — больше не теряй его. Палец зацепился за браслет, и резко, но не больно дёрнул вниз, что нога Тахира непроизвольно вздрогнула, будто разрывая невидимую нить, приводя его в чувства.  — Пойдём, — альфа встал и протянул руку, улыбаясь, будто и не было только что этого жгучего, опасного момента.  Тахир медленно поднялся, держась за Чонгука, потому что, если бы не он, то точно упал бы. Он отряхнул песок с одежды и дрожащими руками поправил браслет, который теперь будет напоминать ему об этом вечере. До самого переулка у дома Тахира они доехали в тишине, нарушаемой лишь редкими подсказками навигатора в салоне Чонгука. Когда машина остановилась, Тахир повернулся к Чонгуку и мягко улыбнулся: — Спасибо… за сегодня.  Забрав пакеты с покупками, он медленно пошёл к дому, чувствуя на спине привычный взгляд альфы, который защищал. А Чонгук, как всегда, ждал, не уезжая, пока силуэт омеги не исчез за поворотом, оставив после себя только темноту и привычную пустоту.  Тахир поднимался по выложенной плиткой дорожке, и на мгновение замер у вершины, откуда открывался вид на город внизу, который уже зажёг тысячи вечерних огней.  А где-то там, в потоке машин, всё ещё стоял его чёрный Ламборгини Урус.  Тахир шептал молитвы, прося Всевышнего уберечь этого человека от любой беды, боли и потери, потому что без этого Чонгука, его жизнь потеряет смысл, станет пустой, как пустыня, в которой нет оазисов и сердце, в котором нет любви.

☽☽☽

Dil Dil Ja — INDILA ft. Thug Mariage.

Тэхён уже полчаса неподвижно стоял, вяло протирая давно сухую тарелку. Чимин, перекладывая вымытые тарелки в сушку, бросил на друга оценивающий взгляд и забрал у него посуду, ставя её рядом с собой. — О чём ты всё время думаешь, Тэхён? — спросил он, с легкой насмешкой. — О Чонгуке? Имя альфы действовало на Тэхёна как заклинание. Губы невольно растягивались в улыбке, а щёки тут же покрывались тёплым румянцем. Чимин видел, как Тэхён в последнее время будто парил где-то между небом и землёй, как его глаза светились, когда он вспоминал их прогулку по пляжу. Тогда Чимин визжал от восторга, наблюдая, как его друг расцветал рядом с Чонгуком, как ему легко и спокойно в его присутствии. Сегодня пятница. Ахмед пригласил их на ужин, и по дороге Чимин уговаривал Тэхёна наконец рассказать дедушке о Чонгуке. Но Тэхён наотрез отказался, боясь, что дедушка не поймёт этих запретных чувств, что осудит его. И теперь, стоя на кухне, он снова ловил себя на мысли, что ему стоило бы лучше рассказать, пока они здесь.  Но после долгого молчания он пришёл к выводу, что нет. Лучше промолчать. — Ни о чём я не думаю, — наконец ответил Тэхён, делая вид, что всё в порядке. — Просто забудь. Чимин лишь фыркнул и снова погрузился в мытьё посуды, оставляя друга наедине с его мыслями. Юсуф зашёл на кухню, он по привычке ходил бесшумно, потому омеги даже не заметили, что тот вошел. Он направился к столешнице, где рядом с раковиной лежал его телефон. Когда он проходил мимо Чимина, омега резко прижался к кухонному шкафу, будто ему не хотелось, чтобы альфа касался его. Тахир это, естественно заметил. Он взглядом скользнул с Чимина на дядю, но Юсуф даже не повёрнул головы, будто Чимина и не было в комнате. Взял телефон, развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Дверь за ним просто закрылась. Он ушел.  — Что между вами происходит? — не выдержал Тахир. То, что только произошло, было максимально странно. — Вы уже почти месяц даже не смотрите друг на друга… Его голос звучал как-то обиженно. Он всегда восхищался их такими теплыми и живыми отношениями. А теперь, что? А теперь между ними вырос лёд. Чимин открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент на кухню вошёл Ахмед. — Потом, — торопливо прошептал Чимин, боясь, что старший омега услышит. — По дороге домой расскажу. Он снова повернулся к раковине и уставился на струю воды, льющуюся из крана. Руки дрожали, когда он взял очередную тарелку. А в груди, в котором цвели цветы, теперь была пустота. Потому что Юсуф больше не смотрел на него. Чимин знал, что виноват в этом только он один.  Полчаса спустя они уже ехали через ночной Дубай, и Чимин наконец решился заговорить. — Он сделал мне предложение, — тихо сказал он, глядя в тёмное окно. — А я… отказал. Сказал, что не готов. Юсуф обиделся. Просто отступил. Перестал касаться его, шутить, смотреть. А Чимин теперь должен был научиться жить без него.  — Я испугался, — признался он. — Но нельзя было просто… оттолкнуть его. Нужно было объяснить. Тахир молча моргал. Что он мог сказать? Он видел, как Чимина изнутри разъедала вина, но ведь и Юсуф… — Поговори с ним, — наконец произнёс Тэхён. — В этой ситуации нет виноватых. Ты испугался. А он… А он просто любит его. Юсуфу тридцать два. Он давно перерос мимолётные увлечения, и, встретив Чимина, понял, что он тот, с кем хотел делить завтраки, ссоры и рассветы. Тот, кому хотел дарить кольца и чьё имя хотел произносить, глядя в глаза. — Я поговорю, — тихо сказал Чимин. Он уже не мог без него. Он это осознавал. Он это признавал.  Машина Чимина медленно проплывала мимо рынка, когда их внимание привлекли три внедорожника с марокканскими номерами. Они стояли неподалеку от закрытого в это время суток рынка и смотрелись странно.  Чимин сбавил скорость, выключил фары, чтобы не привлекать внимание и прищурился, пытаясь разглядеть детали в сгущающихся сумерках. — Я должен узнать, что здесь происходит. — Нет! — Тахир резко вцепился в рукав друга. — Нам надо домой. Мы даже не знаем, кто там! Но несмотря на протесты Тэхёна, который уже в сотый раз сегодня усомнился в здравомыслии друга, Чимин все же припарковался у железных ворот рынка. — Вот именно, — Пак заглушил двигатель. — Поэтому мы узнаем, — он повернулся к Тахиру, который смотрел на него, как на больного, хотя, возможно, так оно и было. Какому нормальному человеку придет в голову такое? — Ты со мной или ждешь здесь? — спросил Чимин, хлопая невинными глазами.  Тэхён сглотнул. Было страшно, но оставлять друга одного он не мог.  — С тобой… Чимин усмехнулся и похлопал Тахира по плечу.  — Молодец. Пошли.  Они выскользнули из машины и, обойдя ржавый контейнер, перешагнули через груду мусора и проскользнули в узкий проход между двумя заброшенными павильонами. Они крались между рядами, пригибаясь, когда ветер шевелил полиэтиленовые пакеты под ногами. Чимин, прижавшись к тени внедорожника, внезапно замер, услышав голоса поблизости. Он мгновенно метнулся за ближайший столб, а сердце бешено колотилось в груди. Тэхён, перебежав дорогу, схватил валявшуюся на асфальте железную арматуру. Холодный металл мгновенно стал липким от пота его ладоней. Он видел, как Чимин прячется всего в десяти шагах от него, но эти десять шагов сейчас казались пропастью. Не знал, как теперь добежать до друга. Если он сделает шаг, то его сразу засекут.  Чимин медленно приподнялся, цепляясь пальцами за шершавую поверхность столба. Он увидел четыре мощных фигур альф в камуфляже, глаза расширились от увиденного. Их лица скрывали черные арафатки в белую клетку, развевающиеся на вечернем ветру. Они озирались по сторонам, а в руках держали длинные автоматы, небрежно направленные в землю.  — Босс покинул город, но велел придержать лучший товар. Остальное — на продажу с рассветом, — голос одного из тех альф звучал спокойно, но Чимина пробирала дрожь от ужаса. Омеги… Это же живые люди, которых собирались продать, как скот. Он вдруг осознал, что где-то в глубине рынка, сейчас сидят связанные и напуганные омеги. От этого было невыносимо больно. Он должен был что-то предпринять. Но что? И как? За спиной омеги раздались тяжелый и неспешные шаги. Он обернулся, поднял взгляд… и замер. Перед ним стоял тот, кого он меньше всего ожидал увидеть. Исмаил схватил его за руку и рывком поднял на ноги. Чимин смотрел на альфу, стиснув зубы, а в глазах его не было ни страха, ни слабости — только пустое выражение. Он не покажет Исмаилу, что ему страшно. Не даст тому то, чего все альфы желают. Не будет слабым.  — Ну-ну, Пак Чимин… — Исмаил осклабился, изучая бледное лицо омеги с каким-то извращением. — Кого не хватало в этом месте в такой час? Решил шпионом заделаться?  — А ты? — Чимин вздёрнул подбородок, не отводя взгляда. — Решил поиграть в сутенера? Не ожидал, что ты опустишься до такого, Сари. Исмаил усмехнулся, видя эту дерзость в глазах омеги. Его это забавляло. Чимин так сильно пытался скрыть страх, хотя Исмаил мог прекрасно чуять его.  Внезапно раздался шум борьбы. Еще один альфа волоком притащил Тахира и швырнул его к ногам Исмаила. Арматура, что до этого находилась в руках омеги, с грохотом покатилась по бетону. — Господин Сари, вот ещё один. Прятался за контейнерами.  Исмаил медленно поднял брови, взглядом скользнув по Тахиру. Ну конечно. Где Чимин, там и он. — Ах вот как… — покачал головой альфа. — Мустафа за тридевять земель рвёт и мечет, защищая его, а его драгоценный цветок гуляет в трущобах. Тэхён упрямо сжал губы, чувствуя, как ненависть заполняет его организм. Ему было плевать на слова Исмаила — лишь бы Чимин остался невредим. Он понимал, что они не посмеют тронуть его, иначе Мустафа снимет скальпы со всей этой шакальей стаи. — Эта шлюха! — внезапно взревел один из альф, прикрывая рукой окровавленную щеку. — Ударила меня арматурой! Альфа, что приволок Тахира, замахнулся, чтобы ударить омегу, но Исмаил поймал его руку, не позволяя.  — Следи за языком, если жизнь дорога, — резко поговорил он, зло уставившись в глаза напротив, что альфа невольно отступил и кивнул.  Исмаил грубо оттолкнул его от себя, прежде чем повернуться к Чимину: — Объясни, что вы здесь забыли? — А ты? — омега снова ответил вопросом на вопрос, подняв подбородок ещё выше. — Что ты здесь забыл, Сари? — Здесь вопросы задаю я. Отвечай. — Просто гуляли, — пожал плечами Чимин. — Ночной Дубай прекрасен. Ты же знаешь.  — Вам здесь не место. Уходите. — Исмаил сделал шаг к Тахиру, выхватил из его дрожащих пальцев арматуру, которую он снова поднял с земли.  — Господин Сари, мы их просто так отпустим? Босс должен знать, — один из альф не скрывал раздражения. Их планы рушились, а это опасно. — Забудь. У Мустафы сейчас иные заботы. Я сам с ними разберусь. Чимин, крепко сжав руку Тэхёна, уже почти у выхода, вдруг замер. В голове мысли проносились вихрем, путались между собой. Неужели Мустафа стоял за всем этим? Те украденные омеги — его «товар»? В ушах снова звучали слова тех альф на рынке, больше месяца назад: «Оставь лучших, остальных продадим на рассвете». Значит, избранных он держал где-то здесь, в знойных недрах Дубая. Но где? Он должен был знать.  Омеги вырвались с рынка и стремительно вскочили в Порше. Машина унесла их в сторону дома Тэхёна через узкие улочки. Тэхён сжимал виски. Мысли, словно рой ос жалили сознание. Мустафа… само имя оставляло во рту привкус железа. Тэхён снова и снова прокручивал в голове увиденное. Мустафа стоял за всем этим. Его будущий муж. Тот, кого отец выбрал для него как самую «безопасную и выгодную партию». Безопасную. Тэхён горько усмехнулся. Безопасность. Вот что они называли безопасностью. Брак с чудовищем, которое торгует живыми людьми. Которое держит омег в клетках, как животных, и продаёт их тем, кто больше заплатит. И он, Тэхён, должен был стать частью этого. Должен стать красивой игрушкой в его руках… Пропитанный роскошью и ложью город, вдруг стал клеткой, хотя таковым он всегда являлся для омеги.  Как сказать отцу? Свадьба уже на носу, а правда могла разбить все вдребезги. Правда могла разрушить не только его жизнь, но и жизнь и репутацию отца. Но молчать — значит стать соучастником. Он не знал, как поступить.  — Эй, — Чимин вырвал его из омута мыслей.  Тэхён медленно перевел взгляд на друга.  — Не зацикливайся, — просто сказал Чимин. — Мы выберемся из этого. Я обещаю тебе. Мы что-нибудь придумаем.  Тэхён опустил голову и слабо кивнул, доверяясь словам Чимина.  Они доехали до дома Тэхёна. Пак заглушил двигатель, всем корпусом развернулся к другу и, подавшись вперед крепко обнял его.  — Я рядом, — тихо прошептал. — Что бы ни случилось.  Тахир обмяк в руках Чимина, крепко вцепившись в его футболку, позволяя себе эту слабость и шмыгнул носом.  — Все, хватит соплей, — Чимин отстранился и улыбнулся, заставляя и Тахира невольно улыбнуться. — Иди. Дядя Хусейн, наверное, уже ждет тебя. А мне ещё домой добираться.  — Может останешься, — тихо попросил Тэхён. — Уже поздно.  — Не могу, — отрицательно покачал головой Пак. — Мне ещё нужно подумать о Юсуфе. О том, что я ему скажу.  — Ты справишься, — Тахир крепко сжал руку омеги.  Чимин кивнул и улыбнулся.  — Иди. Спокойной ночи, — легонько подтолкнул он друга к выходу.   Тэхён выбрался из машины и, сделав несколько шагов по дорожке, усыпанной гравием, обернулся.  Порше все еще стояла у ворот, дожидаясь, пока он войдет. Тэхён помахал другу и исчез за тяжелой дверью.  Омега слышал, как машина завелась и исчезла, тихо растворяясь в ночи, отдаляясь всё дальше и дальше.  Он прислонился спиной к двери и закрыл глаза. Мустафа. Свадьба. Омеги на рынке. Чонгук. Чонгук. Чонгук. Чонгук.  Что бы он сделал, если бы узнал или увидел то, что видел сегодня Тэхён? Омега медленно сполз по двери на холодный пол и обхватил колени руками. В огромном особняке было тихо. Время шло. И с каждой секундой правда становилась всё опаснее.

☽☽☽

Чимин притормозил у подъезда своего дома и вышел из автомобиля, блокируя дверцы.  Луна уже висела высоко, своим холодным светом заливая пустую улицу и рисуя на асфальте длинные тени от пальм и припаркованных машин. Омега поправил свою футболку, вдохнул ночной душный воздух и сделал шаг к дому. Но застыл, увидев у обочины черный Шевроле Исмаила и альфу, стоявшего, прислонившись к нему. Сердце в груди забилось быстрее, но он давно научился подавлять в себе страх. Боишься — проиграл. А он не собирался проигрывать. Тем более Исмаилу.  Он прошел мимо альфы, будто его здесь нет, но железная хватка на запястье остановила его у самого порога. Исмаил развернул его к себе, и вот они стояли лицом к лицу. В глазах Чимина плясали отражённые огни города и бездна гнева. Он не дрогнул. Страх свой похоронил давно и поставил памятник. В земле теперь покоится то, что могло бы его сломать.  — Тебе что-то нужно? — ровно и без эмоций спросил омега.  — Юсуф в курсе твоих ночных прогулок? — Исмаил бил точно в больное место. Сердце Чимина сжималось — одно лишь имя любимого делало больно. Как же сейчас хотелось ощутить его тёплые объятия и спрятаться от этого кошмара.  — Моя жизнь — не твоя забота, — Чимин резко дернулся, пытаясь высвободится. Но альфа сжал его запястье в руке сильнее.  — Пак Чимин, — медленно растягивал его имя Исмаил, ухмыляясь, — Играя с огнём, не жалуйся на ожоги. Детям не место в играх взрослых волков. — Я же сказал, что мы просто гуляли! — Чимин пытался звучать убедительно, но внутри всё сжималось от страха за Тэхёна. Это он втянул друга в эту авантюру. Если Исмаил расскажет Мустафе… Страшно даже думать.  Альфа наконец сделал шаг назад и отпустил руку омеги.  — Последнее предупреждение. Еще раз увижу тебя на рынке после заката — пеняй на себя. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.  Он развернулся и двинулся к машине. Разблокировал дверцу, сел за руль и завел двигатель. Шевроле растворился в ночи, оставляя Чимина одного под мерцающими огнями Дубая.

☽☽☽

Темноволосый омега плюхнулся на кровать, вцепился в телефон и листал контакты, пока пальцы не наткнулись на нужное имя. Он набрал короткий текст, нажал на кнопочку «отправить». Губы растянулись в усмешке, веки прикрылись. Впереди — дни, от которых кровь забурлит в жилах. Но он готов на всё. А где-то в другом конце города альфа вышел из ванной, лениво вытирая полотенцем мокрые волосы. Он мягко обошёл столик и опустился на диван, беря телефон в руки, а экран вспыхнул, освещая скучающий взгляд. Кому: Чхве Сан. От кого: Неизвестный. «Ситуация выходит из-под контроля. Пора действовать.» Сану хватило доли секунды, чтобы понять от кого пришло сообщение. Он скривил губы в усмешке. Ну наконец-то. Он так долго ждал этого. Так долго терпел и копил ярость.  Отступать? Нельзя. Это звучит смешно. Они уже на краю, где победа пахнет порохом и кровью.  Их учили не останавливаться. Значит, так и будет.