Солнце с Востока

Он был как цветок, который дарит свой аромат даже тому, кто его

сорвал.

☽☽☽

Anil Emre Daldal — M.

Жизнь — это череда испытаний. Одни выдерживают их до конца, не сгибаясь под ударами судьбы. Другие ломаются при первом же ударе, не успев даже осознать происходящее. А может быть, всё дело в том, что рядом нет того, кто мог бы поддержать.  Хосок наверняка принадлежал бы ко вторым — изломанным, опустошённым, раздавленным тяжестью испытаний — если бы не Юнги. Рядом с ним альфа чувствовал себя неуязвимым. Поддержка омеги становилась спасательным кругом в бушующем океане жизненных невзгод. Его вера освещала путь подобно луне, бросающей серебристый свет на ночные улицы, куда бы ни ступала нога Хосока. И альфа без страха шёл туда, куда указывал Юнги.  Но одни воспоминания согревали душу, другие — безжалостно резали по живому, заставляя кричать от боли. Как бы хотелось стереть некоторые моменты из прошлого, чтобы никогда больше не видеть собственных ошибок. «Я никогда не стану твоим мужем, как и ты — моим. Это всего лишь игра, которую затеяли наши родители. На людях мы будем играть идеальную пару, а за закрытыми дверями останемся чужими людьми. Не лезь в мою жизнь, и я не буду лезть в твою». Эти слова теперь жгли его изнутри. Каково же было Юнги слышать их тогда? Хосок боялся даже представить. А потом все изменилось. Сам того не осознавая, альфа начал таять от одного лишь звука своего имени, произнесённого устами омеги. Особенно в те моменты, когда Юнги было плохо. Он произносил его имя так, будто оно принадлежало только ему, будто он создал его. Хосок считал это высшим искусством — умение сделать человека уникальным в собственных глазах. И когда Юнги называл его, альфа верил, что его имя действительно прекрасно — ведь в устах омеги оно звучало как святыня. Когда Хосок впервые узнал о беременности Юнги, мир для него вспыхнул ярким светом. Но радость оказалась недолгой — врачи сказали, что беременность опасна для жизни омеги без предварительной операции на сердце. И альфа, не раздумывая, выбрал жизнь Юнги, отложив мечты о ребёнке. Тогда омега покорно согласился. Но во второй раз всё было иначе. Юнги стоял стойко на своем, повторяя, что не сдастся и родит ребенка. И альфа сдался.  Казалось, надежда умерла, а солнце погасло, пока на горизонте не появился Наим — хирург с золотыми руками. Он один смог заставить сердце Хосока снова забиться надеждой. И когда солнце вернулось, оно светило ярче прежнего. Двадцать седьмая неделя. Всего два месяца оставалось до родов. Состояние Юнги стабилизировалось, что не могло не радовать Аяда. Хосок же все время проводил рядом со своим омегой — работа до обеда, редкие визиты к маленькому Малику и его папе Далилю, а затем — немедленно возвращался к своему «Чон Юнги», как он любил называть его в моменты нежности. Сегодня было всё как обычно. Утром он поехал к Далилю и Малику, потом задержался на работе. Но дома было тихо, когда он пришел. А коридоре темно, лишь тусклый свет торшера в гостиной помогал увидеть хоть что-то в этой темноте. — Юнги? — позвал омегу Хосок, проходя в гостиную, сняв обувь в коридоре. Но никто не отозвался.  На кухне стоял накрытый стол с нетронутой едой, которая успела уже остыть. «Может, уснул?» — промелькнула мысль в голове альфы. В спальне тоже Юнги не оказалось. Хосок увидел лишь идеально заправленную кровать. По спине альфы пробежал лёгкий озноб — Юнги?! — сорвался он на крик. Рука потянулась к заднему карману брюк, доставая телефон. И начал винить себя, что послушался омегу и отпустил охрану с домработником пораньше. Уличная обувь Юнги стояла в коридоре. Только самого важного человека не было там, где он должен был быть. Хосок осмотрел комнату, заглянул в гардеробную и ванную, но нигде не нашёл того, кого искал. Сердце альфы бешено заколотилось. Выбежал из комнаты, устремившись в сад. Юнги часто проводил вечера там, читая книги на уютной скамейке-качели. Но на этот раз омега лежал не на скамейке, а на земле, без сознания.  Хосок бросился к нему, подхватил за плечи, осторожно приподнял голову. Взгляд скользнул по тонкой белой футболке и лёгким шортам для прохладного вечера. Обычно Юнги укутывался в плед или накидывал худи, зябнув даже в тёплую погоду. А потом альфа заметил содранные колени, засохшую кровь на внутренней стороне бёдер, и всё стало ясно. — Юнги, ты слышишь меня? — дрожащим голосом. — Открой глаза, посмотри на меня. Юнги, любимый. Омега никак не реагировал. — Господи, Юнги, прошу, очнись — рука альфы непроизвольно легла на округлившийся живот омеги. Закрыв глаза, Хосок мысленно молился, чтобы с ребёнком было всё в порядке. Под ладонью он почувствовал тепло, и это хоть немного успокоило его. Но медлить было нельзя. Осторожно подхватив мужа на руки, Хосок понёс его к машине и, уложив на заднее сиденье, сел за руль. Двигатель Ауди завелся, и уже через минуту они мчались по главной дороге. Одной рукой альфа набрал номер телефона и, прижав трубку к уху, взглядом скользнул к Юнги через зеркало заднего вида. — Чонгук, ты где? — К Наиму в больницу еду, договорились встретиться там. А ты? — Чонгук, Юнги стало плохо, — торопливо проговорил Хосок, дрожащим голосом. — Я еду в больницу. У него началось кровотечение, не знаю, почему это случилось. Через трубку явственно ощущалось, как брат напрягся, услышав это. — Хосок, всё будет хорошо. Приезжай быстрее, я уже почти на месте. Главное — не паникуй и будь осторожен на дороге. С Юнги все будет хорошо. Разговор немного успокоил альфу. Собрав волю в кулак, он сосредоточился на дороге и вскоре добрался до больницы без происшествий. Юнги тут же забрали врачи — без лишних объяснений повезли на узи и анализы. Едва омегу увезли, как в холле появился Наим. — Посидите здесь, — мягко сказал он, кивнув в сторону зала ожидания, где уже ждал Чонгук. — Пока результатов нет, я ничего не могу сказать. Но скоро всё прояснится. Не дав Хосоку возможности возразить, врач развернулся и ушёл. В этот момент в коридор ворвался запыхавшийся Тэхён, на ходу натягивая белый халат поверх уличной одежды. Он прекрасно понимал, что за такой дресс-код потом получит выговор, но сейчас важнее было поторопить лаборантов с анализами. Как только Наим получил звонок от Хосока, он сразу же предупредил Тэхёна. И несмотря на слабость, тот примчался — ведь он обещал, что будет ассистировать на этой операции. Обещал, что они с Наимом сделают всё, чтобы спасти Юнги вместе. Тахир мельком поймал взгляд Чонгука сквозь приоткрытые жалюзи в зале ожидания. Он коротко кивнул альфе, приветствуя, и исчез за дверью лаборатории. Хосок нервно облизнул пересохшие губы. Нога подрагивала, а каждый новый пробег Тахира по коридору заставлял сердце сжиматься от тревоги. — Сердце Юнги больше не справляется с нагрузкой, — сказал, появившийся в коридоре Наим. — Если не принять меры сейчас, последствия могут быть необратимыми. Холодная волна пробежала по спине Хосока, заставив его застыть на месте, будто ноги вросли в пол. — Мы решили провести две операции подряд. Сначала кесарево, затем — кардиохирургическое вмешательство, — продолжил Наим. Мир вокруг будто потерял четкость. Где-то в глубине сознания Хосок понимал, что должен что-то сказать, но не мог. Так остро сейчас не хватало тепла Юнги, его успокаивающего голоса и способности найти нужные слова. «Всё будет хорошо» — автоматически повторял он про себя, но впервые в жизни не верил этой фразе. Без Юнги «хорошо» теряло всякий смысл. — Какие риски? — спросил альфа. — Минимальные, — сложив руки в замок, сказал Наим. — Но есть нюанс — общий наркоз при беременности повышает риск речевых нарушений у ребенка на два целых, одиннадцать сотых процента, поэтому сначала проведем кесарево под местной анестезией, затем — операцию на сердце под общим. — Заметив, как побледнел Хосок, врач добавил мягче: — Доверьтесь нам. Сейчас Юнги делают переливание, потому что он потерял много крови. После процедуры его переведут в палату, операция назначена на завтра утро. Вы можете остаться с ним сегодня, если хотите. После ухода Наима, Хосок попросил Чонгука оставить его одного. Младший без лишних слов вышел и присоединился к Тэхёну в столовой — тот пил кофе, стараясь не уснуть, зная, что сегодня ему предстояло задержаться допоздна. Вскоре Хосоку позвонил Намджун, узнав о случившемся, и заявил, что сейчас же приедет. Альфа попытался отговорить его, объяснив, что сегодня в больнице делать нечего, что операцию назначили только на завтра, попросив передать то же самое и Джину, ведь знал, что омега тоже будет рваться сюда. Закончив разговор, Хосок решил заглянуть к Юнги — Наим сообщил, что переливание крови завершилось, и омегу перевели в палату. В комнате было тихо. На больничной койке лежал бледный, еле шевелящий губами Юнги. Он казался измождённым, а каждый взгляд на него обжигал Хосока изнутри. Сердце рвалось наружу, но он заставил себя подойти, стиснув зубы. Больно. Невыносимо больно видеть самого дорогого человека в таком состоянии. Руки дрожали, когда он коснулся всё ещё тёплых щёк омеги. Юнги, собрав остатки сил, выдавил слабую улыбку. Хосок опустился на стул у кровати, взял его руку в свои и прижался лбом к их сплетённым пальцам. По щеке скатилась слеза, обжигая кожу. Он тут же смахнул её, потому что нельзя, чтобы Юнги заметил. Подняв голову, альфа встретился с ним взглядом. — Кажется, я не справляюсь, — прошептал Хосок. — Ты просто устал, — едва слышно ответил Юнги. — Всё время возишься со мной, — легонько коснулся ладонью щеки мужа. — Я только усложняю тебе жизнь. Хосок резко покачал головой, но в этот момент внутри все сломалось. Слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули потоком, доказывая Юнги, что он не прав.  — Ты не усложняешь её, ты её спасаешь, — Хосок прижал губы к ладони Юнги, потом снова взглянул на него. — Ты меня слышишь? Ты — моё спасение. — Моё залатанное сердце будет любить тебя так же сильно, как дырявое, — тише проговорил омега, а слёзы наворачивались на глаза, комом вставая в горле. Хосок положил руку на грудь Юнги, чувствуя слабый стук под ней, и улыбнулся сквозь собственные слёзы. — Неважно, какое твое сердце. Дырявое, залатанное или совсем новое, — тихо рассмеялся. — Я буду любить его, даже просто за то, что оно бьётся, пока бьётся моё. Хосок не помнил, как уснул. А утром все произошло как в тумане: сначала Юнги забрали на осмотр, потом, поняв, что медлить нельзя, повезли в операционную. Сколько они уже там? Время будто остановилось. Стрелки на часах над дверью ползли мучительно медленно только для альфы. А за этими дверьми бились за жизнь его Юнги. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью, будто ничего не происходило. Намджун и Джин появились в больнице только через два часа после начала операции — компания оставалась под их полной ответственностью, и оставить ее без руководства было невозможно. Когда они вошли в зал ожидания, Хосок почувствовал, как немного успокоился. Их присутствие принесло долгожданное облегчение. Все, кто действительно был ему дорог, собрались здесь, поддерживая. Они были его семьей в самом истинном смысле этого слова. Чонгук позвонил родителям, чтобы сообщить о том, что скоро в их семье будет пополнение, а узнавший эту новость Хэвон порывался первым же рейсом вылететь в Дубай, но Джихун отговорил его от этой идеи, заверив, что совсем скоро они увидятся. Родителям Хосок рассказал об их решении только после того, как стал увереннее в своем выборе. Тогда Хэвон был расстроен, что они не рассказали им о такой важной новости чуть раньше, ведь они могли бы поговорить об этом вместе, а потом прийти к одному решению. Хотя Хэвон всегда уважал решения Юнги, ведь, как казалось старшему омеге, он всегда делал правильный и осознанный выбор. По истечению ещё нескольких часов, в зале ожидания появились Наим и Тахир, а с ними ещё двое врачей. Хосок тут же встал со своего места и, будто затаив дыхание, внимательно слушал приговор, что вынесет сейчас Наим. Омега улыбнулся, и, кажется, альфа действительно уже не дышал. Наим посмотрел на Тахира, потом снова перевел взгляд на всех присутствующих.  — Поздравляю, Чон Хосок! У вас родился сын-альфа, с весом два килограмма, пятьсот грамм… Наим не успел договорить, как все тут же вскочили со своих мест и начали чуть ли не прыгать от счастья, обнимая друг друга, чувствуя уже хоть какое-то облегчение от новостей. Намджун с Чонгуком хлопнули Хосока по обеим сторонам плеч, поздравляя новоиспеченного отца. — Но, — как только все успокоились, омега продолжил, — малыш очень слабый, поскольку недоношенный, поэтому какое-то время он будет под присмотром врачей, в отдельной палате, в детском отделении, — заметив обеспокоенность Хосока, Наим добавил, — операция Юнги на сердце тоже прошла успешно, сейчас он тоже под присмотром врачей, пока не придёт в себя после наркоза. Возможно, завтра его переведут из реанимационной в палату, — на чуть розоватых губах омеги расцвела лёгкая улыбка. — Всё прошло даже лучше, чем мы ожидали. Хосок неожиданно даже для самого себя заключил Наима в крепкие объятия — Спасибо вам… Спасибо, что спасли его, — продолжал Хосок шептать омеге на ухо.  — Теперь все будет хорошо, — рассмеялся Наим и обнял альфу в ответ, хлопая рукой по его спине.  Простояв так пару секунд, Чон отстранился.  — Извините, — неловко почесал затылок альфа.  — Не переживайте, все хорошо, — кивнул Аяд в ответ.  Чонгук посмотрел на Тахира, что стоял за спиной Наима и улыбался. Тахир, заметив, что альфа смотрит на него, отошёл в дальний угол зала, а Чонгук пошёл к нему, продолжая улыбаться. — Поздравляю новоиспеченного дядю с рождением племянника, — улыбнулся Тахир. — Спасибо. — Я держал маленького льва на руках, он был совсем крохотным, — поделился своими впечатлениями омега, а глаза начали блестеть ярче с каждым сказанным им словом. — А ещё он немного похож на тебя. У него твои глаза. Чонгук по-доброму улыбнулся, представляя, каким красивым может быть его племянник, всё ещё не веря, что он стал дядей. Сейчас он чувствовал на себе большую ответственность, как никогда ранее, и надеялся, что им удастся увидеть маленького Асада совсем скоро. Хосок прямо сейчас бы сорвался к Юнги и всю оставшуюся жизнь сидел бы у его ног, благодарил бы за то, что родил ему сына не смотря на то, что альфа причинил ему боль, когда говорил сделать аборт. Он бы благодарил за то, что каждый раз прощал его, после каждого срыва, после всех обидных слов, что он ему говорил ещё в начале их брака. И, когда Хосоку казалось, что прощения он не заслужил, Юнги никогда не злился, не закрывался от него глубоко в себе, и всегда держал своё сердце открытым для Хосока.  Юнги влюбился первым, а потом Хосок. И никогда уже не смогут разлюбить друг друга. Ведь они подходили друг другу и никак иначе.

☽☽☽

Сокджин задумчиво перекатывал уголок книжной страницы, прижимая к уху телефон, слушая успокаивающий голос папы, а взгляд автоматически скользнул по строчкам в книжке: «Трюизм — общеизвестная избитая истина, банальность.»  Ирония не ускользнула от него, ведь каждое папино слово последние минуты было именно таким трюизмом. — Сынок, я люблю тебя и хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — смягчился папа после шутливой нотации. Джин прикусил губу, нервно теребя пальцами край подарочной упаковки на столе. — Я тоже тебя люблю, пап, — по-грустному улыбнулся омега и сел на диван, поглядывая на маленькую, завёрнутую в подарочную бумагу, коробку. — Мне надо отключаться, скоро приедет Намджун за подарком для Соджуна. На другом конце провода, повисла тишина.  — Ты собираешься передать сыну подарок через Намджуна? — начал все же папа. — Я понимаю, раньше ты отправлял всё почтой, но сейчас же у тебя есть эта возможность передать подарок лично. Почему, Сокджин? — не унимался он. — Это всё Намджун? Вы никак не наладите отношения. У вас сын растёт, не думаю, что ему приятно, что его родители порознь живут. — Я не собираюсь жить с ним и делать вид, что ничего не было, — Джин пытался звучать твёрдо и уверенно. — Значит, для тебя правильно жить так — передавать подарки и поздравления сыну через его отца, а наладить отношения и жить с отцом своего сына для тебя неправильно. — Папа, давай закроем эту тему. Мы уже много раз говорили об этом. Я не смогу ему этого простить, — омега повысил тон и, кинув книгу рядом на диван, встал со своего места и подошёл к окну, выглядывая оттуда на вечерний город. — Я понимаю, измена — это предательство, а за предательство простить очень трудно. За одним исключением. — Каким? — Если любишь. Сокджин замолчал, дыша в трубку. Сейчас он не знал, что сказать, но не хотел, чтобы папа думал, что он прав, хотя сам уже начал сомневаться в своих словах. Не знал уже, во что верил. В собственных мыслях запутался, а папа только усугублял всю ситуацию. Но почему-то после его фразы только понятнее всё стало. Захотелось услышать, что скажет родитель, какой совет даст, а, может, именно это ему и нужно было всё это время? — Почему замолчал? — Сокджин даже через трубку почувствовал улыбку, что расползлась на его губах. — Потому что я прав. Сокджин, родной, хватит себя обманывать. Ты всё ещё любишь его, иначе не спросил бы меня, за каким исключением можно простить человека, потому что всего лишь искал оправдания действиям Намджуна. — Перестань, пап. — Нет, Джин, если любишь, простишь всё, и это сильнее тебя. Можно простить всё, кроме одного — когда тебя перестают любить. После этого всё теряет смысл и силу. Эти слова упали в его душу. Сокджин закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Намджуна. В груди что-то защемило. Не любовь уже, но и не ненависть. Просто память о том, что когда-то было настоящим. Он вдруг понял, что все эти годы носил в себе не злость, а страх снова поверить и снова обжечься. Но разве это жизнь — существовать в вечном ожидании нового удара? Вдруг, в груди расползлось облегчение. В этот момент в дверь позвонили и, попрощавшись с папой и пообещав позвонить ещё раз, омега забрал со стола подарок для маленького Соджуна и пошёл открывать. Почему-то сейчас, стоя у двери, его сердце не было на месте, почему-то показалось, что он сейчас откроет дверь и, увидев альфу, скажет, что всё простил и принял его. Почему-то показалось, что заключит его в крепкие объятия и скажет, как сильно скучал всё это время. Но знал, что надо держать себя в руках, от одного разговора с папой такая уверенность в себе к нему ещё не пришла. Омега открыл дверь, и так и застыл в дверях, не в состоянии двигаться или сказать что-то. Не верилось в происходящее. Это какая-то шутка? Это Намджун над ним так издевается? А, может, папа с ним тоже разговаривал? Так много вопросов за эти секунды пронеслись в голове Джина, что он не знал, кто ему на них ответит. Сейчас он смотрел сначала на старшего альфу, а потом медленно перевел взгляд на маленького альфу, что, вцепившись в ногу отца, большими глазами смотрел на него в ответ. Не сумев больше сдержать слёзы, он прикрыл рот рукой и беззвучно заплакал, стоя так напротив двух своих самых дорогих людей. Намджун подался вперёд и схватил шатнувшегося омегу под локоть, удерживая, чтобы тот не упал, и обратился к сыну: — Соджун, папа настолько рад нам, что слёзы не может сдержать, — издал смешок. — Сынок, заходи и закрой дверь, — маленький альфа тут же отреагировал и сделал, что велел ему отец. Джин опустился на пол, пока Намджун его удерживал, и сел, подложив под себя ноги. Он продолжал плакать, прикрывая рот рукой.  — Не плачь, пожалуйста, Джин, милый, — умолял альфа. — Посмотри на меня, — омега мотал головой, а слёзы продолжали течь. Вдруг его щеки коснулась чужая, крохотная и теплая рука, совсем ему не знакомая, но до боли родная. Соджун легонько провёл по щекам папы, маленькими пальчиками аккуратно убирая слёзы. — Папа, у меня сегодня день рождения, а ты плачешь, — надувая губки, проговорил альфа. — Почему ты плачешь, в дни рождения радоваться надо. — Папа рад, — еле выдавив из себя эти слова, омега заключил в крепкие объятия сына. — Я так скучал… папа так скучал по тебе, Соджун, — прикрыл веки Сокджин, а слезы и не собирались останавливаться.  — Значит, это слёзы счастья? — совсем наивно и по-детски спросил Соджун, опуская голову на плечо папы. Омега мычал и кивал головой, не желая выпускать сына из объятий. Намджун смотрел на развернувшуюся перед ним картину и нервно кусал губу. Взгляд его то и дело соскальзывал в сторону, будто не в силах выдержать происходящее. Мысли возвращали его в прошлое, где он так жестоко поступил с тем, кого когда-то любил. Любовь не угасла, нет — она стала только сильней и невыносимей. Он всё ещё винил себя. И, кажется, будет винить всегда. Только сейчас до него наконец дошло, насколько жестоким он был тогда. Он разлучил папу и ребёнка. За это не могло быть прощения. Переместившись в гостиную, омега наконец вручил тщательно выбранный и трогательно упакованный своими руками подарок. Руки дрожали, когда Соджун с восторгом рвал бумагу. В этот момент Джин поймал себя на мысли, что хочет остановить время. Запечатать этот миг, где есть смех сына, тепло семейного очага и... Намджун, стоящий в двух шагах, с той же надеждой, что и много лет назад, когда они только начинали свой путь. Где-то глубоко внутри шевельнулись давно забытые, теплые чувства, что он давно закопал под слоями обид. Но сейчас, под восторженные возгласы сына, эти чувства осторожно расправили крылья. Через какое-то время, в гостиной стало тихо, а тишину нарушал только ровный звук детского дыхания. Соджун, утомленный игрой, сладко прикорнул прямо на ковре, сжимая в руке игрушку. Намджун осторожно поднял его, Джин жестом указал в сторону спальни, прося отнести сына в его спальню, чтобы он поспал там, как следует. Когда альфа вернулся обратно в гостиную, прислонился к дверному косяку, нервно постукивая пальцами по дереву. — Может, чаю? — легко и беззаботно сказал Намджун. — Я купил торт к празднику. — Чаю? Чаю можно, — кивнул Джин и улыбнулся. — Пойду поставлю чайник. На кухне Намджун не сводил глаз с омеги, запоминая каждое движение.  — Знаешь, здесь, на востоке, говорят: «Душа не хочет ни чая, ни кофе. Душа хочет разговора. А кофе — это просто предлог», — Намджун подошёл к Джину сзади, омега почувствовал его дыхание на своей шее. — Моя душа нуждается в твоей. Давай поговорим. Сокджин развернулся и посмотрел в глаза напротив. — Я никогда не понимал фразу о том, что любовь может делать больно. Но сейчас, посмотри, к чему привела меня моя любовь к тебе, — Джин отвел взгляд и продолжил, — я настолько влюблён, что не могу сказать тебе сейчас уйти, потому что боюсь, что это сделает мне больно, как всегда. Так что не уходи, не делай больно. Давай поговорим, — согласился Сокджин. — Я не знаю, с чего начать. — не отводя взгляда, глухо отозвался Намджун. — Каждый день, все эти годы, я видел, как Соджун спрашивает о тебе. Сначала часто спрашивал, почему ты не приходишь, потом — жив ли ты вообще. А потом спрашивал редко. Сокджин стиснул кружку, горячий пар обжигал лицо, но это ничего по сравнению с тем, как жгло внутри. — Ты думаешь, я не знал, что творю? — Намджун внезапно сжал кулаки.  — Я знал. Каждый раз, когда он звал тебя во сне я знал, что это моя вина. Это я разрушил нашу семью. Омега резко отвернулся, чтобы не дать слабины. В груди стоял колючий ком, каждый вдох давался с трудом. — И что? — еле выдавил из себя Сокджин. — Тебе стало легче, когда ты это осознал? — Нет, — шёпотом произнес Намджун. — Это съедало меня. Но я думал, если не верну тебя — будет хуже. Сокджин вдруг вспомнил те крошечные ручки Соджуна, вцепившиеся в его футболку, когда он впервые взял сына на руки. Как он клялся себе, что никогда не отпустит. — Ты забрал у нас три года. — спокойно говорил омега, но в каждом слове была дикая боль. — Три года, Намджун. Ты думаешь, простое «извини» это исправит? — Нет, — альфа посмотрел в пол. — Ничего не исправит. Но я обязан был сказать. Хотя бы чтобы ты знал, что я не спал ночами и видел, как он тоскует. И я… — голос окончательно сломался. — Я ненавидел себя за это, каждый день. Сокджин закрыл глаза, вспоминая Соджуна, который сегодня обнял его так, будто и не расставался. Он просто принял его обратно, без вопросов. — Это уже ничего не изменит, — омега сел на стул рядом со столом.  — Я не прошу прощения, — снова шёпотом. — Я прошу, дай мне хотя бы попытаться. Сокджин вдруг понял, что не может ненавидеть этого человека. Потому что видел то же самое отчаяние, что и в зеркале все эти годы. — Я не смогу простить тебя, но и не смогу забрать у тебя Соджуна обратно, сделав больно тебе, как когда-то ты сделал мне. Намджун медленно поднял глаза на омегу. — Мне очень жаль, — едва слышно произнес альфа. — Он сегодня сказал мне, что мечтал, чтобы мы втроём поужинали. — осторожно выпалил. — Можно мы останемся до утра? Сокджин помолчал, а потом кивнул. Намджун внезапно отошёл к окну, сжимая раму. — Я не просто забрал его у тебя, — вдохнул Намджун, прикрыв глаза. — Я использовал его, как способ заставить тебя страдать. Ты был прав тогда. Только я был во всем виноват — потом сделал выдох. — Я изменил тебе, когда ты носил нашего сына под сердцем. А когда ты ушёл я решил, что накажу тебя. Сокджин не дышал. Вспоминать прошлое было в сто раз больнее, чем испытывать это вновь и вновь.  — Я думал… — Намджун коснулся ладоней, что были пусты, как и его оправдания. — что если ты не вернешься ко мне, пусть хотя бы помучаешься. Это было отвратительно. Я знал, что лишаю тебя самого важного, и всё равно сделал. Я не прошу прощения, — повторил альфа. — Потому что если бы я был на твоём месте я бы убил человека, сделавшего такое. — Ты прав, — проговорил Джин тихо, медленно поднявшись. — Ты заслужил бы это. Но… — он кинул взгляд на дверь в спальню, где спал Соджун. — Он любит тебя, и я не стану тем, кто снова разобьёт его сердце. В спальне послышался шорох, потом оттуда вышел сонный, с помятыми щеками Соджун, волосы его торчали в разные стороны. Он потёр кулачками глаза и замер, увидев родителей у окна.  — Отец? Папа? — подал он непонимающий голос, заставив родителей развернуться.  Намджун резко сделал взгляд мягче. Сокджин притворно улыбнулся, хотя получилось криво.  — Ты почему встал, милый? — Джин шагнул вперёд, но Соджун стоял на месте. Маленький альфа смотрел то на одного, то на другого, брови сдвинулись к переносице — слишком взрослый взгляд для четырёх лет. — Вы… поссорились? — тихо спросил мальчик, боясь получить подтверждение.  — Нет! — слишком быстро бросил Намджун. — Просто вспоминали кое-что, — перебил Джин, а сын подошёл и взял их за руки — левую в одну свою ладошку, правую в другую. — Когда я грущу, дедушка мне говорит: «Обними — и станет легче», — Соджун сильнее сжал их руки. — Попробуйте. Намджун первый потянул руку к Сокджину. Тот замер, но сын настойчиво толкнул его ладонь вперёд, пока руки родителей не соприкоснулись. — Вот так, — Соджун кивнул, внезапно улыбаясь. — Теперь скажите «прости». Дедушка говорил, что это волшебное слово. — Прости, — выдохнул Намджун — не Джину, а сыну. — Прости, — отозвался омега — тоже ему. Соджун радостно хлопнул в ладоши, а потом вновь взял их за руки.  — Видите, теперь вам лучше! А теперь мы будем кушать торт. Отец, ты обещал. И потянул их к столу, даже не догадываясь, что только что заставил два разбитых сердца снова начать биться в такт.

☽☽☽

Havana ft. Yaar — I lost you.

Месяц пролетел незаметно. Ещё вчера вечером дубайское небо вспыхивало разноцветными огнями фейерверков, предвещая праздник, завершающий священный месяц поста. Город бурлил приготовлениями: омеги колдовали над ароматными блюдами, доставали из шкафов нарядные одежды, что наденут с первыми лучами солнца. На пустынной окраине никто и не думал о сне. Здесь уже раскинулись шатры и два просторных навеса — один для альф, другой для омег. Рядом расстелили три огромных ковра, уставленных множеством мягких подушек и низкими чайными столиками. Утро встретило их палящим солнцем. Люди собрались в пустыне; повсюду слышались радостные поздравления, лица светились улыбками.  Хусейн неделю назад лично позвонил Чон Джихуну, приглашая его с супругом разделить праздник. И вот теперь Джихун стоял перед шейхом, вежливо склонив голову. Рядом с ним был его муж — Хэвон. Вручив традиционные подарки и обменявшись поздравлениями, они последовали за шейхом под навес. Праздник вот-вот начнется. Хосок появился следом за родителями — со всей своей маленькой семьёй. Поздравив деловых партнёров, он устроился рядом с Джихуном и Хэвоном, бережно усаживая Юнги, который прижимал к груди маленького Асада. Для Юнги это был первый выход после больницы. Хосок до сих пор боялся выводить его с ребёнком на улицу, но сегодня не мог оставить их дома. Намджун и Джин подъехали один за другим. И только Чонгук, верный своей привычке, задержался. Впрочем, для всех это уже стало нормой — вечный опаздун, каким его все знали. А потом из шатра вышел Тахир в элегантной бледно-голубой рубашке и молочных брюках, неся в руках небольшую белую тарелку со сладостями. За ним последовали другие омеги с такими же подношениями. По пути к навесу его глаза беспокойно скользнули по собравшимся — он искал того единственного, чьё присутствие наполняло его сердце радостью. Того, без кого даже праздничное утро казалось серым. Не найдя в толпе знакомого силуэта, Тахир чуть опустил плечи. Но он быстро взял себя в руки, стараясь не выдать разочарования. Однако все вокруг уже потяжелело от его грусти. Наим с Чимином приблизились к Тэхёну, улыбаясь.  — Ты сегодня затмил всех омег, — сказал Наим, восхищённо оглядывая его наряд. — Буквально сияешь.  И в этот самый миг подъехал Чонгук. Выйдя из своего Уруса, альфа мгновенно нашёл в толпе своё солнце. Тот единственный свет, что согревал его душу даже в самые тёмные ночи. Взгляд Чонгука приковался к Тахиру, будто зачарованный. Время для него остановилось. Исчезли фоновые голоса, люди и сам шумный праздник, оставляя только его. Омегу в бледно-голубом, стоящий под беспощадным солнцем Аравии.  Этот омега создан специально для него. Словно в целом мире не существует других.  И правда: кто ещё мог бы сравниться с его Тахиром? Чьи глаза могли бы сиять так же ярко, как небеса.  Чонгук смотрел — и не мог насмотреться. Как путник, нашедший воду после долгих скитаний. Его дыхание стало глубже, грудь наполнилась радостью — не иначе, ведь сама любовь текла по венам вместо крови. Заметив Чонгука, Тахир преобразился. Вся печаль с его лица исчезла в одно мгновение. Плечи расправились, а глаза засветились ярким светом.  И этого света хватило бы на весь вечер. Праздник. И всю оставшуюся жизнь. Омега робко улыбнулся Чонгуку, и тот не мог отвести взгляд. Не хотел. Позволил себе утонуть в этой синеве — в который раз, добровольно и без капли сожаления. Потому что знал: сколько бы он ни смотрел — ему всегда будет мало. Гости постепенно рассаживались по местам, погружаясь в атмосферу праздника. После традиционных песен и выступлений наступил кульминационный момент.  По древнему обычаю, омеги из семей шейхов вышли вперёд, держа в руках тарелки с джезерье — восточными сладостями, приготовленными их собственными руками. Лакомство, в которое каждый вложил частицу своей души, надежды и самые сокровенные мечты. Чонгук с любопытством наблюдал за церемонией, не до конца понимая смысла происходящего. Почему омегам накинули на головы полупрозрачные белые платки, полностью скрывающие их лица? Его взгляд невольно возвращался к своему восточному солнцу. Он пытался разглядеть знакомые черты сквозь лёгкую кисею — изгиб губ, линию скул, тот самый разрез глаз, в котором он тонул каждый раз. Но ткань была безжалостна. Она скрывала Тахира, делая его ещё более желанным и недосягаемым. — Это традиция почитания отцов, — тихо объяснил Наим, придвигаясь ближе к Чонгуку. — Видишь, Тахир склонился перед шейхом? Сначала он должен угостить отца, кто дал ему жизнь и имя. И только потом… — Наим многозначительно улыбнулся, и в глазах его зажглись тёплые искры, — либо мужа, либо жениха. Того, кому он готов доверить свою судьбу. Того, перед кем его сердце распахнётся настежь. Чонгук завороженно слушал, не смея перебить. Его всё больше захватывал этот ритуал. В каждом движении Тахира читалась такая глубина и чистота, что у альфы перехватывало дыхание. Особенно в тот миг, когда омега смущённо опускал глаза перед альфами.  Снова и снова Чонгук понимал, что Тахир непохож ни на кого. Рядом с ним все остальные просто блекли — как звёзды на рассвете, когда на небосклон восходит единственное солнце. Его Солнце.  — Если бы здесь был Мустафа, Тахир угостил бы его, как жениха, — нехотя обронил Наим. Слова эти попали прямо в душу Чонгука, делая больно.  Альфа резко напрягся, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Зачем Наиму было напоминать об этом сейчас, в этот почти священный миг? Но где-то глубоко внутри Чонгук знал, что ему действительно нужно было быть в курсе всего. Даже самого неприятного. Даже того, что резало сердце.  Мустафа, — пронеслось в голове альфы. Никогда. Этого не случится. В эту секунду он поклялся себе, что Тахир будет угощать сладостями только его. И никакого другого. После церемонии омеги скрылись в шатрах — снять платки, оставить тарелки, перевести дыхание после ритуального действа. Перед уходом Тахир поймал взгляд Чонгука. Альфа стоял всего в пяти шагах. Две души встретились сквозь ткань шатра, шум толпы и реальность. Омега что-то прошептал Наиму, затем, бросив на альфу последний взгляд, исчез за полотном шатра. Полог колыхнулся, скрыв его от Чонгука. А сердце альфы продолжало биться где-то у горла.  Что этот омега делал с ним? Простая улыбка — и он уже терял контроль над собой. Он стоял, не в силах пошевелиться, и чувствовал, что сердце его больше ему не принадлежало. Оно осталось у ног омеги со смуглой кожей и голубыми глазами.  И, кажется, Чонгук был совсем не против. — Чонгук, — внезапно появился Чимин. — Это важно. Иди за мной, но без лишнего внимания. Альфа молча кивнул и последовал за Чимином к дальнему шатру, что стоял в отдалении, будто нарочно укрытый от чужих глаз. Наим приподнял полог, приглашая.  Чонгук сделал шаг внутрь. Наим и Чимин остались снаружи.  Альфа замер на пороге. Внутри шатра пахло восточными сладостями. Свет, пробивающийся сквозь ткань, окрашивал пространство в золотистый.  Перед ним, склонивший голову и застывший с тарелкой сладостей в дрожащих руках на коленях сидел Тахир. Белый фатиновый платок по-прежнему скрывал его лицо, превращая омегу в прекрасное и недосягаемое видение.  В одно мгновение до Чонгука дошёл смысл этого приглашения. «Он выбрал меня», — пронеслось в голове альфы.  Среди всех других альф. И вопреки всем законам.  Он выбрал его.  Признал Чонгука своим альфой.  Сердце альфы забилось быстрее, и он опустился на колени напротив омеги.  Тахир не поднимал глаз. Длинные ресницы трепетали, как крылья бабочки, пойманной в ладонь. Но Чонгук чувствовал, как омега сгорал от волнения.  Тэхён был таким робким, что Чонгук невольно улыбнулся.  Дрожащими от нетерпения пальцами, Чонгук взялся за свисающие концы платка. Ткань мягко соскользнула с лица омеги. И Чонгук перестал дышать. Перед ним было лицо, которое он видел даже в своих снах. Которое преследовало его наяву, в мыслях, в каждом ударе сердца. Но сейчас, в этом золотистом полумраке шатра, Тахир казался ещё прекраснее. Свет ложился на его скулы, высвечивая нежный румянец смущения. Волнистые тёмные волосы обрамляли лицо, а чуть приоткрытые и влажные губы, дрожали. Но главное — глаза. Тахир по-прежнему не решался поднять их. Омега молча протянул тарелку с джезерье. Руки чуть заметно тряслись, и Чонгук накрыл их своими, чтобы успокоить.  А потом он взял кусочек сладости. Первый же вкус заставил его закрыть глаза. Сладость была настолько нежной, что сразу таяла. В этом крошечном кусочке джезерье было само сердце Тахира, которое омега отдавал ему без остатка. Чонгук открыл глаза и встретился с Тахиром взглядом. Наконец-то. Голубые глаза смотрели на него.  И Чонгук понял, что навсегда и бесповоротно пропал. Этот омега сломал все его барьеры одной только робостью. Разоружил чистотой. Пленил красотой.  Он взял тарелку из рук Тахира и прошептал: — Спасибо, солнце. — Господи, — прошептал Тахир, закрыв глаза.  — Оберегай моего Чонгука. Пусть его душа никогда не познает печали… ведь я уже отдал ему своё сердце. Альфа завороженно наблюдал, как трепещут длинные ресницы омеги. Даже сквозь закрытые веки Чонгук видел тот самый океан голубых глаз, в котором он тонул уже полгода и не хотел спасаться. — Что ты со мной делаешь, солнце? — его шёпот едва нарушил тишину шатра, — Ты превращаешь меня в кого-то другого. И мне это нравится. — Чонгук, — Тахир открыл глаза, — не оставляй меня. Пожалуйста. Я выдержу всё… но… — Никогда, солнце, — перебил альфа, не дав Тэхёну продолжить и бережно поднёс его ладонь к губам, нежно целуя, прикрывая глаза на мгновение и вдыхая запах кровавых роз. — Встреча с тобой оказалась самым прекрасным моментом в моей жизни. И я не настолько глуп, чтобы отпустить такое сокровище. — Этот мир будто и не существовал для меня до тебя, — шепотом, чувствуя, как дрожит голос. Только рядом с Чонгуком он ощущал это тепло и безопасность.  Чонгук придвинулся ближе, ладони его легли на щёки омеги. Большими пальцами он провёл по скулам, заставляя Тахира поднять глаза. Встретиться взглядом. Увидеть друг друга по-настоящему. — Этим миром правит любовь, — сказал он. — А моим сердцем — ты, солнце. Я в плену твоих прекрасных глаз. Я добровольно сдался в первый же миг, как увидел тебя у фонтана. Ты пленил меня, Тахир. Его губы коснулись лба Тахира и этого хватило, чтобы по щекам омеги покатились горячие слёзы. Сердце билось так сильно, и оно рвалось к нему.  — Не плачь. Я не могу видеть, как грустит моё солнце, — прошептал альфа в темные волосы, прижимая омегу к себе и утыкаясь носом в макушку. — Улыбнись мне, Тахир. Твоя улыбка — единственное солнце, которое мне нужно. И в эту секунду он готов был отдать всё, лишь бы эти глаза больше никогда не тускнели. Лишь бы эти губы тянулись к нему в робкой, но такой искренней улыбке. В тишине шатра, под мерный шёпот пустыни за стенками, они держались друг за друга, как за единственную нить, связывающую их с жизнью. И, кажется, оба впервые за долгое время дышали полной грудью. Пальцы альфы медленно скользнули вниз, касаясь ноги Тахира. Омега замер, следя за каждым движением, но не проронил ни слова. Доверие к этому альфе было безграничным. Чонгук бережно обхватил тонкую щиколотку и закрепил на ней браслет. Тонкая нить металла вспыхнула в лучах солнца, пробивающихся сквозь ткань шатра, и заиграла десятками золотых бликов.  Браслет лёг поверх другого, что когда-то подарил дедушка. — Долго не мог придумать, что тебе подарить, — признался Чонгук, чуть смущаясь, хотя ему это вообще было не свойственно. Он провёл пальцами по металлу, ощущая подушечками его прохладу, и улыбнулся краешком губ. — Но потом вспомнил, как ты любишь такие вещи. Как ты рассматриваешь их, как свет в твоих глазах загорается… Я хотел, чтобы этот свет стал моим, как и эти полюбившиеся мной глаза.  Тахир опустил взгляд на подарок, прикусывая губу, а щечки уже во всю алым пламенем горели.  — Он прекрасен, Чонгук, — прошептал омега. — Спасибо. Я буду хранить его всегда. Как и… — он запнулся, но закончил, собрав всю свою робкую смелость, — как и твоё сердце. Альфа не мог оторвать взгляда. Ему было мало этого мгновения и этой близости. Он хотел утонуть в Тахире с головой, забыть обо всём, что было за пределами шатра. Остановить время. Навсегда. Разве он сможет когда-нибудь отпустить своё солнце? Тахир уже отдал ему своё сердце. И Чонгук знал, что он никогда не предаст эту любовь. Потому что и сам любил его — до потери пульса, до последнего вздоха, до конца этого мира и начала следующего. Чонгук провёл с Тахиром ещё несколько минут — и эти мгновения стали самыми драгоценными в его жизни. Но время, как ни уговаривай, не желало останавливаться. И альфа, собрав волю в кулак, вышел из шатра. Выйдя, он не мог сдержать улыбки. Он чувствовал себя так, будто за эти полчаса внутри него переродилось что-то важное. Будто он скинул тяжёлую броню, которую носил годами, и остался просто окрыленным человеком, готовым любить. Тахир выбрал его. Признал своим альфой. Не Мустафу, не кого-то другого, а именно его, угостив сладостями, которые приготовил своими руками. Вложил в них всю свою любовь и веру.  Наим и Чимин, заметив сияющего альфу, переглянулись. Таким легким и сияющим они его ещё не видели. — Спасибо, — произнёс Чонгук, прикладывая руку к груди, где под ребрами гулко билось теперь и сердце Тэхёна. Наим лишь улыбнулся в ответ. Он знал, как сильно Чонгук старался ради Тахира, как глубоко его чувства. И теперь был готов сделать всё, чтобы помочь им. Потому что такая любовь — редкость. Потому что она лечит. Потому что она стоит того, чтобы за неё бороться. Как только Чонгук скрылся из виду, Наим и Чимин тут же рванули в шатёр. — Ну что?! — Чимин влетел первым, глаза горели любопытством. — Рассказывай! Как всё прошло? Что он сказал? Что ты сказал? Он тебя поцеловал? Да говори же! Тэхён сидел на подушках, всё ещё держа в руках пустую тарелку, и был краснее закатного солнца над пустыней. Казалось, ещё чуть-чуть — и от него пойдёт пар. — Я… мы… он… — омега растерянно опустил глаза, не зная, куда деться от их напирающих вопросов и собственного смущения. — Ой, да ладно тебе! — засмеялся Чимин, подсаживаясь ближе и толкая друга плечом. — Перед Чонгуком же не смущался? А перед нами — стесняешься? Мы же свои! — Теперь вообще ничего не расскажу! — Тэхён надул губы, но в уголках глаз уже плясали смешинки. Он был слишком счастлив, чтобы по-настоящему злиться. — Тогда спросим у Чонгука! — поддразнил Наим, и оба рассмеялись. — Он, кажется, сейчас расскажет всему миру, что влюблён. Так что мы и так всё узнаем. Тахир лишь улыбнулся.  Он выскользнул из шатра и направился к навесу, где собрались гости, а друзья, переглянувшись, последовали за ним.  Чонгук опустился на подушку рядом с Хосоком и Юнги, бережно забирая у последнего маленького Асада. Ребенок сладко спал, не реагируя на перестановку, и Чонгук не смог сдержать улыбки, когда его губы коснулись курносого носика племянника. Он прижал малыша к себе, покачивая с той осторожной нежностью.  Джин бросил многозначительный взгляд на Юнги и кивнул в сторону Чонгука — мол, забери ребёнка, ведь, как любит повторять Джихун, доверять Чонгуку что-то хрупкое опаснее, чем играть с тигром. Намджун и Хосок фыркнули.  — Где ты пропадал? — Хосок наклонился ближе, изучая сияющее лицо брата. — Светишься весь. Чонгук лишь улыбнулся в ответ.  — Теперь я буду бороться за свое счастье, — сказал он твердо, чтобы все поняли, что он настроен серьезно. — Всеми силами, всей душой. И никто не сможет мне помешать… Тахир наконец признал меня своим альфой. — Кстати, Чонгук, — Хосок неожиданно нарушил тишину, — когда ты наконец познакомишь нас с Тахиром по-человечески? В клубе тогда не получилось. Намджун тут же бросил на него предостерегающий взгляд, но Хосок уже начал — остановиться невозможно. Чонгук медленно повернул голову, взгляд его стал ледяным: — Зачем? — Как зачем? — Хосок развел руками. — Он же твой омега теперь, я твой брат, Намджун — тоже родня. Это же логично! Но Чонгук лишь сжал челюсть: — Вам достаточно знать его имя и то, что он мой омега. Остальное — не ваше дело. Юнги и Джин не сдержали смеха, поднимаясь с места: — Так вам и надо, — бросили они на прощание, направляясь к другим омегам. Хосок и Намджун остались в полном недоумении. Когда их беспечный, вечно смеющийся Чонгук стал таким? Тем временем праздник входил в свою кульминацию. Гости рассаживались по местам, говор стихал, и на импровизированную сцену вышли омеги-танцоры.  По обе стороны от Тахира сидели Наим и Чимин, и к ним же подсели Юнги и Джин. Омеги, завидев их, тепло поздоровались — и тут же всё их внимание переключилось на Асада. Ребёнок, будто чувствуя, что стал центром вселенной, улыбался беззубым ртом и хватал пальчиками протянутые к нему руки. Каждый раз, глядя на него, они вспоминали тот страшный день, но закончившийся победой. Когда они буквально вернули Юнги с того света. Спасли обоих. И Юнги был благодарен Наиму так же, как и вся его семья. Но скромный Наим всегда повторял, что один бы не справился. Что среди его помощников был и Тахир — тот, кто, едва держась на ногах от слабости, примчался в больницу по первому звонку. Кто не мог пропустить эту операцию, даже если бы ему пришлось ползти. Омеги уже всё своё внимание отдали Асаду — забыли про танцоров, про праздник, про время. Они посмеялись, когда Наим с притворной строгостью напомнил им, что они пропустили половину выступления из-за маленького альфы, который, к слову, давно уже спал, совершенно не интересуясь восточными танцами. Шёлковые ткани красных балади мерцали в лучах закатного солнца, переливаясь то багрянцем, то червонным золотом. Монетки на поясах танцоров звенели в такт музыке. А их тела изгибались в грациозном саиди. Тахир заворожился. Он смотрел на эти плавные движения рук.  Весь мир вокруг замер. На это можно было смотреть вечно. И он смотрел. Пока взгляд его случайно не скользнул к навесу, где сидели альфы. Там, среди строгих и важных лиц, был Чонгук. И он… смотрел на танцоров. Внутри омеги будто вспыхнул ревнивый огонь. Чонгук смотрел на других омег. Забыв про своё восточное солнце. Отвернувшись от того, кто только что вручил ему своё сердце.  Сердце Тахира на мгновение застыло. Но альфа, словно почувствовав этот взгляд, обернулся.  Тахир тут же отдёрнул взгляд, уставился в свои колени, чувствуя, как щёки заливает краской стыда. Нельзя же так открыто пялиться на альфу. Это неприлично. Это неправильно. Что он подумает? А Чонгук в этот момент хотел кричать. Потому что он так мечтал, чтобы Тахир смотрел только на него. Не стесняясь. Не пряча эти нежные, робкие и до безумия прекрасные глаза. Чтобы омега знал, что для альфы нет никого важнее на Востоке, кроме него.  Тэхён, не выдержав, снова бросил осторожный взгляд в сторону альфы, и увидел, что тот всё так же пристально наблюдает за ним. С такой тёплой и чуть насмешливой улыбкой.  Он смотрел на него, и внутри распустился цветок. Только на него. Чонгук улыбнулся этой наивной игре — когда взгляды встречаются, прячутся, снова встречаются. Для него Тэхён всё ещё был ребёнком, не умеющим притворяться. И альфа хотел оберегать его любой ценой. От всего мира, самого себя и каждого неверного слова, которое могло ранить эту хрупкую душу. Когда выступление закончилось, и последние аккорды музыки растаяли в горячем воздухе, Тэхён резко встал и быстро ушёл, за дальний шатёр, где никто не мог увидеть его пылающих щёк и предательской дрожи в коленях. Чонгук, не раздумывая ни секунды, последовал за ним. — Солнце, куда ты так спешишь? — он настиг омегу, мягко взял за руку и развернул к себе.  — Что случилось? — Ты… — Тахир не мог поднять глаз. — Ты смотрел на них. — Смотрел, — согласился Чонгук спокойно, и омега на мгновение растерялся. — Смотрел и думал о том, что ни один омега в этом мире не танцует так же прекрасно, как моё солнце. Что ни одно движение этих танцоров не заставило моё сердце биться быстрее, как это сделал ты, тогда на пляже. — Но это же неправда! — Тахир наконец поднял глаза. — Они — настоящие танцоры. А я… я даже не… Чонгук не дал ему договорить. Он молча покачал головой, отрицая каждое слово омеги, поднёс его руку к своим губам и нежно коснулся поцелуем. Потом заглянул в глаза.  — Пусть я умру сейчас же, если хоть раз после нашей встречи думал о других омегах. Если хоть на мгновение мне стало важнее чьё-то тело, взгляд или улыбка. Ты — мое единственное наваждение.   — Не надо, Чонгук… — прошептал Тахир, чуть дрожа.  — Что? — Не надо умирать, — омега всхлипнул, но слез не было. — Я не смогу без тебя. — Я и не посмею, солнце, — прошептал он, поглаживая нежную щеку другой рукой.  Тахир шмыгнул носом и слабо улыбнулся в ответ. Он нашёл своего альфу. Свою родную душу. — Нам пора, — сказал Тахир, поджимая губы, но так сильно хотелось ещё немного остаться. — Все, наверное, ищут нас. Скоро уезжать. Он сделал шаг вперёд — но Чонгук окликнул его: — Ты и только ты перед моими глазами.  Омега замер, не оборачиваясь. Внутри него в этот момент расцвёл целый сад. Бабочек уже не осталось — их место заняли цветы. Много цветов. И каждый был назван именем Чонгука. Люди постепенно покидали пустыню. И Тахир знал, что с первыми лучами солнца он будет думать только об одном человеке. На работе его мысли снова займёт Чонгук — и Наим, как всегда, станет ворчать на него за рассеянность. Но это и было то самое счастье, которое ему так не хватало всю жизнь. Да. Теперь он действительно счастлив. Чимин тепло попрощался с друзьями и направился к своему Порше, когда случайно задел чье-то плечо. — Простите, — автоматически сказал он, поднимая глаза, и замер, встретившись взглядом с шейхом Хусейном. — Чимин, будь повнимательнее, — сухо заметил шейх. — Да, конечно... — пробормотал омега, торопясь уйти. Но браслет на его запястье коварно зацепился за пуговицу на рубашке шейха. Хусейн молча принялся освобождать украшение, его пальцы ненадолго задержались на тонком запястье Чимина. — Красивый браслет, — наконец произнес шейх, и в его голосе мелькнула неожиданная теплота. — Дядя подарил, — почему-то поспешил объяснить Чимин, нервно почесывая затылок. — Сделанный на заказ специально для меня, единственный в мире. Губы Хусейна дрогнули в полуулыбке: — Не теряй его. Когда шейх удалился, Чимин остался стоять, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Их отношения с Хусейном всегда были сложными. Шейх явно не считал его достойным другом для Тахира — однажды даже прямо заявил, что не доверяет ему. Чимин сделал вид, что не придал этому значения, хотя понимал — опасения Хусейна имели основания. Их внезапная дружба с Тахиром действительно могла выглядеть подозрительной. Шейх, вероятно, боялся, что омега увлечет его сына в Корею. Но сам Чимин и не думал уезжать. Эти пески стали ему родными — здесь он обрел свободу, здесь жила его любовь. Сделанный выбор не вызывал сомнений, что его дом был здесь, среди знойных ветров и бескрайних дюн.

☽☽☽

Больничная атмосфера уже стала для Хосока почти родной. Каждый день с Юнги превращался в борьбу за жизнь, но теперь всё должно было измениться. Теперь Юнги сможет дышать полной грудью — а вместе с ним и Хосок. У них появился новый смысл, ради которого стоило жить, и ради этого Хосок готов был на всё. С момента рождения Асада прошлая жизнь казалась пустым пятном — будто её и не существовало вовсе. Хосок, Чонгук и Намджун приехали в больницу по просьбе Ан Сохёка. Тот позвонил с утра, сообщив, что Харун наконец готов рассказать им правду. Теперь они втроём сидели в его палате, наблюдая, как тот постепенно приходил в себя. — Хосок, Муавия не хотел бы, чтобы всё так вышло, — Харун лежал под мерный писк аппаратов, стараясь говорить как можно чётче. — Я знаю, — тихо ответил Хосок. — Когда Муавия пропал, прошло три дня. Я был дома, но потом ко мне явился Мустафа, — при этих словах альфы напротив слегка напряглись. — Он предложил сотрудничество. Я отказал — без Муавия это было немыслимо. Тогда он предложил деньги. Огромные деньги. Но я всё равно не согласился. Мне было омерзительно работать с такими, как он и Исмаил. — С ними никто не захочет работать, если узнает, кто они на самом деле, — усмехнулся Чонгук. — Они не умеют работать в команде. Сначала находят пешку, а потом ломают её, как захотят, — Харун с усилием приподнялся, устраиваясь поудобнее. — Мустафа знал, что я в тупике. Что мне некуда деться. Поэтому раскрыл карты. Сказал, что ваш Skyplane скоро пойдёт ко дну — процесс уже запущен, и остановить его невозможно. Будут приходить старые запчасти, поломки. Я не хотел верить. Муавия всегда говорил, что Skyplane не сломить, потому что Хосок действительно умеет управлять этой империей. Альфам тоже сложно было в это поверить. Хосок не уверен, что сможет сдержаться, когда встретит Мустафу лицом к лицу. Удержит ли он своего внутреннего зверя, рвущегося наружу, чтобы разорвать этого самодовольного альфу на куски? Чонгук бы точно разорвал. Может, даже закопал бы заживо. Ещё тогда, когда узнал про их с Тахиром грядущую свадьбу, он едва сдержался — пришлось терпеть ради репутации отца. Намджун без колебаний помог бы ему, отправив следом за Мустафой и Исмаила. Харун продолжал, с трудом подбирая слова: люди Мустафы забрали и его, и тогда он наконец увидел Муавия. Их держали в заточении днями, без еды, без воды, а каждый час растягивался в вечность. Теперь они на шаг ближе к разоблачению тёмных дел Мустафы и шейха. У Чонгука уже был компромат — Наим любезно предоставил информацию. Добыть её было тяжело, но оно того стоило. И теперь Чонгук не знал, как принять эту правду. Как отреагирует Тахир, узнав, чем на самом деле занимался его отец? Лучше промолчать. Чонгук не скажет — Тахир не узнает. Так будет лучше для всех. А Хосоку ничто не мешало прямо сейчас разорвать контракты с предателями, раз и навсегда покончить с этой проблемой. Но пусть пока наслаждаются иллюзией победы. Их час ещё придёт.

☽☽☽

Кабинет Хосока утопал в вечерних сумерках.  За массивным столом из красного дерева сидели четверо. Джихун — во главе. Напротив него расположились Хосок и Чонгук. Рядом с Хосоком, чуть поодаль, занял место Намджун.  Хосок глубоко вздохнул. Он чувствовал всю тяжесть этого момента, как глава компании, который нёс ответственность за каждое решение. — Отец, — начал твердо старший. — Я принял решение расторгнуть все контракты с компанией шейха Хусейна. Джихун молча сидел и сжимал пальцы в замок. — Объясни, — коротко бросил он. Хосок выпрямился в кресле, положив руки на подлокотники.  — Я больше не вижу смысла продолжать это сотрудничество. Всё и так уже ясно, — альфа сдерживал ярость. — Это именно они меняли запчасти на бракованные. Именно они пихали нам детали, которые развалятся после первого же полёта. И если так продолжится дальше, если мы и дальше будем закрывать глаза на их махинации, наша компания пойдёт ко дну. Он замолчал на секунду. Джихун кивнул, словно ждал продолжения.  — Я не позволю, — и Хосок продолжил, — чтобы то, что мы строили годами, разрушили какие-то авантюристы, прикрывающиеся именем шейха. Я не позволю, чтобы наш Skyplane стал посмешищем в авиационной индустрии. И я не позволю, чтобы они и дальше играли с нами в эти игры.  Джихун медленно поднял голову. В глазах была лишь гордость.  — Хосок, — сказал он тихо, — Чонгук. — Он перевёл взгляд с одного сына на другого. — Я не буду мешать вам. Не буду говорить, что вам делать. Вы уже не мальчики, которых нужно вести за руку. Вы взрослые альфы. И я верю, что вы вполне способны принимать правильные и мудрые решения сами за себя. Он помолчал, потом с легкой усмешкой добавил: — Моё дело — поддерживать вас. Даже если я с чем-то не согласен. Но здесь… — он кивнул Хосоку, — здесь я согласен полностью. Чонгук, до этого молча сидевший у окна и смотревший на закат, резко повернулся.  — Тогда, — встал со своего места и сделал шаг в центр кабинета, — нам нужно действовать немедленно. Он обвёл взглядом отца, брата и Намджуна. — Я предлагаю сегодня же поехать к шейху. Объяснить, что мы знаем о бракованных запчастях, о том, как они нас дурачили. И потребовать немедленного расторжения всех договоров. — чуть жестче добавил. — Пусть подписывает бумаги сегодня. Намджун, всё это время молча слушавший, кивнул: — Я подготовлю документы. К моменту нашего приезда у шейха на столе будет всё необходимое. Останется только поставить подпись. Джихун поднялся из-за стола, подошёл к окну. Секунду он смотрел на огни вечернего Дубая.  — Хорошо, — сказал он, не оборачиваясь. — Действуйте. Но будьте осторожны. Шейх Хусейн — не тот человек, который сдастся без боя. Если вы решитесь на этот шаг — назад дороги не будет. Чонгук усмехнулся.  — Назад нам и не нужно, отец. Только вперёд. Хосок положил руку на плечо брата.  — Тогда не будем терять время, — сказал он. — Намджун, готовь бумаги. Мы выезжаем через час.

☽☽☽

— Что случилось, Дауд? — Тахир поднял глаза на вошедшего на кухню бету, заметив его обеспокоенное выражение. — Альфы из семьи Чон приехали, — Дауд тяжело опустился на стул у барной стойки. — Должно быть, дело срочное, раз они явились в такой час. Шейх взбеленился после их звонка и буквально вылетел встречать их. — Чонгук... — имя сорвалось с губ омеги прежде, чем он успел подумать. По спине пробежал ледяной холод, а в голове мгновенно пронеслись самые страшные предположения. — Его среди них не было, — Дауд покачал головой и, подойдя ближе, обнял Тахира за плечи в успокаивающем жесте. — Скоро всё прояснится. Надеюсь. Тем временем шейх Хусейн вводил гостей в дом. Чоны рассредоточились по гостиной, занимая места. Хосок занял центральное место на самом большом диване, подчеркивая свое лидерство — справа от него расположился отец, слева Намджун. Чонгука действительно не было. Хусейн суетился, предлагая чай и сладости, но гости отказались.  — Не будем тратить время, — холодно произнес Хосок. Шейх сжал губы и занял место напротив, рядом с только что вернувшимся Мустафой. Тот едва успел похоронить отца — старик скончался за день до его запланированного возвращения в Дубай, из-за чего свадьбу с Тахиром вновь пришлось отложить. — Должно быть, дело крайне важное, раз ты потребовал немедленной встречи, — Хусейн провел рукой по бороде, стараясь сохранить спокойствие. — Это касается наших совместных проектов? Хосок резко выдохнул: — После сегодняшнего разговора, сомневаюсь, что у нас останутся какие-либо совместные дела. Хусейн напрягся, пальцы непроизвольно впились в подлокотники. Мустафа резко подался вперед, локти уперлись в колени, взгляд из-под нахмуренных бровей впился в Хосока. — Все знают, что нам подсовывают бракованные авиазапчасти, — холодно констатировал Хосок. — К чему ты ведешь, Чон Хосок? — резко перебил Мустафа. — Раньше такого не было. Пока мы не связались с вами, — Хосок сначала обратился к шейху, затем медленно перевел взгляд на Мустафу. В комнате повисло напряжение. Валид язвительно ухмыльнулся: — Неужели думаешь, мы по дороге меняем детали? Все прекрасно знают, кто это сделал. Кстати, как прошли похороны Муавия? — его голос стал сладким. — Говорят, его помощник Харун тоже не смог выбраться… Сгорел заживо. Какая потеря. — Ты что? Как-то не красиво приписывать живого человека к мертвым. Все резко обернулись. Чонгук стоял на пороге, и улыбался. Полный, холодной ярости взгляд, приковался к Мустафе, который, казалось, пытался прожечь его насквозь. — Харун как раз таки очень нам помог, ещё бы немного, боюсь, вам бы удалось чуть дольше вести нас за нос, благо, успели, — улыбка исчезала с лица Чонгука, и он встал за спинкой дивана, прямо за Хосоком, будто пытаясь показать, что всегда горой за брата. Чонгук сначала задумался о чём-то, потом, бросив осмысленный взгляд в сторону Мустафы, сказал: — Вот как вы всё продумали, — когда все непонимающе уставились на него, Чонгук продолжил, — мне казалось, что вы прямо на складе отгрузки меняете запчасти, а вы, оказывается, меняли их по пути на склад приёмки. — С чего ты решил, что это мы? — Мустафа зло посмотрел на Чонгука, когда у самого по телу пробежался холодок, а нога начала непроизвольно дёргаться. — Ты двумя минутами ранее дал понять это, когда сказал, что не меняли их по дороге на склад. Ты не только провалил задание, которое тебе дали, — на этих словах Чонгук перевел взгляд с Мустафы на шейха и продолжил, — но ещё и соврать эффектно не можешь. Мустафа резко рванулся вперед, кулаки уже сжались для удара, но железная хватка Хусейна остановила его, буквально вдавив обратно в кресло. Чонгук медленно выпрямился во весь рост.  — Харун не мёртв, с чего ты взял, что они оба умерли? — уже выступил Намджун. — Ты не мог знать, что он жив, потому что это была скрытая ото всех информация, а кроме тебя, что с Муавия был его помощник, никому не было известно. Харун нам всё рассказал в больнице, когда пришёл в себя. Он рассказал, как ты приходил к нему и предлагал сотрудничать. Потом, когда он отказался, ты его тоже отвёз на тот склад, где был Муавия, и издевался над ними. Они до последнего остались верны нам. А для своих целей вам стоило использовать других людей, вы не на тех напали изначально. Шейх понял, что сухими им уже из воды не выйти, завеса приоткрылась, а они прижаты к стенке, не смогут уже свернуть в другую сторону, чтобы снова все пути привели их к той тёмной дороге, полной жестокости, алчности и тщеславия. Но он не мог так просто дать им разрушить всё, к чему он так долго шёл, и неважно, сколько жертв он принёс, чтобы добиться этого. Им нельзя разрывать контракт, нельзя, чтобы люди узнали о всех его тёмных делах. Хусейн тогда не сразу вошёл в доверие к семье Чон, но сейчас понимал, насколько он ошибся, знал, что только это сотрудничество принесло ему больше славы и власти. Он обязан был защитить свою честь и не дать своей репутации шейха навредить. Надо было придумать что-то, и чем быстрее, тем лучше. — Мне нужны надежные партнеры, — все перевели взгляд на Хосока, когда тот заговорил. По его знаку, один альфа из его людей выложил на стол две увесистые папки и документ о расторжении договора. — На этом наше сотрудничество заканчивается. — Он положил на документы ручку. — Надеюсь вы знаете, где ставить подпись. Хусейн вскочил с места. Он был в ярости.  — Ты не можешь просто так разорвать контракт! — Почему я не могу? Это моя компания, я имею полное право распоряжаться её дальнейшей судьбой. Чон Джихун, как гордый за своих сыновей отец, сидел рядом и следил за развернувшейся картиной, не желая вмешиваться в решение Хосока. Старший сын всегда был ответственным человеком, который всегда достигал своих целей. Чонгук каждый день доказывал, что на него тоже можно положиться. Джихун знал, что они далеко пойдут. Когда Хусейн посмотрел на Джихуна, ожидая того, что он тоже вставит своё слово, чтобы как-то повлиять на сыновей и на всю эту ситуацию, альфа отрицательно покачал головой и подал голос: — Хусейн, я не собираюсь вмешиваться в дела ни одного из моих сыновей. Каким бы не было их решение — я его приму, — альфа посмотрел на Хосока, а тот кивнул отцу в знак благодарности. — Я на многое закрывал глаза, Джихун. Мне много, что не по нраву, но я умалчивал об этом, — альфа повысил голос, еле сдерживая рвущиеся эмоции наружу. — Я даже закрыл глаза на то, что твой сын с моим сыном… — Хусейн, не смей переходить на личности, это совсем не касается нашего сотрудничества, — Джихун, вскочив со своего места, перебил альфу и, подняв палец вверх, грозно посмотрел на него. — Ты должен был ещё тогда хоть как-то повлиять на эту ситуацию. Или тебе сотрудничество с нами было настолько важным, что ты решил собственным сыном пренебречь? — задал вопрос альфа, на который не последовало ответа. — Мы обсудим это потом. — Мы не будем ничего обсуждать, — в разговор альф вмешался Чонгук. — Я всё решил для себя. Тахир мой омега, мы выбрали друг друга, и это не обсуждается. Ну, а если вы против этого, то глядите в оба, — Чонгук посмотрел на Мустафу, что смотрел в ответ, внимательно слушая альфу и чувствуя, как руки непроизвольно сжимались в кулаки, а на губах Чонгука расползлась многозначительная улыбка. — Я останавливаться не собираюсь, пойду против всех и вся, но этот омега будет моим. — Как ты смеешь говорить о моём сыне при мне, в моём же доме? — практически рычал шейх, срываясь на крик. От сильных движений белая арафатка, что была накинута на его голову, чуть съехала, и альфа, сорвав её с себя, кинул куда-то в угол. — Не я это начал, а вы. Я ответил вам, что не собираюсь отказываться от того, кто стал для меня дороже всего на этом свете, — голос Чонгука звучал твёрдо и уверенно, он держал спокойствие и хладнокровие, что нельзя было сказать о шейхе. — Подпишите бумаги, пока дела не стали совсем плохи. И нет, это не угроза, а предупреждение. Шейх знал Чонгука, знал, что он просто так словами на ветер не бросался. Если он так сказал — значит, ожидать от него можно было всё что угодно. Они затеяли опасную игру изначально, но сейчас не было смысла говорить, что это просто игра. Это жизнь, в которой мог быть только один победитель — тот, кто не сдавался. Чонгук настроился серьёзно, а слово «сдаться» в его планы не входило. Мустафа подорвался со своего места, кулаки сжал, бросил угрозы в сторону Чонгука, но тот даже глазом не моргнул. Шейх остановил Мустафу и сказал племяннику успокоиться. Он принял условия Чонов и, взяв в руки ручку, черканул ею, поставив в самом нижнем углу бумаги свою подпись. Теперь их пути, как сотрудничавших компаний, официально разошлись, но никто не говорил, что на этом всё закончилось. Всё только начиналось. Хосок рассказал о том, что в тех двух папках находились все прошлые уголовные дела шейха, что половина из них не раскрыты, и он лично займётся тем, что в скором времени о них узнают все. Шейх не понимал, зачем ему это нужно, ведь он получил своё, чего ему ещё не хватало, или он так мстил ему за поставку неисправных деталей для их самолётов. Но ведь договор уже расторгнут, он должен считать, что уже отомстил. Тут явно был какой-то скрытый мотив, который в скором времени тоже раскроется. В этот душный вечер, после расторжения контракта между двумя компаниями, семья Чон во главе с Чон Джихуном покинула особняк шейха Абдаллы Хусейна. Как только их машины скрылись за воротами, а тяжелые двери захлопнулись, шейх приказал всем присутствующим исчезнуть с его глаз. Последний из его людей едва успел переступить порог, как Хусейн в ярости набросился на оставшегося Мустафу. Он схватил его за воротник, тряс так, что у того темнело в глазах, а в зрачках вспыхивал животный страх. — Что я тебе говорил? Я ведь предупреждал, что будет, если моя репутация пострадает. Как у тебя хватает наглости приходить в мой дом и стоять передо мной, сукин ты сын? Альфа с силой толкнул Мустафу, впился пальцами в его волосы. — Я не знал, что он выживет! Думал, они оба мертвы! — Значит, надо было вернуться и убедиться. А если понадобится — добить. И я ещё собирался доверить тебе, ничтожеству, своего сына! Губы шейха искривились в гримасе, взгляд скользнул сверху вниз с таким отвращением, будто перед ним не человек, а что-то грязное. — Я люблю Тахира. В тот же миг в Мустафу полетел стеклянный стакан, едва не задевая его. Он резко уклонился — хрусталь с треском разбился о стену, рассыпавшись тысячей острых осколков. — Пошел вон из моего дома! Шейх сорвался на крик, схватил со стола всё, что попадалось под руку, и швырял в племянника. — Исчезни с глаз моих! Пока не исправишь то, что натворил, даже не смей появляться! Мустафа быстро ретировался, а шейх, оставшись один, сжал кулаки. Злость требовала выхода, и он приказал привести сына, что уже который час прятался в своей комнате, словно чувствуя приближение бури. Едва Тахир появился перед разъяренным отцом, как альфа стремительно бросился к нему. Без слов, со всей силы ударил по лицу, что звонкая пощечина разнеслась по всему дому, будто эхом отражаясь от стен. Голова омеги резко отвернулась вбок, он судорожно ухватился за стену, пальцы впились в обои, лишь чудом удерживая равновесие. — За что, отец? — едва слышно выдохнул Тахир, поднимая на отца глаза, полные слез. — Как ты смеешь спрашивать? Как вообще смеешь поднимать на меня глаза? Опусти взгляд! Когда ты стал таким наглым? Что эта корейская шавка тебе наговорила? — Хусейн грубо схватил сына за локоть, резко развернув к себе. Его пальцы впились в кожу так, что Тахир невольно зашипел от боли. Отец повторял вопрос, но ответа не получал — это лишь разжигало его ярость. Мощный толчок, и омега упал на колени, выставляя ладони вперед. Нежная кожа содралась о паркет, но он успел смягчить падение. На мгновение Тахир зажмурился, горячие слезы падали на холодный пол. — Что вы с ним делали? Что ты ему показал, что он теперь не может жить без тебя? Что ты от меня скрываешь? — альфа вцепился в волосы на затылке сына, притянул к себе, заставляя встретиться взглядом. — Я спрашиваю — отвечай! — Что мне ответить? Что бы я ни сказал, вас это не устроит. Чего вы хотите от меня? —голос Тахира дрожал, он пытался вырваться, но лишь провоцировал отца. Хусейн резко отпустил его, и омега упал назад, ударившись головой о пол. — Почему я должен терпеть такое неуважение? Ты представляешь, как мне было стыдно перед всеми этими людьми? Готов был сквозь землю провалиться! И этот мерзавец смеет говорить о тебе в моем доме! Ты ответишь мне? — Убейте меня, — глухо произнес Тахир, не отрывая взгляда от потолка. Слезы медленно стекали к вискам. — Чтобы вам больше не было стыдно. Эти слова стали последней каплей. Хусейн с рыком схватил сына за волосы, поднял, игнорируя его стоны. Пощечины сыпались одна за другой. Они были сильнее и яростнее первой. От удара губа лопнула, на языке появился вкус крови. С каждым ударом внутри омеги что-то необратимо ломалось, будто грудь сдавливали колючей проволокой — и с новой силой шипы впивались в самое сердце. Хусейн внезапно разжал пальцы, отпуская сына. Тахир медленно осел на пол, едва успевая подставить дрожащие руки, чтобы не рухнуть совсем. Отец отступил на шаг и тяжело опустился на диван, холодным взглядом окинув результат своей ярости. — Посмотри на меня, — приказал он. Омега повиновался, с трудом поднимая опухшие от слез глаза. Шейх изучал его лицо — каждый след, оставленный собственной рукой, каждый кровоподтек, каждую царапину. Его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, но голос звучал почти спокойно: — Тахир… Омегу пробрала дрожь от этого ледяного шепота. — Клянусь, в следующий раз я не остановлюсь. Если до меня дойдет хоть еще один слух о вас — не спрашивай, за что. Я просто не посмотрю на то, что ты мой сын. Глазом не моргну, убью сразу. Ты знаешь, я не бросаю слов на ветер. — Последняя фраза звучала почти ласково, но стальная нотка в голосе оставляла кровь холодной. Отец встал, не удостоив сына даже взгляда, и ушел, оставив за собой тяжелую тишину. Едва шаги затихли в коридоре, Тэхён обрушился на пол, как подкошенный. Громкие, надрывные рыдания вырывались из груди — вся сдержанная боль, весь страх выплеснулись наружу. Он бил себя кулаком в грудь, прямо в сердце, словно пытаясь остановить эту глупую, предательскую мышцу, что продолжала биться, несмотря ни на что. Каждый удар отдавался новой волной боли, будто колючая проволока сжималась все туже, впиваясь глубже, а теплые капли крови стекали по груди, смешиваясь со слезами, просачиваясь в каждую свежую рану. Надежды рассыпались в прах. Удавка на шее затягивалась так, что каждый вдох давался с трудом. Он снова один в этом жестоком мире, как одинокая роза в пустыне, обреченная на гибель. Тахир шептал молитву, вверяя себя Всевышнему — Единственному, кто мог защитить его и того, кого он любил. Страшно осознавать, что родная кровь способна на такую жестокость. Отец не шутил — если пообещал убить — значит убьет. И даже глазом не моргнет. Тэхён, добравшись до своей комнаты, опустился у изножья кровати. Тихие слезы катились по его щекам, оставляя соленые дорожки на воспаленной коже. Грудь сжалась невидимыми тисками — ребра будто переплелись между собой, превратив каждый вдох в мучительное испытание. Он пытался взять себя в руки, но новая волна отчаяния накрыла с головой. Плечи вздрагивали, пальцы бессильно сжимали край одеяла. Внезапно дверь тихо открылась. Дауд осторожно вошел и сел рядом, не говоря ни слова. Его теплая ладонь легла на дрожащую спину омеги. — Все будет хорошо, — бета повторял это как мантру, поглаживая Тэхёна по спине. — Все наладится. Когда омега поднял заплаканное лицо, Дауд едва сдержал возглас ужаса. Без слов он вскочил и выбежал из комнаты, чтобы через несколько минут вернуться с аптечкой. Молча и с нежностью он обрабатывал разбитую губу, аккуратно касаясь ватным тампоном каждой ранки. Тэхён слабо улыбнулся.  — Больно, Дауд, — прошептал он, прижимая ладонь к груди. — Здесь… так больно. Глаза беты наполнились слезами. Чтобы скрыть их, он резко притянул Тэхёна к себе, чувствуя, как тот мелко дрожал в его объятиях. Омега цеплялся за него, как тонущий за соломинку, впитывая давно забытое ощущение безопасности и тепла. Отстранившись, Тэхён на мгновение задумался, затем вопросительно посмотрел на Дауда: — Твой телефон сейчас у тебя? Бета молча кивнул, протягивая устройство, не понимая его намерений. Пальцы Тэхёна дрожали, когда он набирал заученный номер. — Я не могу здесь уже находиться, это убивает меня с каждым днём, — Тахир вытер свои слёзы руками и взял телефон, который передал ему Дауд, набрал номер и положил к уху, дожидаясь ответа.

☽☽☽

Хосок и Джихун вошли в дом, направляясь прямиком в гостиную. Чонгук последовал за ними, уже зная — избежать этого разговора не удастся. Джихун плюхнулся в кресло, его лицо багровело от сдерживаемого гнева. Пальцы нервно барабанили по подлокотнику. — Я не понимаю, чего тебе не хватает, — сквозь зубы произнес он, наблюдая, как сын стоял у окна, отвернувшись. — Сколько раз я говорил тебе оставить этого омегу? Твои детские игры мне осточертели. — Игры? — Чонгук резко развернулся, глаза вспыхнули. — Какие игры, отец? Мне почти двадцать семь! Я взрослый альфа и прекрасно знаю, чего хочу. Я люблю его. — Чонгук, успокойся, — Хэвон осторожно положил руку на плечо сына, но тот вздрогнул от прикосновения. Чонгук готов был порвать стены, лишь бы доказать отцу, что это не каприз. Он изменился, и все видели это. Все, кроме Джихуна, который упрямо считал своего сына безответственным мальчишкой. — Ты хотел, чтобы я приехал в Дубай — я приехал. Велел заняться делами компании — я занялся. Просил измениться — я изменился, — голос Чонгука дрожал от ярости. — Но оставить Тахира? Этого я не сделаю. Знаешь почему? Потому что именно он сделал меня таким. Потому что я устал жить по твоим правилам! — Ты не понимаешь... — Я понимаю все, отец! В этот момент телефон в кармане завибрировал. Неизвестный номер. Чонгук резко поднес трубку к уху и грубо ответил: — Да?! — Чонгук... Один только шепот — и весь его гнев растворился в воздухе. Голос стал мягким: — Солнце, что случилось? — Мне так больно… Забери меня. Этих слов оказалось достаточно. Альфа схватил ключи от Уруса со стола, а мысли только об одном — добраться до него, защитить, спасти. Пусть весь мир горит огнем — лишь бы его солнце продолжало светить. — Ты куда?! — Джихун вскочил, когда сын бросился к выходу. — Спасать Тахира. — От кого?! Ты рехнулся! — Пусть. С ним я забываю, кто я есть. Он сводит меня с ума, — Чонгук бросил через плечо, уже стоя в дверях. — Если приведёшь его в этот дом — ты не получишь мое благословение! Хэвон застыл, словно пораженный током. Он шептал мужу одними губами: «Замолчи».  — Нам не нужно твое благословение. Нас благословил сам Всевышний.  Джихун упал в кресло, сжимая виски. Юнги молча поднес ему стакан воды. — Его уже завербовали, что ли? — бубнил старший Чон, тыча пальцем в сторону двери, когда она закрылась за младшим Чоном. Хосок кусал губу, сдерживая смех, если бы отец знал, как его сын еще и постился с тем самым омегой. А из соседней комнаты раздался плач Асада. Хэвон бросил мужу убийственный взгляд, оповещая его о том, что он «благополучно» разбудил ребенка.

☽☽☽

Дауд помог Тахиру перелезть через высокий забор их особняка. Он готов был на всё ради своего маленького принца — всегда был рядом, всегда поддерживал. И сейчас, крепко держа омегу за руку, бета убедился, что не зря рисковал. В узком тёмном переулке, заваленном плитами, омегу уже ждал Чонгук. Увидев Тахира, альфа резко вышел из машины и буквально втянул омегу в объятия. Тахир зарылся лицом в его плечо, сдерживая рыдания, но горячие слёзы текли сами, обжигая.  Чонгук почувствовал, как мир рушится, когда разглядел синяки и ссадины на лице любимого. Гнев закипал в крови, сжимая горло. Ему хотелось найти тех, кто посмел причинить боль его солнцу, и стереть их в порошок. Тахир дрожал, и Чонгук гладил его по спине, шепча: — Я здесь, всё хорошо… Но омега не мог успокоиться. Боль была слишком сильной. Чонгук усадил Тахира в машину, сам сел рядом. В расширенных глазах омеги читался животный страх, и это сводило альфу с ума. Как они посмели? Как вообще кто-то мог поднять на него руку? — Я устал быть сильным… — прошептал Тахир, и слёзы снова хлынули потоком. — Тебе не нужно быть сильным, — Чонгук взял его ледяные пальцы в свои, сжимая, пытаясь согреть. — Доверься мне. Я всё возьму на себя. Тахир шмыгнул носом и переплел пальцы с его пальцами. Лунный свет заливал салон, звёзды мерцали холодными огнями. Завтра снова будет жарко, но омега этого не почувствует. Ему было холодно. — Солнце, — низко прозвучало из уст альфы. — Я не стану говорить, что рядом со мной все будет хорошо, но клянусь, пока я жив, ни один ветер не коснется тебя без моего ведома. Я стану твоим мечом и щитом. Пусть весь мир ополчится — я сожгу его дотла, если хоть одна тень упадет на тебя. Он поцеловал Тахира в макушку, заглянул в его бездонные, как океан глаза.  — Я засею цветами шрамы твоего сердца и заставлю их ответить за каждую твою слезу. Тахир потупил взгляд. — Чонгук, каким бы он ни был он все еще мой отец. Альфа вздохнул. — Ты не готов уехать со мной, да? — А дедушка? Что с ним будет, если я уеду? Чонгук стиснул зубы. — Я не стану давить на тебя. Ты должен решить сам. — он завёл двигатель. Тахир молча кивнул. — Хочешь, отвезу тебя к нему? — Хочу. Чонгук давно забыл, какой он «настоящий». А может, настоящий он — только с Тахиром? Тот, кто готов сгорать в любви, как пустыня под солнцем. Тот, кто чувствует каждый взгляд, каждое прикосновение омеги, как удар стрелы в сердце. И каждый такой удар делал его сильнее. Машина остановилась у дома Ахмеда. Чонгук бережно помог Тахиру выйти, поддерживая его за локоть, и проводил до двери. Когда дверь открылась, перед ними предстал растерянный Ахмед. Его взгляд метнулся от заплаканного лица внука к альфе, стоявшему рядом. Не сказав ни слова, Чонгук развернулся и ушел, оставив их наедине. — Господи, что случилось? Что с твоим лицом, Тахир? — Ахмед дрожащими пальцами коснулся синяка на щеке внука. — Почему этот альфа был рядом с тобой? Это из-за него? — Он тут ни при чём, дедушка, — прошептал Тахир, опуская глаза. — Что происходит, Тахир? — Ахмед сам чуть ли не плакал. Он завел омегу в дом и посадил на диван, сел рядом. — Не пугай меня, пожалуйста. — Дедушка, это больно. Мне очень больно, — Тахир прикрыл своё лицо руками и начал плакать по новой. — Это Хусейн тебя избил? — Ахмед догадался, ведь давно понял, что между его внуком и Чонгуком что-то есть, хоть Тахир всеми силами старался скрыть это. — Всё из-за этого альфы? Тахир, почему? Я же говорил тебе, — дедушка положил свою руку на плечо омеги и несильно сжал её. Самому больно видеть состояние внука. — Запретный плод сладок. — С каких это пор любовь стала запретной, дедушка? Почему вы так говорите? Вы же всегда поддерживали меня, — у младшего омеги внутри словно что-то сломалось. — Тахир, я всегда буду на твоей стороне, но это неправильно, пойми меня. — Я люблю его, дедушка. Я умру без него. — Ты сейчас так говоришь, но это пройдёт, — Ахмед покачал головой и встал со своего места. — Я не хочу, чтобы вы так говорили. Вы не понимаете, насколько моё сердце разрывается, — Тахир встал следом за дедушкой и направился в сторону лестниц, дабы пойти в другую комнату. — Но и за Мустафу я не выйду замуж, — Ахмед сам не хотел этой свадьбы. — Я должен позвонить Хусейну, он не имел право так избить тебя. Я ему это не прощу, — очень больно смотреть на разбитого внука. — Не надо, дедушка, он сейчас не будет слушать вас. Дубай больше не казался теплым. Ледяной холод проник в самое сердце Тахира. Он знал, как отреагирует дедушка, и не ошибся. Ахмед с трудом сдерживал слезы. Он хотел защитить внука, но как поддерживать то, что считал грехом? Старик поклялся себе, что с первыми лучами солнца отправится к сыну и положит конец этому кошмару. И какой бы тёмной не была ночь, рассвет придёт, ведь за каждой тягостью всегда наступает облегчение.