Солнце с Востока

А в голове только одно имя, только эти красивые глаза, только этот родной голос.

И в моих мыслях нет никого, кроме него.

☽☽☽

Омега стремительно сбежал по лестнице, на ходу накидывая пиджак. Улица встретила его прохладным ветром, но он не замедлил шага. Короткий звук сигнализации раздался в тишине и машина разблокировалась. Багажник открылся и Наим бросил внутрь коробку, едва успев захлопнуть крышку, как перед ним возник Мустафа. Омега от неожиданности аж подпрыгнул. — Я приехал поговорить с тобой, — вкрадчиво прозвучали слова альфы.  — Мне некогда. Наим попытался обойти его, и уже потянулся к дверце, когда железная хватка намертво заблокировала путь. Пальцы Мустафы сомкнулись на его запястье. — Наим. — Мустафа понизил голос. — Поговори с Тахиром. Только ты сможешь до него достучаться. Наим лениво закатил глаза и скрестил руки на груди. Внутри у него уже закипала лава, что он годами учился усмирять. Получалось не всегда. — Не стану. — Резко выплюнул. — И не надейся. Я не позволю ему связываться с таким уродом, как ты. Мустафа прищурил глаза, а лицо начало краснеть. Он не ожидал, что омега вот так, резко откажет. Никто ведь не имел права ему отказывать.  — Следи за языком, омега. Ты забываешь, с кем говоришь. — Не то что? Ударишь? — Наим усмехнулся и сбросил его руку с дверцы. — Уходи, Мустафа. Или я позвоню в полицию. Ты знаешь, я не шучу. Альфа медленно ухмыльнулся, толкнув язык за щеку, и вышло это у него как-то интимно. Он будто вспомнил что-то из прошлого.   — Да, в этом ты специалист. Словно раскалённая лава, Наим клокотал внутри. Ещё немного — и он выплеснет в лицо этому самодовольному альфе всё, что думает о нем. Но Мустафе не стоило испытывать его терпение. Омега не боялся. Слишком многое ему довелось пережить — потерю отца, потом мужа, лучшего друга, а затем и долгие годы одиночества, в которых не осталось никого, кто мог бы прикрыть его спину. После смерти супруга ни один альфа даже не смел приблизиться к нему. На Востоке омеги славились своей преданностью. Наим был верен этому правилу до сих пор. Даже теперь, спустя годы, он хранил верность тому, кого больше не было. И уж точно не собирался нарушать её ради того, кто не стоил и мизинца его покойного мужа. — Знаешь, что я тебе скажу, Мустафа? — омега подался вперёд. Ему хотелось ударить альфу, но держался изо всех сил. Нельзя проявлять агрессию. Нужно доказать, что ему все равно. — Хорошие для хороших. А ты, что сделал для Тахира? Назови хотя бы одну причину, по которой он должен быть с тобой. На секунду стало тихо.  — Я люблю его.  Наим горько рассмеялся — Это не причина. Любить может каждый. Даже бродячий пёс любит того, кто бросит ему кость. Но что ты готов для него сделать? Отказаться от своей гордости? — Он покачал головой, и в глазах мелькнула жалость. — Ты не любишь его, Мустафа. Ты хочешь владеть им. А это разные вещи. — Рано или поздно он всё равно будет моим, — альфа презрительно усмехнулся и развернулся, направляясь к своей машине. — Не будь так уверен, — громко бросил Наим ему в спину. — Это выглядит смешно.  Не дожидаясь от него ответа, Наим сел в машину и сорвался с места. Мустафа стоял в клубах пыли и смотрел в след изчезающей машине.  Наима бесила эта самоуверенность Мустафы в том, что весь мир должен ему. Мустафа не умел доказывать свою любовь. Он унижал и бил. А потом называл это заботой. Наим не позволит, чтобы его младшенький достался такому чудовищу. Тахир — его свет и радость. Если этот брак состоится, если Тахир окажется в лапах Мустафы... Наим никогда себе не простит то, что не уберёг. Его Тахир не должен страдать. Он сделает всё, чтобы этого не случилось. Машина плавно останавливается у дома Ахмеда. Наим заглушил двигатель и вышел, он достал из багажника аккуратно упакованную коробку и щелчком сигнализации запер дверцы. Лёгкий ветерок гнал по пыльной улице клубы горячего воздуха, но Наим почти не замечал жары — его мысли были уже внутри. Он подошёл к двери и твердо постучал твёрдо.  Через мгновение дверь распахнулась, и перед ним возник Ахмед. Не говоря ни слова, он крепко обнял Наима. Хусейн, конечно, омегу не жаловал, но Ахмед всегда встречал Наима как сына.  — Дядя Ахмед, вы куда-то собираетесь? — заметил Наим, окидывая взглядом его уличную одежду.  Тот лишь отрицательно качнул головой, приглашая войти.  — Только вернулся, — пояснил он, снимая сандалии. — Ездил к Хусейну… хотел поговорить о внуке.  Голос его слегка задрожал — видно, разговор не задался. Хусейн даже слушать не стал, отрезал: Тахир будет делать только то, что он велит. А когда узнал, что сын сбежал к дедушке… гнев шейха вспыхнул сильнее. Но Ахмед твёрдо стоял на своём — внук останется у него, хоть тресни.  — А где Тахир? — Наим опустился на диван, ощущая прохладу стен.  — В своей комнате, наверху, — Ахмед поднялся, направляясь к кухне. — Может, сначала чаю?  — Ох, дядя… Чай в такую жару? — Наим рассмеялся и вторил ему, смягчая взгляд. — Спасибо, но я лучше к Тахиру поднимусь.  Ахмед лишь улыбнулся и кивнул, отпуская его. Наим поднялся наверх и зашёл в комнату Тахира. В полумраке омега лежал на кровати, укутавшись в одеяло, словно в защитном коконе. Наим медленно приблизился, и его пальцы зацепились за край ткани, осторожно стягивая её. Тахир ворочался и обернулся, взгляд его был затуманен сном, но в следующий миг уже загорелся от негодования — кто посмел потревожить его покой? Но, увидев Наима, гнев растаял. Уголки его губ поднялись, складываясь в ту самую квадратную улыбку, а пальцы потянулись к лицу, растирая следы сна. Он раскинул руки в стороны, и Наим обнял омегу.  — Как ты поживаешь? — голос младшего был хриплый от сна, слова слегка слипались. — Неплохо. Сам как? — Хвала Всевышнему, сегодня намного лучше. Он улыбнулся шире, будто старался вложить в эти слова всю лёгкость, на какую способен, но где-то глубоко внутри была пустота, ноющая, как незаживающая рана. — Я приехал, чтобы отдать тебе кое-что. — Да? — Да, оно внизу. — Наим кинул короткий кивок, пальцы сомкнулись вокруг запястья Тахира. — Пошли. Омеги спустились вниз. Наим опустился на ковёр в гостиной, подтягивает к себе коробку, снял крышку. Тахир остался на диване, но наклонился вперёд, любопытство зажгло искру в его глазах, когда он заглянул внутрь. — Через два дня тебе исполнится двадцать три… Думаю, время пришло, — Наим посмотрел на Тахира, в его глазах была легкая грусть. — Что это? — Вещи твоего папы. Я хранил их все эти годы. Тахир застыл, его руки слегка дрожали, когда он взял коробку. — Папины вещи… — прошептал он, и рука погрузилась внутрь. Среди пожелтевших фотографий и старых безделушек он нашёл нежно-голубой, тонкий шарф.  — Йерим обожал этот шарф, — Наим улыбнулся, в мыслях стояли далекие воспоминания. — Он говорил, что этот цвет — как отражение его глаз. Тахир сжал ткань в ладонях, и вдруг перед глазами встало лицо Чонгука, протягивающий ему такой же шарф, с улыбкой и теми же словами. В душе стало тепло.  Он прижал шарф к груди, закрыл глаза — и вот он снова маленький, закутанный в папины объятия, в его запахе жасмина. Папины пальцы в его волосах. Его улыбка. Его глаза. Его голос.  Но когда он открыл глаза папы не было. Теперь у него есть его вещи. И он может возвращаться в прошлое. Хотя бы в воспоминаниях видеть папу. — Спасибо, Наим… — Тахир смахнул слёзы и прижался к другу, уткнувшись лицом в его плечо. Знакомое, как папино тепло Наима, обволакивало его, и расставаться с этим ощущением ему не хотелось вовсе. Ахмед застыл в дверях гостиной, и на его губах расцвела улыбка при виде обнявшихся омег. Сердце старика согрелось — как же хорошо, что Наим всегда рядом с его внуком. — Ну что, распустили нюни? — проворчал Ахмед, покачивая головой, но в глазах его была нежность. — Пошли, пока еда не остыла. Омеги переглянулись, и засмеялись, и, следуя за стариком, они начали наперебой гадать, какими же восточными сладостями и едой он на этот раз их удивит.

☽☽☽

Khalid — Better.

Сегодня, вернувшись с работы раньше обычного, Сокджин принял душ, доделал кое-какие дела и наконец заварил себе облепиховый чай — тот самый, который обожал. Глоток горячего и терпкого напитка обжег губы, и он прикрыл глаза, наслаждаясь его ароматом. К вечеру стало прохладнее, и эта свежесть вдохнула в него новые силы — в отличие от дневного зноя, который словно высасывал всю энергию.  Сокджин наконец разобрал кипу бумаг, днями пылившихся на столе. Теперь он мог выдохнуть с облегчением — больше не придётся морщиться при виде этого беспорядка. Взяв чашку, он прошёл в гостиную и опустился на диван, сделал ещё один глоток. Взгляд сам собой скользнул к игрушечному верблюду, брошенному на кресло напротив.  Сокджин улыбнулся, вспоминая, как Соджун, с глазами, полными надежды, умолял Намджуна выиграть эту игрушку в парке аттракционов. Изначально туда собирались только Намджун с малышом, но потом позвали и его. Весь день альфа не расставался с плюшевым верблюдом, а потом всё равно забыл его здесь.  А ещё перед глазами встал другой момент — как они с Намджуном забирали Соджуна из садика. Воспитатели встретили его недобрыми взглядами, будто оценивая, достоин ли он. Ким поставил наполовину опустевший стакан на стол и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Где-то в глубине души тлело желание, чтобы сын был рядом. Но он знал: пока они не вернутся в Корею, это невозможно. С каждым днём ожидание давило сильнее, терпение истощалось, а тоска становилась невыносимее.  Намджун будто не замечал его надежд. Не подавал вида, не спрашивал, избегал разговоров о прошлом. Погружённый в тяжёлые думы, Джин не сразу услышал звонок телефона. Лишь когда настойчивый гул прорвался сквозь пелену раздумий, он вздрогнул, резко выпрямился и схватил аппарат. На экране высветилось имя, которое не выходило из головы с самого приезда в этот знойный, чужой город.  — Джин, у меня проблема, — голос альфы звучал напряжённо. — Думал, успею забрать Соджуна из сада, но работа сегодня… Всё навалилось разом. Не мог бы ты его забрать? Я заеду, как только освобожусь. — Да, конечно, о чем речь? Он же и мой сын. Не спеши, все в порядке, — мягко ответил омега, и альфа почувствовал, как тревога отпускает его.  — Да, ты прав. Спасибо, Джин. Он выключил телефон, и по спине пробежал холодок. Пальцы непроизвольно сжались, будто отгоня навязчивые мысли, ползущие под кожу. Намджун разрешил ему забрать сына из садика сегодня. Сделал это нарочно? Или просто так сложилось? Джин не знал.  Намджун старался. Каждый день, каждый жест — попытка вернуть то доверие, что рассыпалось три года назад. Если бы не Соджун… Джин вряд ли вообще взглянул бы в его сторону. Но сын связывал их, делая омегу уязвимым. Достаточно одного неверного шага — и Намджун снова окажется рядом.  Джин накинул пиджак нежно-розового цвета и вышел, спускаясь в подземную парковку. Воздух здесь был прохладным, пропитанным запахом бензина и бетона. Между рядами машин, мимо номерных столбов, он легко шагал. Взгляд скользнул по блестящим кузовам — и вот его белый Мерседес, будто ждал его.  Он разблокировал дверцы, сел за руль, и уже через мгновение его поглотил поток оживленной трассы, где огни фар смешивались с последними лучами солнца. До детского сада Сокджин добрался быстро. Едва машина остановилась у ворот, как Соджун, заметивший папу, стремглав бросился к нему навстречу. Его тонкая джинсовая куртка едва держалась на плечах, пока он бежал, размахивая руками.  — Пап, ты за мной приехал? — в его голосе звенела радость, а крепкие объятия маленького альфы почти сбили Джина с ног. — А где отец?  — Отец задерживается на работе, так что сегодня только я. Ты не против? — омега мягко погладил сына по голове, заглядывая в его сияющие глаза.  Соджун тут же помотал головой и вцепился в шею папы так крепко, будто боялся, что тот исчезнет, если ослабит хватку. Джин ответил на объятия, но краем глаза заметил недовольные взгляды воспитателей. Они уже шептались у входа, запоминая каждую деталь, чтобы потом судачить о том, как «папаша бросивший сына вдруг решил вернуться в семью».  У машины Джин внезапно осознал проблему: детского кресла нет. Он замер, растерянно глядя на сына, а тот в ответ поднял на него большие наивные глаза, не понимая, почему они остановились.   — У меня нет для тебя кресла, — развёл руками Джин.  — А зачем оно мне? Я уже большой! — Соджун надул щёки, и его возмущённый тон звучал так убедительно, будто ему не четыре года, а все сорок. Омега сжал кулак, вздохнул и, в конце концов, согласился с сыном. Но всё же мягко объяснил, что кресло нужно для его же безопасности. Вдруг его осенило — ведь есть же такси! — и он быстро набрал номер.  Через полчаса такси остановилась у дома Джина. Первым вышел таксист — мужчина в годах, альфа с добрыми глазами. За время дороги Соджун успел крепко уснуть, и, как ни тряс его Джин, мальчик даже не шелохнулся. Таксист, улыбаясь, взял маленького альфу на руки и отнёс его до самой квартиры, а потом — прямо в гостиную, бережно укладывая на диван. Поклонившись на прощание, он ушёл.  Омега осторожно снял с сына обувь, стянул куртку, укрыл его тонким одеялом и, прикоснувшись губами ко лбу, тихо направился на кухню готовить ужин.  К девяти всё было готово: стол был накрыт, аромат еды разливались по комнате. Но Соджун и не думал просыпаться. Джин будил его снова и снова, но мальчик лишь повернулся на другой бок, уткнувшись носом в подушку. Омега невольно улыбнулся — точь-в-точь Намджун. Тот тоже ненавидел, когда его тревожили во сне, и однажды Джин, доведённый до отчаяния, плеснул в него водой. Реакция была мгновенной: альфа схватил его в охапку и отомстил — защекотал до слёз. А Джин, терпеть не могущий щекотку, потом дулся и хмурился, в то время как Намджун лишь смеялся.  В конце концов, омеге удалось поднять сына и усадить за стол. За ужином Соджун, разморившийся после сна, спросил:  — Пап, а отец скоро приедет?  Джин погладил его по голове.  — Очень скоро.  Но потом всё же решил позвонить.  Долгие гудки, тишина… Уже казалось, что трубку никто не возьмёт, как вдруг — шорох, лёгкий вздох, и наконец тихое:  — Алло? Соджун сразу оживился, услышав голос отца.  — Отец, я скучаю! Ты уже едешь?  — Скоро, малыш, — ответил Намджун, и голос потеплел. — Я тоже скучаю. Джин наблюдал и понимал — их сын привязан к Намджуну всем сердцем. Любит его. Каждый вечер ждёт у двери, затаив дыхание, пока не услышит шаги отца. От этого в груди сжалось что-то тяжёлое, но изменить ничего нельзя. Оставалось лишь притворяться, будто всё в порядке, пока ребёнок рядом. Но что делать с раной, что не заживала? С памятью об упущенных годах? Он винил себя — только себя. Намджун был лишь причиной произошедшего.  После ужина Джин убрал со стола, помыл тарелки под тихий лепет Соджуна, оставшегося сидеть за столом в ожидании. Но вот раздался звук ключа в замке — и мальчик сорвался с места, быстро бросаясь к двери.  Намджун поймал его на лету, прижал к себе, поцеловал в нос и прошептал:   — Хорошо себя вёл?  Краем глаза он искал взгляд Джина. Тот стоял в дверном проёме, опершись о косяк, и лишь слабо улыбнулся, когда Соджун, не раздумывая, мотнул головой и вцепился в отца ещё крепче.  — Тогда поехали домой? — Намджун обратился к сыну, но мальчик тут же обернулся к Джину, словно ждал разрешения.  — Ты не голоден? — тихо спросил омега, теребя в пальцах салфетку. — Может, поешь?  — Спасибо, но я едва на ногах стою, — Намджун устало усмехнулся. — И за Соджуна спасибо.  — Не стоит. Он ведь и мой сын. Хотя права на него… — Джин сделал паузу, горечь прокрадывалась в его улыбку, — есть только у тебя.  Альфа напрягся, бросая быстрый взгляд на ребёнка. Он был слишком умным для своих лет. И слишком внимательным.  — Не сейчас.  — Как скажешь. — Джин пожал плечами. — Хотя для тебя это «сейчас» так и не наступит. Разве ты получишь желаемое, если даже разговаривать об этом не хочешь? Соджун перевёл взгляд с одного родителя на другого, но так и не понял, о чём идёт речь. Что-то тёмное и невысказанное витало между ними — каждый раз, когда они встречались, в их глазах читалась безмолвная трагедия.  Трагедия — Намджун потерял Джина.  — Любовь можно показать не только словами, но и поступками. В моём случае — так и будет. Я добьюсь желаемого, и для этого не нужны пустые обещания, — сказал Намджун, и Джин не отрывал от него взгляда, чувствуя эту тяжесть в воздухе.  А ведь он и правда был готов на всё, лишь бы снова почувствовать его тепло.  — Соберёшь его вещи? — голос Намджуна звучал устало, с привкусом жалости, и он сонно провёл рукой по лицу.  Омега молча кивнул и ушёл в спальню, а Намджун опустился на диван, откидывается на спинку, борясь с дрёмой. В полумраке гостиной он заметил, как Соджун поднял с пола своего плюшевого верблюда. На этот раз мальчик крепко сжал игрушку, словно давая нерушимую клятву больше никогда не бросать её. Джин вернулся с маленьким рюкзаком и курточкой в руках, передал их Намджуну, затем крепко обнял сына. В глазах маленького альфы уже блестели слёзы, готовые пролиться в любой момент.  — Отец… а папа с нами не поедет? — Соджун поднял взгляд снизу вверх, и в голосе дрожал немой вопрос. Альфа растерянно перевёл взгляд на омегу, облизывая пересохшие губы. Его глаза искали в глубине чужих хоть намёк на ответ, который он сам боялся озвучить. В душе он уже готов был схватить Джина в охапку и увезти с собой, но были сомнения: а захочет ли омега?  — Мой маленький, — мягко начал Джин, бросая быстрый взгляд на Намджуна, — папе завтра рано на работу, и мне будет проще собраться у себя. — Он выдавил лёгкую улыбку, стараясь звучать убедительно. — Вряд ли у твоего отца в шкафу найдётся одежда по моему вкусу.  Омега снова обнял Соджуна, наклонился к его уху и прошептал обещание забрать его из садика в другой раз.  — Но я хочу спать с тобой сегодня, — упрямо настаивал мальчик, и голос дрожал.  — Соджун, хватит, папе нужно отдохнуть, завтра нам обоим на работу, — голос Намджуна зазвучал твёрдо, но без злости, и маленький альфа тут же смолк, лишь дрожащие ресницы выдавали слёзы, готовые хлынуть.  Сокджин прикусил губу, глядя на сына, и чувствовал, как в горле комом подступало что-то тёплое и горькое. Он сделал небрежный взмах рукой, и Соджун, опустив голову, покорно вышел в коридор, прижимая к груди верблюда.  — Я бы оставил его у тебя, если бы завтра было кому присмотреть, — Намджун задержался на пороге, голос был его тише, чем обычно. — Не хочу тебя обременять. Ты и так в последнее время много работаешь. Спокойной ночи.  Джин кивнул и безжизненно улыбнулся, потом закрыл за ними дверь, и тогда сполз вниз, будто у него внезапно подкосились ноги. Холод кафеля проникал сквозь тонкую ткань пижамы, но он этого не замечал. Ладонь сильно прижалась ко рту, но сдержать рыдания не получалось — они рвались наружу беззвучными спазмами. Сердце колотилось, как пойманная птица, билось о рёбра в отчаянной попытке вырваться.  А что, если они ещё не ушли? Что, если Намджун слышит?  Но сил скрывать боль уже не было.

☽☽☽

— И что это ты устроил? — Намджун придерживая дрожащие пальцы, застёгивал ремни детского кресла. Соджун всхлипывал, не переставая, его голосок дрожал, зовя папу снова и снова.  — Я хочу папу… — слова рвались сквозь рыдания, маленькие кулачки тёрли покрасневший носик, размазывая слёзы и сопли по щекам. — Почему папа не едет с нами? Он нас не любит?  — Он любит тебя больше всего на свете, Соджун, — Намджун глухо ответил, утопая в кресле водителя.  — А тебя?  — Не знаю… Намджун не подумал о последствиях, прежде чем ответить. И этого хватило, чтобы альфа зашёлся в новом приступе плача, уже не просто капризного, а отчаянного, разрывающего грудь. Намджун попытался успокоить, но каждое его прикосновение лишь разжигало истерику.  Старший стиснул зубы. Почему сегодня? Почему именно сейчас, когда всё и так разваливается на части, Соджун вдруг начал чувствовать эту трещину между ними? Будто детское сердце увидело то, что они так тщательно скрывали.

☽☽☽

Джин с трудом успокоил дрожь в руках, поднялся с пола и побрёл в ванную. Ледяная вода омыла его заплаканное лицо, смывая следы слёз, но не боль. Он вглядывался в зеркало — отражение отвечало ему горькой усмешкой. Самый слабый. Каждый раз он клялся стать крепче. И каждый раз рассыпался в прах, едва встретив взгляд сына. Сколько ещё сможет носить эту маску? Столько, сколько потребуется… Телефонный звонок прорезал тишину спальни. Джин почти не глядя поднёс трубку к уху.  — Собери необходимые вещи, пожалуйста, и поехали с нами. Голос Намджуна.  — Намджун…  — Он не перестаёт плакать, Джин. Зовёт тебя. Не знаю, что могло в нем измениться за время, что вы провели вместе, но я не могу его успокоить.  — Сейчас.  Звонок сбросили. Джин схватил сумку, сметая в неё вещи в слепой спешке, будто от этого зависела чья-то жизнь. От этого зависела жизнь его малыша. 

☽☽☽

Как и предсказывал, омега не заставил себя ждать — ровно через десять минут он вышел из дома и быстрым шагом направился к машине Намджунa. Распахнув переднюю дверь с пассажирской стороны, он швырнул сумку на сиденье, захлопнул её и устроился сзади, рядом с сыном. Соджун, моментально успокоившийся, как только увидел папу, одарил его сияющей улыбкой. Джин ласково взъерошил волосы мальчика, прошептав, что он всегда будет рядом и плакать из-за этого не стоит.  — Пап, ты больше не уйдёшь? Обещаешь, что будешь жить с нами? — дрожащим голоском спросил альфа.  Омега в ответ кивнул, и счастливый Соджун тут же потянулся к нему, обвивая маленькими ручками его шею.  Дорога домой заняла совсем немного — глубокая ночь опустела, улицы были безлюдны, и лишь редкие светофоры заставляли их ненадолго остановиться. Намджун свернул во двор, заглушил двигатель. Первым выпрыгнул Джин, подхватив сумки, пока Намджун возился с ремнями успевшего задремать Соджуна. Взяв сына на руки, он направился к двери, а омега последовал за ним.  — Джин, открой, пожалуйста, — тихо попросил Намджун, — ключи в сумке.  Омега быстро нашел их, и уже через мгновение они переступили порог.  Как только оказались внутри, Соджун тут же оживился, глаза его снова заблестели.  — Вот наглец! — Намджун фальшиво возмутился. — Заставил таскать себя до самой двери, а теперь просыпается?  Джин фыркнул в кулак, не в силах сдержать улыбку. Намджун тоже рассмеялся, но тут же замер, наблюдая, как омега медленно оглядывает незнакомый дом, изучая каждый предмет и деталь, будто пытаясь запомнить это место навсегда. — Этот дом выбрал папа, как только мы переехали сюда. До этого мы с Соджуном жили в доме поменьше, — пояснил Намджун, и в его глазах зародился тёплый отсвет воспоминаний. — Папа решил, что в старом доме нам втроём будет тесно.  — Понятно, — Джин ответил лёгкой улыбкой, чуть дрогнувшей на губах. — Очень красиво. А где сейчас пап… — омега по привычке начал говорить, но вдруг спохватился и тут же поправился, — дядя Сунхи?  — Он в другом городе, гостит у друга. Должен вернуться послезавтра, — Намджун сделал вид, что не заметил оговорки, и его голос прозвучал ровно.  Он подхватил сумку Джина с пола и жестом пригласил следовать за собой. Вскоре они оказались в его спальне на втором этаже, с широкой кроватью у самого балкона. Тёмные, благородные тона комнаты словно подчёркивали характер хозяина: сдержанный, но полный скрытой силы.  — Поспишь здесь с Соджуном. Я постелю себе в гостевой комнате внизу, — Намджун поставит сумку на пол и уже собрался выйти, когда дверь распахнулась.  Соджун ворвался в комнату, схватил папу за руку и потянул за собой, глаза горели нетерпением.  — Папа, пойдём! Я тоже хочу показать свою комнату! — мальчик выглядел так, будто готов вести их хоть на край света.  Джин не смог сдержать улыбки, замечая, как сын копирует манеры Намджуна. Сам альфа лишь покачал головой, но в его взгляде читалось скрытое одобрение. Соджун лежал посреди широкой отцовской кровати, укутанный в пижаму с яркими рисунками Супермена. Он мечтал стать таким же сильным, когда вырастет, чтобы защищать всех омег от злых альф. Джин, переодевшись в мягкую домашнюю одежду, подсел к сыну, нежно поцеловал его в лоб и прошептал, как сильно его любит.  — Папа, а где отец? Он не будет спать с нами? — спросил мальчик, глаза были полны детской надежды.  — Соджун, он очень хотел, но подумал, что нам будет тесно, — осторожно ответил Джин, подбирая слова, чтобы не ранить хрупкое сердце сына.  — Но я хочу, чтобы он тоже спал с нами! — голос альфы дрожал, маленькие пальцы вцеплялись в подол футболки папы. — Позови его…  — Соджун… — омега не успел договорить, как мальчик залился слезами, упрямо отказываясь засыпать без второго родителя.  Шум привлек Намджуна. Он вошёл, хмурясь, и сделал сыну замечание за капризы. Но строгость только усугубила ситуацию — Соджун рыдал ещё громче. Тогда альфа вздохнув, сел на край кровати и притянул малыша к себе, ласково проводя рукой по его волосам.  — Поспи с нами, — неожиданно проговорил Джин, и Намджун насторожился, чуя в его тоне скрытый смысл. — Ложись рядом и пусть он успокоится. Он ещё слишком мал, чтобы понимать. Сегодня ему важнее наше присутствие, чем принципы.  — Ладно, — после паузы согласился Намджун. — Не переживай, как только уснёт — уйду. — Я и не переживаю. Уйдёшь, если не уснёшь раньше него, — загадочно ответил Джин, откидываясь на подушку. Намджун лёг рядом, и Соджун тут же успокоился, даже улыбнулся, будто чувствуя свою маленькую победу. Альфа с нежностью назвал его манипулятором, легонько ущипнул за нос, шутливо ворча. Джин улыбнулся в ответ и притянул сына ближе, а тот прижался к нему сильнее, жадно впитывая тепло, которого ему так не хватало все эти долгие дни.  Первыми заснули Джин и Соджун. Намджун же остался лежать на своём краю кровати, уставившись в потолок, боясь пошевелиться — ведь сын уже устроился ногами ему в бок, а головой уткнулся в плечо омеги, свернувшись калачиком. Альфа осторожно повернулся к ним и замер, наблюдая, как они спят: ровное дыхание, спокойные лица. Этот омега… Тот самый, в кого он когда-то влюбился, и даже сейчас не был уверен, сможет ли разлюбить. Тот, кто подарил ему сына. Тот, кто, несмотря на все ошибки Намджуна, всё ещё был здесь.  Альфа медленно приподнялся, аккуратно переложил Соджуна на подушку, чтобы Джину было удобнее, поправил одеяло. Затем его взгляд скользнул к омеге, и он, будто не в силах удержаться, отвёл прядь его волос за ухо. Джин чуть улыбнулся во сне. Может, ему снилось что-то хорошее или он чувствовал альфу рядом?  Хорошие сны — они как мираж в пустыне: так же прекрасны, так же обманчивы. И самый большой их недостаток в том, что они заканчиваются. А реальность… она редко бывает такой же доброй.

☽☽☽

Arilena Ara — Nentori.

Посреди широкой кровати, утопающей в белоснежных простынях и россыпи шелковых подушек, лежал огромный букет алых роз. Их густой, сладкий аромат уже успел наполнить всю комнату, смешавшись с легким запахом духов. На самом краю, едва не касаясь лепестков, сидел омега и в который раз перечитывал записку, прижав тонкую бумагу к груди. Чернильные строки говорили о любви, о нетерпении встречи, и с каждым прочитанным словом его сердце билось чуть быстрее.  Телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Джалил понял кто звонит еще до того, как поднес смартфон к уху, и в его голосе сразу же появились теплые нотки.  — Ты получил мой подарок? — прозвучал низкий, бархатистый голос.  Джалил улыбнулся, бросая взгляд на алые лепестки.  — Они прекрасны.  — Но ты — прекраснее. Я так по тебе скучал… Хочу увидеться сейчас же. Выйдешь? — Исмаил говорил мягко, но в его тоне чувствовалось нетерпение.  — Прямо сейчас? — Джалил заколебался. — Я не уверен… Мустафа, кажется, дома.  — Разве ты когда-нибудь его слушался? — альфа рассмеялся, и в смехе слышался вызов. — Пройдешь незамеченным, я знаю. Он ничего не узнает… а я — тем более не расскажу. — Хорошо, скажу, что иду к друзьям, — омега улыбнулся и услышал приглушённый смех альфы.  — Через час жду у центрального фонтана. Я тебя заберу, — голос Исмаила прозвучал тёпло, прежде чем связь оборвалась. Джалил тут же вскочил, торопясь привести себя в порядок.  Ровно в назначенное время машина альфы остановилась у фонтана, украшенного восточными узорами. Джалил уже ждал, опередив его на несколько минут. Исмаил не мог сдержать улыбку, когда заметил омегу — тот светился, будто впитал в себя всё солнце пустыни.  — Ты прекрасен, — альфа произнёс мягко, и румянец тут же залил щёки Джалила.  — Куда едем? — омега отвёл взгляд, стараясь не поддаваться смущению от слов Сари.  — Хочу, чтобы сегодня были только мы двое. Никаких посторонних, никакой суеты. Просто ты, я и тишина, — мягко прозвучал шепот Исмаила.  — Разве такое возможно? — Джалил рассмеялся и скользнул в салон, пока Исмаил придерживал дверь.  — Можем поехать ко мне. Закажем что-нибудь, посмотрим фильм… или просто будем наслаждаться тем, что рядом. Обычно, но приятно, — альфа устроился за рулём, бросая на него тёплый взгляд. — Если ты не против.  — Я только за! Но фильм выбираю я, — омега оживился, а глаза его сверкали.  — Конечно, — Исмаил наклонился, и его губы коснулись шеи Джалила чуть ниже скулы. Пальцы скользнули по тому же месту, оставляя за собой жар.  Джалил вздрогнул от неожиданности, но, опустив ресницы, улыбнулся, чувствуя, как по щекам разливается пламя. До дома они добирались почти в тишине, прерываемой лишь редкими фразами альфы. Под конец Джалил даже включил музыку на полную громкость, оживился и начал подпевать. Исмаил смеялся, пытаясь перекрыть звук, и сказал, что у омеги прекрасный голос — он готов слушать его вечность. А потом добавил, что хотел бы, чтобы из уст Джалила звучало только его имя.  Дом Исмаила был просторным, двухэтажным, хоть и меньше владений Валид, но Джалилу здесь понравилось. Альфа уже показал ему почти все комнаты и двор, пообещав завершить экскурсию после ужина. В огромном зале с кинозалом, где экран занимал целую стену, Исмаил проткнул кусок арбуза шпажкой и протянул Джалилу. Тот впился зубами в сочную мякоть, закрыл глаза, наслаждаясь сладостью.  — Хочешь ещё что-нибудь посмотреть? — спросил Исмаил, когда первый фильм закончился.  — Нет, — Джалил откинулся на спинку дивана, взгляд его горел азартом. — Хочу смотреть на тебя. Это куда интереснее.  Альфа улыбнулся такой дерзости и слегка наклонился вперёд, приближаясь к лицу омеги. Джалил инстинктивно отстранился, вжимаясь в мягкую обивку.  — А знаешь, что ещё интереснее? — голос Исмаила стал тише. Омега заторможенно покачал головой, не отрывая взгляда. — Пробовать тебя на вкус. Позволишь?  Близость альфы перехватило дыхание.  — А вдруг… тебе не понравится? — Джалил понимал, что это риск, что потом он, возможно, пожалеет. Но разве с этим альфой он может ошибиться? Он обещал защитить. И то, что кажется неправильным, рядом с ним вдруг становилось единственно верным.  — Не узнаю, пока не попробую. Но сомневаюсь, что мне не понравится. Даже так ты мне очень нравишься.  Говорил так искренне, что Джалил поверил. И доверил. Себя — ему. Младший подался вперёд, одной рукой бережно обхватил шею альфы, а другую приложил к его щеке. Его губы едва коснулись губ Исмаила. Омега тут же отстранился, нервно облизывая губы, на которых остался сладкий привкус арбуза.  Исмаил замер на мгновение, кончики пальцев медленно скользнули по его собственным губам. Затем он усмехнулся, переводя взгляд на Джалила, который съёжился рядом, не решаясь поднять глаза.  — Я даже не успел насладиться, — глухо произнёс альфа, пальцами приподнимая подбородок омеги и разворачивая его лицо к себе. В следующий миг его губы жадно прижались к губам Джалила.  Тот мгновенно откликнулся, позволяя альфе сминать, кусать, исследовать его губы, полностью отдаваясь во власть этого поцелуя. Исмаил потянул его за руку, усаживая к себе на колени. Его ладони легли на бёдра омеги, в то время как руки Джалила вцепились в его плечи. Они не размыкали объятий ни на секунду, тела вспыхивали от нарастающего возбуждения, будто охваченные быстрым пламенем.  Сари запустил пальцы под идеально отглаженную серую рубашку Джалила, впиваясь в кожу его спины, оставляя на ней краснеющие полосы, которые тут же исчезли. Омега запрокинул голову, подставляя шею, и Исмаил приник к ней губами, с лёгким посасыванием, оставляя багровые метки, грозящие выведать его тайну всем.  Но сейчас всё это было неважно. Важны были только он, его прикосновения, его поцелуи, разлитые по губам и шее, его любовь, из-за которой хотелось потерять голову. Всё остальное могло подождать. — Хочу тебя больше всего на свете, — шепот альфы растекся жгучим мёдом по сознанию омеги, заставляя его тело трепетать в предвкушении.  — Хочу попробовать тебя там… — Исмаил томно опустил взгляд вниз, к месту, где их тела едва не соприкоснулись. Джалил залился румянцем и спрятал лицо в шее альфы, пока его пальцы чертили огненные узоры по его спине. — Прямо здесь. На этом диване.  — Тогда возьми, — отстранился омега, на мгновение приникая губами к губам Исмаила, а затем торопливо распустил пуговицы его рубашки.  Так и случилось — в полумраке зала, на широком диване, Джалил отдался ему без остатка. Сегодня из его губ вырывалось лишь имя альфы, как тот и желал. Исмаил пробовал его на вкус и брал то, что принадлежало ему по праву. Две души, разлученные запретами, слились воедино, и теперь Джалила не пугала возможность разоблачения. Он был под защитой того, кто признал в нем своего омегу.  — Ты отдал мне свою невинность, — Исмаил притянул омегу ближе. — Теперь ты мой. Навсегда.  — Я не против, — губы Джалила растянулись в улыбке, его рука плотнее обвила торс альфы. — Всегда мечтал принадлежать только тебе… и чтобы ты был только моим. — Он приподнялся, и его темные глаза встретились со взглядом Исмаила. — А ты… станешь моим так же, как я твой?  — Я уже твой. И не позволяй никому забрать меня у себя.  Джалил снова приник к его груди, уносясь в мысли. Эти слова были вызовом, а не просто обещанием. И он принял его.

☽☽☽

Тир — место, где Мустафа растворялся в себе, где существовали только мишень и пули. Каждый день он спускался в подвал их особняка, в свой личный ад, где свинец и порох вытягивал из него яд. Альфа снова прицелился, сжал курок, и пуля вонзилась в десятку. Перед глазами всплыл Чонгук. Всего один выстрел, и тот, кто шесть месяцев стоит у него на пути, исчезнет навсегда. Губы его растянулись в усмешке. Он отряхнул мысли, как пыль с плеч, и подошёл к низкому столику, уставленному бутылками. Пистолет лёг на стол, а пальцы обхватили стакан с недопитой Бакарди. Коричневая жидкость билась о стенки стакана, как волны о скалы.  Но даже алкоголь не мог смыть образ, въевшийся в сознание. Тахир. Его имя звучало в такт ударам сердца, заполняет грудную клетку. Мустафа хотел забыться, выжечь память спиртом, но даже в пьяном угаре перед ним вставал этот чистый, как утреннее небо и недоступный, как луна омега. Руки сжались в кулаки. Мысли были только о том, чтобы прижать Тахира к себе, вцепиться в него, как ястреб в добычу, и растерзать любого, кто посмеет приблизиться. Эта потребность была глубже, чем жажда в зной.  — Узнал что-нибудь о Чонгуке? — Мустафа опрокинул стакан, и последние капли огня стекли в горло.  — В день операции супруга Хосока он виделся с Наимом, — голос Сяо Ли донёсся сзади, где тот сидел, уткнувшись в кресло. — Архивы с две тысячи пятого года исчезли именно тогда, когда Наим и Чонгук встретились. — Замолчал на несколько секунд. — Этот омега мог ему всё рассказать. — Он бы не стал так поступать, — сказал Мустафа, проводя кончиками пальцев по холодному металлу пистолета, лежавшего на столе. Его губы искривились в усмешке, когда он поднял оружие, разглядывая его с мрачным любопытством. — Наим не дурак. Одна ошибка — и он знает, что я размозжу ему череп. Но страх ему чужд… а это, признаться, выводит меня из себя.  Сяо Ли ответил тихим смешком, склоняя голову в согласии.  — Ты близок с Чонгуком. Вытяни из него ещё что-нибудь.  — Я делаю, что могу.  — Мало. Мне нужно узнать всё.  Валид лениво подошёл к ящику с оружием, выдвинул его и достал ещё один компактный пистолет — точную копию того, что сейчас был в его руке. Развернулся и бросил его Ли.  — Постреляем? Скоро все наши проблемы рассосутся. Чон Чонгук навсегда исчезнет, а ты… — низко рассмеялся он. — Ты останешься у меня под крылом, мой верный помощник.  Он сделал нетерпеливый жест, призывая его встать рядом.  — Чон уже проиграл.  Сяо Ли зарядил пистолет. Выстрел. Ещё один. Третий. Два попадания в цель, один промах. Мустафа хмыкнул, одобрительно хлопая его по плечу. Да, Валид оценил. Ли стрелял так же метко, как и подкладывал бомбы — стоит вспомнить хотя бы ту, что он заложил в Урус Чонгука.  Он опустил оружие и посмотрел на мишень, где красовалась одинокая пробоина в самом центре. — Ты нервничаешь, Ли. Не стоит. Чон уже проиграл. Он просто ещё не знает об этом. Сяо Ли молча кивнул. Но в глазах, что были устремлены на мишень, застыли невысказанные мысли. Альфа в последний раз провёл пальцем по стволу, и отложил пистолет. Теперь судьба Чон Чонгука была в руках его восточного солнца.

☽☽☽

Длинные и изящные пальцы, ловко застёгивающие пуговицы на безупречно отглаженной белой шёлковой рубашке, украшали кольца, придавая им ещё больше утончённости и заставляя взгляд задерживаться на их плавных движениях. Тахир аккуратно укладывал тёмные волосы, пальцы скользили по прядям, оставляя за собой три чётких пробора. В уши он вдел те самые серёжки — подарок Чонгука. Перед тем как выйти, он ещё раз бросил взгляд на отражение, поправил макияж, глубоко вдохнул и, улыбнувшись самому себе, шагнул за порог.  В коридоре он столкнулся с Чимином, который, как и предполагал Тэхён, с утра попал в «рабство» к Ахмеду — тот заставлял его помогать на кухне. Пройдя мимо, Тэхён скорбно скривился, пожелал другу удачи в битве со столовыми приборами и направился встречать гостей, уже потихоньку подтягивающихся к дому. Среди первых оказались Самин и Джалил. Оставалось лишь молиться, чтобы Мустафа не маячил где-то рядом.  Август — месяц, когда Чонгук впервые ступил на землю Дубая, и в тот же день встретил своё восточное солнце. Теперь это солнце праздновало двадцать третий день рождения. Лето пролетело стремительно, унося с собой знойные дни. Осень сменилась зимой, но в Эмиратах о холодах не слышали — здесь по-прежнему царила жара, и люди прятались от палящего солнца в прохладной тени. Зима тоже близилась к концу, и через две недели должна была наступить весна.  А в груди Тахира первые почки распустились ещё осенью. Теперь на их месте цвели прекрасные цветы, наполняя его изнутри сладким ароматом. Он бережно прижимал руку к груди, прятал эти цветы от чужих глаз, хранил их в самом сердце.  «Никому не отдам», — шептал он, молясь лишь об одном человеке. Тахир не переставая улыбаться, принимал поздравления и подарки, пока внутри у него рушился весь мир, обрывая последние нити надежды. Его взгляд снова и снова скользил ко входу — а вдруг он появится? Вдруг войдёт, обнимет, попросит прощения, шепнёт о любви и назовёт своим «маленьким мальчиком», как делал это с самого детства? Но шейха не было. Тэхён уже был готов сказать дедушке, что можно звать гостей к столу, как вдруг скрип ворот нарушил тишину. Во двор въехал белый Гелендваген отца. Сердце Тахира замерло, а на губах расцвела улыбка. Тень надежды снова коснулась его. Он застыл в дверном проёме, наблюдая, как машина останавливается, как отец выходит из неё… а следом — Мустафа. Но даже его присутствие сейчас не было важно. Ведь отец пришёл. Несмотря на обиды, недопонимание он был здесь. Разве не это главное? — Отец… — Тахир поприветствовал шейха, нарочито не глядя на жениха, и принял из его рук огромный букет белых роз. — Спасибо. Они прекрасны. Шейх улыбнулся и едва заметным движением головы дал понять Мустафе, чтобы тот удалился. Едва тот скрылся из виду, Хусейн повернулся к сыну, но Тахир опередил его: — Не надо, — его голос задрожал, а глаза наполнились влагой. Он опустил голову, чувствуя, как слёзы готовились прорваться наружу. — Тахир. — Тёплые пальцы отца приподняли его подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Прости меня. Я не хотел тебя ранить. Я лишь пытаюсь защитить тебя — ты ведь мой сын. Моя кровь. Если с тобой что-то случится… я не переживу этого. Тахир молчал, лишь кивал в ответ отцу, соглашаясь с его словами. Он крепко обнял его, и слёзы, которые давно уже текли по его щекам, теперь казались не такими горькими. На душе становилось легче, теплее, будто тяжёлый камень наконец отпустил.  — Простите и вы меня, отец… — Тахир спрятал лицо в груди отца, а тот лишь крепче прижал его к себе, словно боялся отпустить.  — Мой мальчик стал ещё на год старше, — сказал альфа, отстраняясь ровно настолько, чтобы большими пальцами осторожно стереть слёзы с его щёк. — Но для меня ты всегда останешься тем самым маленьким мальчиком. Помни это. С днём рождения, Тахир.  Праздник шёл шумно и радостно. Родственники вспоминали, каким озорным и непоседливым был Тахир в детстве. Коллеги смеялись над историями о его первых днях в ординатуре — тогда он был ещё совсем неопытным, а теперь его называли лучшим хирургом в больнице. Чимин рассказывал, как они познакомились, и Тахир фыркнул, когда друг дошёл до момента, когда его отчислили из универа и ему пришлось вернуться к нему.  А Юсуф с улыбкой вспоминал, как маленький Тахир умолял подарить ему котёнка, но дядя тогда лишь покачал головой, сказав, что тот ещё слишком мал, чтобы заботиться о нём. Но пообещал подарить, когда он подрастёт.  Омега тогда долго дулся. Но Юсуф сдержал слово — и вот уже два года у Тахира был Хабиби, самый капризный и любимый кот на свете. Когда последние подарки были вручены, а поздравления и пожелания произнесены, настал черёд Хусейна — он намеренно оставил свой подарок напоследок. С лёгкой улыбкой шейх объявил сыну, что приобрёл для него машину. Тахир тут же нахмурился — у него уже есть роскошный автомобиль, подаренный отцом. Но Хусейн лишь покачал головой и пояснил, что выбрал модель поменьше, помня жалобы омеги на неудобство крупного авто. Сопротивляясь, Тахир в конце концов сдался, обнял отца и поблагодарил его — этот жест заботы тронул его до глубины души.  Гости постепенно расходились, и Хусейн, задержавшись, тихо спросил сына, не хочет ли он вернуться домой, на что Тахир ответил без колебаний, что ещё не время, и всё, что ему сейчас нужно — побыть ещё немного с дедушкой.  Отец лишь кивнул — он понимал. И больше не настаивал, зная: пока сын сам не изменит решение, слова останутся прежними. Тахир был благодарен за это понимание, хоть и удивился. Неужели между ними что-то начало меняться? Может, это было началом новой главы? Или просто отцовская любовь наконец пробивалась сквозь годы отчуждения?  Как бы то ни было, сегодня Тахир был счастлив. Даже Мустафа и его семья не смогли омрачить этот вечер.  Пока гости разъезжались, Тахир и Чимин помогали бетам-слугам убрать дом после праздника. Ахмед попытался уговорить омег отдохнуть, но те лишь улыбнулись и отмахнулись, говоря, что так быстрее.  Привычным движением Чимин начал выгружать посуду из посудомоечной машины, а Тахир вытирать её полотенцем. Чимин достал последнюю тарелку и уже потянулся за салфеткой, как вдруг заметил вспыхнувший экран телефона Тахира.  Сообщение от Чонгука:  «Через час буду на месте.» Чимин мгновенно повернулся к другу, пристально глядя на него: — Так ты, все-таки решился дедушке рассказать? — Чимин ехидно ухмыльнулся, тыча пальцем в плечо друга.  Тахир моргнул в замешательстве:  — Рассказать о чём?  — О Чонгуке же! — Пак качнул головой, будто говорил с ребёнком. — Он же пишет, что через час будет.  — Как через час? — Тахир резко побледнел. — Я же ещё ничего не… — Ты Ахмеду до сих пор не сказал?! — Чимин вспыхнул, как порох. — Так когда, если не сейчас? Ладно, раз ты трусишь — я сам всё расскажу!  Не дав опомниться, он решительно шагнул в зал, где отдыхал дедушка.  — Чимин, стой! — Тахир вцепился ему в руку, но друг вырвался, не останавливаясь. — Я сам скажу, правда. Сейчас же пойду и скажу.  Пак резко обернулся, скрестил руки на груди и посмотрел на него с вызовом:  — Ну давай. Идём вместе — я посмотрю на твою «храбрость».  И, схватив Тахира за запястье, потащил его за собой. А Тэхёну сейчас оставалось молиться — тот уже лихорадочно придумывал, как выкрутиться, если грянет скандал. — Дядя Ахмед, Тэхён хочет вам кое-что сказать, — произнёс Чимин, подталкивая друга вперёд.  — В чём дело? — Ахмед повернулся к внуку, который стоял, потупив взгляд. — Тахир, что ты хотел мне сказать?  — Я… — Тахир запнулся. Как объяснить, что его ждёт Чонгук? Что он уже дал согласие? Но дедушка будет против, а ему и так не хватало его разочарования. — Да нет, ничего. Забудьте.  — Вы всё-таки выслушайте его, ему есть, что вам сказать, — Чимин мягко улыбнулся Ахмеду, но тут же бросил на Тэхёна строгий взгляд, толкнул его в бок и удалился на кухню. — Позовёте, если понадоблюсь.  — Тахир, я слушаю, — Ахмед вернул внука к реальности, где желания не исполнялись по щелчку пальцев, как бы сильно ни хотелось.  — Дедушка, я…  — Хочешь отпроситься, чтобы пойти на свидание с тем альфой? — Ахмед ударил прямо в цель. Тэхён застыл, словно рыба на песке, беззвучно открывая и закрывая рот. — Вижу, он и правда настроен серьёзно, — старший усмехнулся. — Такие, как он, не отступают.  — Как вы узнали? — Я случайно увидел сообщение от него на твоём телефоне. Ты оставил его разблокированным, когда выходил.  — Просто я… — Тахир потерял слова. Дедушка молчал, давая ему собраться с мыслями, его взгляд был терпеливым и мягким. — Дедушка… — Внезапно Тахир подорвался с места и прижался к старшему омеге, уткнувшись лицом в его плечо. — Я, кажется, не смогу ещё кого-то полюбить так же сильно, как его. Он стал для меня всем за такое короткое время. Не могу объяснить, что творится внутри… Рядом с ним я будто оживаю. Только с ним. — Глаза юноши наполнились слезами, но он продолжил, голос дрожал: — Я даже был готов уехать с ним в тот день. Для меня неважно было куда. Главное — с ним.  — Что тебя остановило?  — Вы.  — Я?  — Я не смог вас оставить. Боялся… боялся, что с вами что-то случится, если я уеду. — Тахир резко смахнул предательскую слезу и поднял глаза на Ахмеда.  Тот молча погладил внука по волосам. Суровые черты лица дедушки смягчились, а в уголках губ появилась тёплая улыбка. — Тахир, если вам суждено быть вместе, судьба будет сводить вас снова и снова, до самого конца, — тихо произнёс Ахмед, его голос звучал нежно. — Я никогда не был и не буду против твоего счастья. Но Хусейн… Он мой сын, и всё же в его глазах я останусь виноватым. Виноватым за то, что допустил нечто непоправимое. Он не простит мне этого. — Губы омеги дрогнули в горькой усмешке. — Ты — его единственный сын, а он просто боится. Боится, как любой отец, что мир причинит тебе боль. Понимаешь?  Он замолчал на мгновение, а затем продолжил мягче:  — А этот альфа… он, кажется, неплохой. Я помню, как он смотрел на тебя во время праздника. Искры между вами были видны даже мне. И, если уж говорить правду… — Ахмед наклонился ближе, и его шёпот был нарочито громким, словно он хотел, чтобы его услышал кто-то ещё, кроме Тахира: — Он мне нравится куда больше, чем Мустафа.  Тахир слушал, затаив дыхание, ожидая, что дедушка вот-вот откроет ему какую-то великую тайну. Но вместо этого рассмеялся и прижался к старшему, а тот обнял его крепче, будто пытаясь защитить от всех невзгод разом.  — Дедушка, он же посты держал со мной целый месяц, — прошептал Тахир, и в его голосе дрожали отголоски того священного времени, которое уже навсегда останется в его памяти.  — Неужели? — Ахмед приподнял брови, и в его глазах вспыхнуло одобрение. — Значит, он действительно дорожит тобой. Не каждый способен на такое. — Он кивнул, будто ставил печать на своих словах. — Мой хрупкий мальчик с глазами, как звёзды в пустынной ночи… Пусть в этой жизни ты никогда не будешь знать горя, пусть твоё счастье будет таким же, как твоё большое сердце. Я готов пожертвовать своими отношениями с сыном, лишь бы ты был счастлив. Но пообещай мне одно — будь осторожен. А я буду молиться за вас. Тахир не сказал ни слова, потому что его глаза уже сказали всё за него. Он лишь беззвучно притянул Ахмеда к себе, и громкий стук его сердца кричал о благодарности: дедушке, Чимину, который снова был рядом, подтолкнул к решению, которое далось нелегко. Но разве не для этого нужны друзья?  Ахмед знал: Хусейн придет в ярость, если узнает. Но он не узнает. Ахмед не проронит ни слова. Это останется их с Тахиром тайной.  Тахир ворвался в комнату, торопливо сбрасывая одежду и натягивая заранее приготовленный наряд. Он чувствовал, что сегодня увидит Чонгука. Поправляя воротник рубашки, взгляд его скользнул к коробке с папиными вещами, одиноко лежавшей на кровати. Омега приподнял уголки губ, снял крышку, и сразу заметил цепочку, сверкающую поверх сложенных тканей.  Он взял ее в руки. Золотистая и тонкая цепочка, что когда-то обвивала талию папы во время восточных танцев. Тахир решил надеть ее. Не знал зачем, но убеждал себя в том, что пусть хоть так часть родителя будет с ним.  Холодная и невесомая цепь легла на талию. В зеркале он увидел своего бледное отражение, с тенью волнения. Пальцы сами потянулись к звенящему металлу, скользнули по плоскому животу. Веки сами закрылись, и перед глазами появился он. Его прикосновения, от которых по коже бегали искры.  Тахир резко открыл глаза, отгоняя неправильные мысли. Накинул рубашку, застегнул пуговицы одну за другой. Сумку взял в руку, сделал глубокий вдох, и вышел, оставляя за спиной тишину комнаты.

☽☽☽

Arash ft. Helena — One night in Dubai.

Чонгук вышел из машины, и его взгляд сразу же нашёл Тахира. Ноги сами понесли его навстречу, будто магнитом притягивая. Губы Тахира раскрылись в улыбке, что светилась, как восточное солнце, и только для него. Чонгук ответил тем же, и в этот миг весь шум мира заглох. — Я узник восточного солнца с прекрасными голубыми глазами, который улыбкой своей, что дарит только мне, взял и связал все мои внутренности в узел. Тахир молчал, кажется, дышать перестал, но улыбка всё никак не сходила с лица. А Чонгук все продолжал: — Я скучал по твоим глазам, умирал от тоски по тебе. Альфа приблизился и аккуратно провел рукой по щеке омеги, а когда тот отступил, за руку схватил, не позволяя отстраниться. — Неужели я не заслужил даже этого? — Взгляд упал на их сплетённые пальцы, и он горько усмехнулся. — Я ни то, что словом, даже действием не обижу тебя. Никогда. Разве посмею, солнце? Скажи, ты веришь мне? — О чём ты, Чонгук? — Речь о доверии, солнце. О том, что между нами. Ты доверяешь мне? — Я доверяю тебе. — Я не подведу твое доверие. А ты пообещай — что бы ни шептали другие обо мне, ты не станешь верить им. — Обещаю, — Тахир ответил чуть замедленно, будто в лёгком тумане. Что вдруг накатило на альфу? — Поехали? — Чонгук слегка потянул его за руку, и Тахир, кивнув, пошёл следом — туда, где их ждала дорога. Сначала альфа и омега направились в ресторан, где провели вечер за изысканными блюдами и неторопливой беседой. В переплетении ароматов восточных специй и мягкого света фонарей Чонгук неожиданно признался, что приготовленный для Тахира подарок ждет их в другом месте. Омега удивленно нахмурился, но альфа лишь загадочно улыбнулся и объяснил, что забронировал номер в Бурдж-Халифе, и именно там скрывается сюрприз. Тахир колебался, но после короткого раздумья кивнул — ведь он обещал доверять Чонгуку, а тот поклялся оправдать его ожидания.  Когда они поднялись на сто шестьдесят третий этаж, Тахир впервые осознал, что значит оказаться среди облаков. Ночной Дубай раскинулся внизу, как сверкающее море огней, и от одного взгляда в пропасть у омеги закружилась голова. Он вцепился в руку улыбающегося Чонгука, сжал пальцы, и легонько ударил его кулаком по плечу — альфа только рассмеялся, а Тахир, фыркнув, отвернулся. Демонстративно опираясь о перила, он посмотрел вдаль, где горизонт сливался с темнотой, и сделал вид, что обижен. Ветер играл прядями его волос, а где-то далеко внизу плыли огни машин, будто россыпи потерянных звезд.  — Прости, солнце, — Чонгук обнял его за талию, притянул к себе так, чтобы Тахир почувствовал его тепло. Голос альфы звучал тихо и вкрадчиво, и была в нем только нежность.  Тахир развернулся в его руках, и губы его тронула лёгкая улыбка. Его нежные пальцы, скользнули по волосам Чонгука, а сам он медленно качнул головой, будто колеблясь между запретом и желанием. Чонгук застыл, не в силах оторвать взгляд от его глаз — вблизи они ещё прекраснее, глубокие, как воды Персидского залива, мерцающие, как звёзды над песками. Альфа невольно потянулся к нему, и вот уже между их губами было лишь дыхание, тонкая нить воздуха, которую так легко было оборвать. Но Тахир вдруг отвернулся, отстранился, будто вспомнив, что они не имеют на это право. — Позволь мне любить тебя здесь, прямо сейчас, в эту секунду, — в эту ночь, в этот священный  для них момент, голос Чонгука дрожал.  И Тахир сдался. Он повернулся к нему, встретил его темный, горячий взгляд, и, закрыв глаза, дал молчаливое согласие. Чонгук вновь осторожно приблизился, коснулся его губ своими. Вкус Тахира был сладким, и от этого, безумие накрыло его с новой силой. Он оторвался на мгновение, следя за его реакцией — но Тахир лишь стоял с закрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами, будто ждал продолжения. И Чонгук поцеловал его снова. И снова. А потом Тахир наконец ответил. Его руки обвили шею альфы, пальцы впились в его плечи, губы сами искали встречи. Он целовал его робко, но жадно, словно хотел ещё.  И Чонгук давал. Здесь, в этом укромном уголке мира, где их не видели, не осуждали, они были свободны. Здесь не было правил, не было запретов — только они, только этот миг, только тепло друг друга. Им было хорошо. Тахиру казалось, будто всё это — тонкий сон, мираж, готовый рассыпаться от одного неловкого движения. Он боялся открыть глаза, словно от этого зависело, исчезнет ли это хрупкое счастье, впервые согревшее его сердце. Омега целовался впервые, и поцелуй выходил неуверенным и чуть неловким, но Чонгук готов был поклясться, что слаще поцелуя он не знал.  — Если это сон, то я не хочу просыпаться, — прошептал Тахир, прижимаясь губами к шее Чонгука. — Сегодня я счастлив… и не хочу, чтобы это закончилось.  — Это не сон, это реальность, жизнь, — голос Чонгука был твёрд. — И в этой жизни ты мой. И в следующих тоже будешь моим.  Тахир медленно поднял глаза, и в его взгляде была вся вечная глубина восточной ночи.  — Мы не говорим: «В этой жизни и в следующей». Мы говорим: «В этом мире и в мире вечном». — Ясно проговорил, нежно улыбаясь. — Чонгук, я буду твоим в этом мире и в мире вечном.  — Обещаешь?  — Я молюсь об этом.  — Ты молишься за меня?  — Такова наша религия, что мы бережем в наших молитвах тех, кто дороги нам.  Чонгук не произнёс ни слова — только улыбнулся, притягивая Тахира к себе. Омега приник к его груди, слушая ровный стук чужого сердца, и нашёл в этом ритме что-то прекрасное. А внутри него самого распускался букет цветов, наполняя душу сладким, дурманящим ароматом.  Прежде чем они оказались в номере отеля, Чонгук завязал Тахиру глаза чёрной шёлковой лентой — приготовленной заранее — и, крепко сжав его руку, повёл за собой. Войдя, альфа остановил омегу посреди комнаты и медленно развязал повязку. Тахир зажмурился, слепящий свет резал глаза, но когда зрение наконец сфокусировалось, он застыл, прикрыв рот ладонью.  Перед ним стояла огромная картина, занимающая почти всю стену. На ней был он сам, но словно сотканный из лучей закатного солнца Дубая. Не нужно было подписи — Тахир сразу узнал стиль своего любимого художника. Сердце сжалось, а в глазах тут же выступили слёзы.  Чонгук тихо рассмеялся и широко раскрыл объятия. Тахир бросился в них, дрожащими губами прижимаясь к его шее.  — Спасибо… Я даже представить не мог, что такое возможно.  — Я рад, что тебе понравилось. Долго не мог решиться, что тебе подарить.  — Ты шутишь? Да я там выгляжу в два раза лучше, чем в жизни! — сквозь слёзы смеёялся Тахир.  — Ни одна картина не сравнится с твоей красотой. Ты — моё самое ценное искусство. А я даже не подозревал, что во мне живёт такой страстный ценитель этого искусства.  Тахир вернулся к картине, задерживая взгляд на её деталях. На полотне он стоял посреди пышного сада, окружённый морем цветов, в руках бережно держал Хабиби, а взгляд его, устремлённый через плечо, был подчёркнут изящной чёрной подводкой. Голубые зрачки словно светились на фоне тёплых оттенков сада, и Тахиру это нравилось — Чонгук сумел запечатлеть его именно таким, каким он был в день их первой встречи. Омега коснулся холста кончиками пальцев, лёгкая улыбка играла на его губах, и он уже мысленно прикидывал, где в его комнате найдётся место для этого шедевра.  — Будешь тортик? — сзади раздался голос Чонгука, и Тахир обернулся, замечая альфу с тарелкой в руках, на которой покоился аккуратный кусочек десерта.  — А знаешь, я слышал, что если есть торт вот так… — Тахир подошёл ближе, провёл пальцем по сливочному цветку и тут же отправил его в рот, — то он становится в два раза вкуснее. И правда, очень вкусно.  Чонгук, словно наивный ребёнок, приподнял брови, но повторил движение омеги. И в этот момент, пока альфа отвлёкся, Тахир снова окунул палец в крем и стремительно размазал его по щеке Чонгука. Тот застыл на мгновение, широко раскрыв глаза, а Тахир, уже схватившись за живот от смеха, отпрыгнул подальше.  Придя в себя, Чонгук медленно поставил тарелку на стол, салфеткой стёр крем с лица, а затем, с притворной невинностью, забрал новую порцию сливочной сладости. Внезапно он развернулся и сделал стремительный шаг в сторону Тахира, глаза его сверкали игривой угрозой.  — Я же пошутил! — тут же воскликнул Тахир, отступая.  — А я вот — нет. Чонгук ускорил шаг, но Тахир уже сорвался с места, метнувшись в дальний угол комнаты. Оказавшись в ловушке, омега решил перехитрить альфу, перепрыгнув через кровать. Однако Чонгук молниеносно поменял направление, и в тот миг, когда Тахир развернулся, чтобы спрыгнуть, сильные пальцы впились в его лодыжку, резко стаскивая вниз. Омега с громким вздохом плюхнулся на мягкое покрывало, а Чонгук уже навис сверху, торжествующе размазывая крем по его щекам. Альфа рассмеялся, даже хлопнул в ладоши, явно наслаждаясь своей победой. Тахир брыкался, извивался под ним, недовольно сопя, но Чонгук лишь крепче прижал его. Наконец, сжалившись, альфа поднялся, лениво протягивая салфетку и наблюдая, как омега, криво скосив глаза, вытирает сладкие разводы. — Обижаешься? — Чонгук не скрывал ухмылки. — С чего бы? — Тахир демонстративно швырнул салфетку на стол и плюхнулся на край кровати. — Я первый начал, так что заслужил. — Пожал плечами, но потом поморщил нос. — Хотя липкий крем на лице — не самое приятное ощущение. — Даже испачканный, ты прекрасен, — Чонгук смягчил голос, и его пальцы нежно смахнули остатки крема с подбородка Тахира. — И на вкус… сладкий. Щёки омеги моментально вспыхнули румянцем, и он отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Омега не ответил, лишь сглотнул, скользя глазами по комнате в поисках телефона. Заметив его на столе, он встал, взял устройство в руки и начал листать что-то на экране.  — Что ты делаешь? — спросил Чонгук.  Тахир ответил улыбкой и включил арабскую песню — мелодичная волна звуков разлилась по комнате, смягчая напряжённость в воздухе. Его тело тут же отозвалось на ритм, движения были плавными, словно течение реки. Чонгук замер, не смея прервать этот момент, лишь сдерживая дыхание, наблюдая, как его солнце танцует.  Омега развёл руки, кисти его изгибались, будто рисовали в воздухе загадочные восточные письмена. Чонгук следил за каждым изгибом его тела — за лёгким покачиванием бёдер, за тем, как ткань рубашки скользила по талии, как плечи вздымались в такт музыке. Ничто не могло быть более интимным, чем это.  Тахир повернулся спиной, продолжая танец, и в тот же миг оказался в крепких объятиях. Ладони Чонгука охватили его талию, а нос утонул в тёплом цветочном аромате кожи. Этот запах проник в кровь, заполняя каждую клетку, будто решая остаться там навсегда.  Тахир запрокинул голову, опираясь затылком о плечо альфы, даря ему ещё больше доступа к своей шее. Чонгук прикоснулся губами к его коже — сначала осторожно, потом увереннее, оставляя поцелуи, лёгкие укусы, наслаждаясь тем, как тело в его руках вздрагивает. Над самым ухом раздался сдавленный стон, и он улыбнулся.  Тахир медленно повернулся лицом к Чонгуку, потянулся к его губам и коснулся их лёгким поцелуем — внутри вспыхнуло что-то новое, доселе незнакомое.  Омега прижался ближе, а Чонгук, проведя пальцами по его шее, бережно прикоснулся к щекам и втянул его в глубокий поцелуй. Тахир обвил руками шею альфы, отвечая на каждый вздох, на каждое движение — ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось. Когда в лёгких уже не осталось воздуха, Чонгук оторвался, но лишь на мгновение: подхватив омегу под бёдра, и мягко опустил его на кровать, снова приникая к его губам так жадно, будто ждал этого всю жизнь.  Внезапно музыка из телефона Тахира оборвалась, и омега будто провалился обратно в реальность. Его глаза расширились от испуга: над ним нависал Чонгук, как чёрная туча. Но альфа лишь приложил палец к своим губам и медленно качнул головой.  — Я не сделаю тебе ничего плохого, — прошептал он, пытаясь передать свою уверенность. — Я не причиню тебе боли. Ты ведь доверяешь мне? Пальцы скользнули по плечам Тахира, оттягивая воротник рубашки, обнажая ключицы. Чонгук поцеловал и их, чувствуя, как под его губами тут же поднимаются мурашки. Кожа его восточного солнца была такой нежной, такой отзывчивой… 

Love Me Like You Do — Ellie Goulding.

Тахир едва заметно кивнул, и губы Чонгука растянулись в той самой успокаивающей улыбке, что была способна растопить даже лёд в жилах. Он вновь наклонился, чтобы покрыть его губы своими, а затем резко выпрямился. Пальцы альфы ловко расстегнули верхние пуговицы своей рубашки, и одним стремительным движением ткань соскользнула с его тела, обнажая загорелую кожу, испещрённую тенями от дрожащего света лампы. Тахир, всё ещё пригвождённый к постели тяжёлым взглядом Чонгука, резко отвёл глаза в сторону. Где-то в глубине живота пробежала тёплая дрожь, заставляющая его пальцы вцепиться в простыню. Чонгук медленно взял его дрожащую ладонь, прижимая к своей груди и повёл вниз по горячей коже, через каждый рельеф мышц, останавливаясь у металлической пряжки ремня. — Тахир, посмотри на меня.  Но веки омеги оставались плотно сомкнутыми, будто он боялся, что один лишь взгляд сможет его испепелить. Тогда Чонгук наклонился ближе, и его губы почти коснулись раскалённого уха: — Солнце… — шёпот альфы был подобен знойному ветерку, проникающему в самые потаённые уголки сознания, — Пожалуйста, посмотри на меня.  Его голос звучал как мольба, смешанная с обещанием того, что в этом взгляде не будет ничего, кроме обожания и нежности.  Тахир медленно повернул голову, поддавшись убедительным, но мягким словам Чонгука. Его взгляд, сначала робкий и неуверенный, наконец встретился с глазами альфы, но опускаться ниже он не решался. — Я не хочу, чтобы ты стеснялся, — голос Чонгука звучал мягко, но убедительно. — Не прячься от меня. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, изучал мое тело своими глазами… Хочу так же исследовать тебя, быть ближе, чем когда-либо. Тахир молча повиновался. Его взгляд скользнул вниз, исследуя каждую линию накачанного тела альфы. Впервые он увидел правую руку Чонгука полностью — от плеча до запястья она была покрыта замысловатыми узорами, которые раньше были скрыты под рукавом. Завороженно омега протянул руку, кончики пальцев дрожаще скользнули по коже, обводя каждый завиток татуировки, словно пытаясь запомнить их на ощупь. Чонгук наблюдал за этим с нежностью, затем взял ладонь Тахира в свои руки. Он прижал её к щеке, закрыл глаза и медленно, с трепетом поцеловал каждый пальчик — сначала подушечки, затем суставы, как будто совершая какой-то священный ритуал. Его губы были тёплыми и мягкими, а дыхание слегка учащённым. В этом простом жесте было столько нежности и обожания, что у Тахира перехватило дыхание. — Было очень больно? — Что? — Чонгук приоткрыл глаза, взгляд его слегка затуманился непониманием. — Татуировка… Набивать было больно? — Немного, — он пожал плечами, и лёгкая улыбка скользнула по его губам. — Поцелуй меня, — вдруг попросил Тахир, и Чонгук, не раздумывая, наклонился, слившись с ним в поцелуе. Губы альфы медленно скользнули вниз, к ключицам, пальцы расстегнули первую пуговицу рубашки — горячий поцелуй лёг на обнажённую кожу. Затем вторая пуговица, ещё один трепетный поцелуй. Один за другим, неспешно он открывал его тело. В конце Чонгук застыл, перестав дышать. Тонкая золотая цепочка обвивала талию Тахира, лениво поблёскивая в приглушённом свете лампы. Она лежала на его коже такая невесомая, изящная и тёплая от жара его тела. Металл мягко мерцал при каждом вздохе омеги, и Чонгуку казалось, что он смотрит на что-то запретное и священное одновременно. — Что это? — выдохнул дрожащим голосом альфа.  Тахир смущённо отвёл взгляд, смуглые щечки порозовели.  — Это… папина цепочка. Он носил её, когда танцевал. Я просто… захотел, чтобы часть его была сегодня со мной. Чонгук медленно провёл кончиками пальцев по золотому звену. Металл был нагретым кожей Тахира, и от этого прикосновения по руке альфы побежали искры. Он слегка оттянул цепь — омега вздрогнул, дыхание его сбилось, — и наклонился, прижимаясь губами к коже прямо под ней. — Ты даже не представляешь, — прошептал Чонгук между поцелуями, и его горячее дыхание опаляло живот Тахира, — что ты делаешь со мной. Ты сводишь меня с ума, солнце. Он снова поцеловал, но на этот раз выше, туда, где цепочка касалась рёбер. Язык скользнул по коже, оставляя влажный след, и Тахир тихо застонал, запуская пальцы в его волосы. — Я видел много красоты в этом мире, — продолжал Чонгук хрипло, голос был пропитан желанием. — Закаты над городом, звёзды в пустыне и драгоценности на рынках, что светят слишком ярко, но ничто, солнце… ничто не сравнится с тобой. Он поднял голову и встретился взглядом с Тахиром. Глаза омеги блестели от трепета и доверия к этому мужчине.  — Я хочу запомнить тебя таким навсегда, — прошептал Чонгук, снова касаясь губами цепочки, а затем кожи под ней. — Мое восточное солнце. Мое сокровище. Мой Тахир. Он целовал его снова и снова — живот, бока, то место, где золото касалось талии.  Поцелуи опускались ниже, к краю брюк, но едва пальцы альфы коснулись ремня, Тахир резко схватил его за запястье, не пуская дальше. — Ты боишься? — Чонгук приподнялся, изучая его лицо. В ответ омега лишь отрицательно покачал головой. — Стесняешься? Тахир замер, взгляд его ускользнул в сторону, но рука альфы по-прежнему была в его хватке.  Чонгук несколько секунд молча наблюдал за смущённым Тахиром, затем отстранился и, не сводя с него тёмного взгляда, медленно развязал ремень на своих брюках. Ткань соскользнула вниз, освободив напряжённую плоть, а следом упало и бельё, слишком тесное теперь. Он взял руку растерянного Тахира и прижал ладонь к своему возбуждённому члену. Тахир резко дёрнулся, пытаясь отпрянуть, но Чонгук крепко удерживал его руку, заставляя ощутить всю силу своего желания. Громкий глоток омеги раздался в тишине. — Мы же договорились — никакого стеснения, — голос Чонгука звучал низко и насмешливо, будто он играл с добычей. — Я даже первым разделся, чтобы тебе было проще. Взгляни на меня, солнце. — Прекрати, Чонгук, — Тахир пылал, от румянца на щеках до кончиков ушей. — Сказать, как безумно я тебя хочу? Кажется, ты до сих пор не осознаешь, — Чонгук усмехнулся и сильнее прижал дрожащие пальцы омеги к себе. Тахир поднял глаза, но не решался опустить их ниже, застряв где-то между горлом и подбородком альфы. Чонгук свободной рукой зацепился за пояс его брюк, горячее дыхание обожгло ухо, когда он прошептал: — Разрешишь? Тахир кивнул, почти незаметно, и этого было достаточно — Чонгук сорвался, торопливо стягивая с него одежду, словно боялся, что омега одумается. Ещё не глядя на обнажённое тело, он поймал запястья Тахира, не давая ему прикрыться.  — Дай мне насладиться тобой, позволь моим глазам запечатлеть каждый твой изгиб, каждый вздох. Пусть только я буду тем, кто видит тебя таким беззащитным, трепетным и прекрасным. Позволь моим губам исследовать тебя, позволь мне стать твоим первым и последним альфой… твоим единственным. — Чонгук… — голос Тахира задрожал. — Сделай меня своим сегодня. Не позволяй никому прикасаться ко мне так, как это делаешь ты. Никому не позволяй видеть меня таким… Никому не позволяй целовать мое тело так, как целовал его ты. — Он закрыл глаза, повторяя тише: — Сделай меня своим…  Этих слов было достаточно. Чонгук чувствовал, как в груди разгорался огонь — Тахир был готов. Он отпустил его запястья, отстранился на мгновение, лишь чтобы скользнуть ладонью между сведённых колен омеги. Раздвинул их, встроился между ними, и взгляд его пылал. Как же он был прекрасен… Альфа медленно провёл взглядом по песочной коже, по тонким изгибам ключиц, по плоскому животу, где лежала изящная цепочка. Он притянул Тахира ближе, поцеловал его губы, шею, каждую родинку, каждый уголок, который только можно было коснуться. Вдохнул его цветочный запах и хотел, чтобы этот миг длился вечно. — Мне снять цепочку? — Тахир слегка напрягся, думая, что она мешает. — Нет, — голос Чонгука был низким, насыщенным желанием. — Оставь. Ты… слишком красив с ней. Чонгук вновь погрузился в изучение этого столь желанного и родного тела. Тахир вцепился пальцами в его плечи, запрокинул голову, изгибаясь, как тростинка под пустынным ветром, всем телом прижимаясь к альфе. Его пальцы запутались в тёмных волосах Чонгука, оттянули их на затылке, затем скользнули вниз по мускулистой спине, очерчивая каждую выпуклость, каждый рельеф, будто слепок скульптора. Губы Чонгука опускались ниже — по грудям, плоскому животу, оставляя влажные следы, пока не достигли паха. Он оторвался на мгновение, лишь чтобы провести ладонью по внутренней стороне бёдер, заставляя Тахира вздрогнуть. Нежная кожа под его губами, под зубами — он кусал, целовал, вылизывал, возвращаясь к самому чувствительному месту, ловя каждый прерывистый стон. Одна рука альфы обхватила возбуждённый член омеги, вторая скользнула ниже, между ягодиц, едва касаясь напряжённого колечка мышц. Тахир резко вздрогнул, приподнялся на локтях, глаза его расширились, но Чонгук лишь улыбнулся в ответ и возвратился к его губам, запечатывая страх в поцелуе. — Всё хорошо, — его пальцы вплелись в волосы Тахира, успокаивающе погладили. — Я с тобой. Он поцеловал щёку, затем снова губы, и в момент, когда тело омеги наконец расслабилось, осторожно ввёл один палец. Тахир простонал, но когда сам непроизвольно подавался вперёд, Чонгук добавил второй, медленно раздвигая, готовя, растягивая. — Ты в порядке? — его горячее дыхание обожгло ухо. Тахир лишь помычал в ответ, кивая так быстро, будто боялся, что слова прервут этот хрупкий момент. Дрожь пробегала по его коже  от прикосновений, шёпота, и от того, как пальцы внутри него начинали плавное, настойчивое движение. Чонгук снова приник к губам Тахира, оставляя на них короткие, горячие поцелуи, один за другим, пока не погрузился в долгий, влажный поцелуй. Его язык скользил по нижней губе омеги, снова и снова, а Тахир отвечал ему, пальцами беспокойно блуждая по спине альфы, притягивая его ближе. Чонгук почувствовал, что подготовил его достаточно — там уже было влажно и горячо, и, пока Тахир отвлекся, заменил пальцы на свой член, медленно входя в него. Он остановился, едва преодолев половину, хотя всё его существо жаждало погрузиться до конца. Но причинять боль — последнее, чего он хотел. Тахир выдохнул в его губы, зажмурился, впился ногтями в кожу Чонгука, оставляя на спине алые царапины, и зашипел, когда альфа начал двигаться. Слёзы выступили на его ресницах, но он стиснул зубы, не подавая виду. А Чонгук, сгорая от тесноты, едва сдерживал себя, медленно двигаясь, но жаждая большего. — Как же узко… — вырывалось у него на выдохе, голос дрожал от наслаждения. Тахир же сожалел о своём согласии. Он дёргался, сжимался, мечтая лишь о том, чтобы это поскорее закончилось. Ему было непонятно, как такое могло нравиться, как в этом можно было находить удовольствие. Но сказать Чонгуку о боли и дискомфорте он не решался — лишь тихо всхлипывал и крепче вцеплялся в его спину, будто ища опору в этом море огня. — Солнце… — Чонгук ласково коснулся его щеки, заставляя Тахира приоткрыть глаза. — Не сжимайся так, ты делаешь хуже нам обоим. Дай себе время — боль уйдёт, и тогда… будет только наслаждение. Верь мне. Тахир кивнул, стараясь ослабить напряжение в теле, но пока безуспешно. Чонгук вновь склонился к нему, покрывая его шею и плечи горячими поцелуями, и в пылу страсти невольно толкнулся резче, чем планировал, входя до конца. Тело Тахира мгновенно напряглось, глаза широко распахнулись, и он застыл, будто в беззвучном крике. Чонгук, осознав свою ошибку, тут же попытался отстраниться, но, как только он вышел, Тахир вскрикнул, впиваясь ногтями в его плечи, пальцы ног судорожно сжались, а по щекам ручьём потекли слёзы. — Тахир… — Чонгук тревожно позвал его, но омега лишь прикрыл лицо руками, тихо всхлипывая. Он почувствовал, как между его бёдер стало влажно, и стыдливо отвернулся. — Так больно, Чонгук… — его голос дрожал, губы подрагивали, и он не решался поднять взгляд. Чонгук отодвинулся и замер, увидев на себе следы крови. Сердце его сжалось от ужаса — он слишком увлёкся и теперь видел, во что это вылилось. Алые капли уже успели пропитать простыни, оставляя после себя крошечные, но такие пугающие пятна. Он резко вскочил с кровати, включил лампу, и при свете взял салфетки, возвращаясь к Тахиру с трясущимися руками. Он аккуратно вытер его, стараясь не причинить ещё больше боли. — Прости меня, солнце… — дрожащими руками гладил бедро Тахира. — Прости за эту боль. Я не хотел… не думал, что так получится. Тахир сжал колени и прикрывал тело руками, едва осознав, что в комнате горит свет — Чонгук теперь видел его слишком явно, и это заставляло его смущённо сжаться. — Всё хорошо, — прошептал Тахир, стараясь успокоить Чонгука. — Боль уже не такая сильная… — Он приподнялся на локтях, выдавливая слабую улыбку, будто пытаясь убедить не только его, но и себя. — Остановимся на этом, — глухо ответил Чонгук, подбирая с пола свои боксеры и натягивая их. — Можешь принять душ, если хочешь. Тахир кивнул и потянулся за одеялом, сброшенным на пол. Плотно укутавшись в ткань, он осторожно сполз с кровати, цепляясь за протянутую руку Чонгука. Тот повёл его в ванную, не отпуская руку. Забрав одеяло, Чонгук настроил теплую воду, чтобы смыть напряжение. Тахир встал под струи, ладони упёрлись в холодную плитку, а по спине стекли капли, заставляя кожу покрываться мурашками. Он закрыл глаза, когда тяжёлые ладони альфы легли на его плечи, согревая сильнее, чем вода. — Ты так и манишь меня прикоснуться к тебе, — Чонгук приник губами к шее омеги, вдыхая его запах, смешанный с паром. — Что же ты делаешь со мной, Тахир? Тахир закрыл глаза, растворяясь в спокойствии, которое дарила ему близость Чонгука. Пока альфа был здесь, с ним, он не хотел думать ни о чём — ни о монстре, что ждал за стенами этого отеля, ни о той ярости, что обрушилась бы на них, если бы тот узнал, чем они занимались сегодня. Но под защитой Чонгука — альфы, выбравшего его сердце — он почти готов был поклясться, что не боится ничего. Медленно развернувшись в его объятиях, Тахир провёл пальцами по мокрым волосам Чонгука, заплетая пряди между пальцев. Посмотрел прямо в глаза и почувствовал, как на губах родилась улыбка. Боль отступала, оставляя лишь лёгкое эхо. — Мою невинность ты забрал, — начал Тахир, а Чонгук прислушивался к каждому слову, целуя капли воды с его ключиц, — а удовольствия мне так и не дал. Сам удивляясь собственной смелости, Тахир осознал: стеснение куда-то исчезло. Осталось лишь тёплое и наглое любопытство. — Хочешь, чтобы мы продолжили прямо здесь? — Не думаю, что для тебя это в новинку, — игриво бросил Тахир, усмехаясь. — Может, покажешь мне, каково это — заниматься любовью в душе? Чонгук тихо и смущенно рассмеялся, и в следующий миг подхватил Тахира под бёдра, прижимая к прохладной плитке. Омега вздрогнул от внезапного холода, пробежавшего по коже, но его вздох тут же потерялся в поцелуе. Руки Чонгука крепко сжали его бёдра, а Тахир обвил ногами его торс, подаваясь навстречу. — Не останавливайся… — прошептал он, и Чонгук послушно пристроился к его входу, медленно входя, давая привыкнуть. Тахир вцепился за его плечи, глубже вдыхая, как учил альфа, и расслабился, пропуская его внутрь. Чонгук медленно вошёл в омегу, затаив дыхание, чтобы не пропустить ни один стон своего восточного солнца. Тахир, расслабленный тёплыми струями, стекавшими по их телам, обмяк в его руках, сам нетерпеливо подсаживаясь на член. С каждым движением его кожа покрывалась мурашками, а по спине пробегала волнам. Дрожь, с каждым точным толчком альфы, попадавшим прямо в нужное место. Тахир мычал и прикусывал губу, прикрывая рот ладонью, но Чонгук тут же отвёл его руку в сторону — Прошу, не сдерживай себя, солнце. Хочу слышать тебя. И следующие двадцать минут он вбивался в податливое тело, ловя каждый звук, каждую мольбу Тахира не останавливаться. Шлепки кожи, смешанные с шумом воды, эхом разлетались по ванной, сводя обоих с ума. Тахир вдруг распахнул глаза, чувствуя, как внизу живота затягивался тугой, незнакомый узел. Он вскрикнул, не в силах сдержаться, и посмотрел на Чонгука растерянно, почти испуганно. Альфа лишь ухмыльнулся и, подхватив его снова, вогнал в него себя до конца. — Ч-что это было, Чонгук? — выдохнул Тахир, сорванным голосом.  — Оргазм, — ответил Чонгук и, притянув его ближе, поцеловал в губы, словно ставил печать на своём ответе. — Я… знал, конечно, но не думал, что это… бывает так… приятно… — Тахир заплетался в словах и запрокинул голову, когда губы альфы скользили по его шее. — Теперь ты знаешь, — глухо рассмеялся Чонгук. — Держись крепче. Я близко. Его движения стали резче, быстрее, и через несколько толчков он с рычанием вышел из Тахира, изливаясь на кафель. Вода тут же смыла всё, будто стирая следы их греха. Тахир опёрся ладонью о стену, медленно опускаясь на пол, но тут же Чонгук поймал его, подхватывая под руку, когда тот пошатнулся на ослабевших ногах. И они вместе сели на пол.  — Кажется, я ещё никогда не был так удовлетворён… и всё равно мне снова хочется тебя. — Может, уже нормально душ примем? — Тахир тихо рассмеялся, поднимая глаза на Чонгука, а тот в ответ лишь улыбнулся, не отрывая взгляда. — Да, пожалуй, стоит. Чонгук не переставал смотреть в его любимые и бесконечно дорогие глаза, словно в них заключалась вся вселенная. Он прислушивался к его прерывистому дыханию, тайно надеясь, что эта ночь никогда не кончится. А если бы его спросили: «Что в нём полюбилось тебе больше всего?» — он бы ответил просто: «Всё».

☽☽☽

«Везде чисто. Приостановил камеры в холле и на двадцать втором этаже. Шейх сейчас на переговорах, будет не скоро. Ты сможешь успеть. Торопись.» Омега несколько секунд вчитывался в сообщение, которое ему отправили недавно, и медленно вышел из лифта, который привёз его на двадцать второй этаж. Он посмотрел по сторонам и, убедившись, что никого рядом нет, побежал по длинному коридору. Парень остановился напротив кабинета Хусейна и медленно открыл дверь. Зашёл и прикрыл за собой. Он улыбнулся уголками губ и направился в сторону стола, у которого всегда сидел шейх. Кабинет был большим, так что искать то, что надо для омеги, было нелёгкой задачей, но другого выхода не было, и он должен был успеть, пока переговоры не закончились. Омега один за другим открывал ящики шкафчика, но они были пустые, поэтому они закрывались сразу же. Трогал вещи на столе, пытаясь найти хоть что-то, что поможет ему, но всё было тщетно. Какая-то ненужная макулатура везде. Омега развернулся и быстрыми шагами направился к длинному шкафу, который стоял позади стола, он открыл двери шкафа и увидел небольшой сундук. Он взял его и раскрыл. Достал оттуда какие-то бумаги, искренне не понимая, зачем у Хусейна они хранились в сундуке. Омега удивился, когда понял, что шейх хранит все эти чеки и липовые документы на нелегальные перевозки людей через границу, которые он сейчас нашёл на таком доступном месте. Или Хусейн настолько был уверен, что в его кабинет никто не войдёт? Омега быстро достал свой телефон и сфотографировал каждый листок, потом быстро кинул их обратно и закрывал сундук, возвращая на место. Он посмотрел наверх и увидел маленький сейф, но он был закрыт на ключ, а ключ, скорее всего, был у шейха. В эту секунду на телефон пришло сообщение. «Уходи оттуда быстро. Переговоры окончены, они скоро будут там.» Омега резко поправил вещи на столе и, не теряя ни секунды, выбежал из кабинета, на ходу выключая свет. Хусейн поднялся к себе и, бросив взгляд на одного из альф, коротко приказал: — Пусть Мустафа зайдёт ко мне. Скажи, у меня к нему разговор. Шейх вошёл в кабинет и замер на пороге, озираясь в недоумении. Свет был выключен, хотя он всегда оставлял его включённым. Лёгкий холодок пробежал по спине. Он щёлкнул выключателем, и комната наполнилась жёлтым светом, но напряжение не уходило. С осторожностью он прошёл к столу, кожей ощущая чужое присутствие. Кто-то был здесь. Быстрым, почти механическим движением он открывал шкафы, проверяя каждый угол. Всё было на месте. Сейф закрыт, чемодан нетронут. Но когда он опустился в кресло, пальцы скользнули по столешнице — вещи лежали не так, как он оставлял. Кто-то рылся здесь. Хусейн откинулся назад, и в этот момент луч света выхватил что-то блестящее на полу. Он наклонился, подобрал браслет — и перед глазами вспыхнули воспоминания в пустыне.  Чимин тепло попрощался с друзьями и направился к своему Порше, когда случайно задел чье-то плечо. — Простите, — автоматически сказал он, поднимая глаза — и замер, встретившись взглядом с шейхом Хусейном. — Чимин, будь повнимательнее, — сухо заметил шейх. — Да, конечно… — пробормотал омега, торопясь уйти. Но браслет на его запястье коварно зацепился за пуговицу на рубашке шейха. Хусейн молча принялся освобождать украшение, его пальцы ненадолго задержались на тонком запястье Чимина. — Красивый браслет, — наконец произнёс шейх, и в его голосе мелькнула неожиданная теплота. — Дядя подарил, — почему-то поспешил объяснить Чимин, нервно почесывая затылок. — Сделанный на заказ специально для меня, единственный в мире. Губы Хусейна дрогнули в полуулыбке: — Не теряй его. Шейх остался сидеть в тишине кабинета. Пальцы сжимали браслет.  — Чимин… — его голос прозвучал приглушённо, будто обращаясь к теням комнаты. Зачем ему понадобилось сюда заходить? Мысли в голове путались. Дверь распахнулась, впуская Мустафу. Хусейн молча поднял браслет, и золото холодно блестело в свете ламп. — Что это, дядя? — Мустафа принял украшение, его брови сдвинулись в недоумении, когда он перевёл взгляд на шейха. — Чимин был в моем кабинете. Это его браслет. Он искал что-то… — Зачем это Чимину? Что он хотел найти? — голос Мустафы стал резче, в нём проснулась стальная нотка, скрытая под привычной почтительностью. — Я не знаю, но, Мустафа, не спускай с него глаз, — голос шейха прозвучал низко и опасно.  Тем временем Чимин уже растворился в вечернем городе. Его пальцы быстро набрали сообщение: «Я уже вышел. Молодец, Уён, я горжусь тобой. Как-нибудь устрою вам с Саном свидание.» Ответа не последовало, но Чимин прекрасно представлял, как на том конце провода Уён сдерживал улыбку, перечитывая строки снова и снова. Чимин улыбнулся, когда он ловко сел за руль своего Порше. Двигатель зарычал, как зверь, и машина стремительно вырвалась на ночную трассу, оставляя позади лишь шлейф горячего воздуха. Ещё одна игра. Ещё одна победа. Чимин снова был на шаг впереди.