Солнце с Востока

— Я видел, как прекрасен был твой мир.

Ты просто не для тех его открыл.

Я вылечу его и сделаю своим

И скрою от всего этого мира.

☽☽☽

— Солнце… Мучительно родной голос Чонгука послышался где-то близко, будто альфа склонился тенью прямо над ухом, обжигая горячим дыханием. Сердце Тахира забилось с огромной силой. Он резко обернулся, лихорадочно скользя взглядом по бескрайней пустыне, но никого там не было. Только раскалённый воздух создавал миражи, а безжалостное солнце сжигало всё на своём пути. — Чонгук, где ты? — сорвался голос омеги, руками цепляясь за воздух, пытаясь ухватиться за невидимый образ. Голос альфы снова позвал его, но уже дальше, как будто его уносило ветром вглубь пустыни. Тахир бросился вперёд, несмотря на то, что ноги вязли в песке, засасывая и отнимая силы, но он продолжал бежать, задыхаясь и с каждым шагом теряя надежду. — Прошу тебя, не уходи… не оставляй меня… Отчаянный крик разнесся по пустыне, но никто не ответил. Чонгук не слышал. Не приходил. Он исчез, будто его и не было. Ноги подкосились, Тахир рухнул на колени. Песок обжёг кожу сквозь тонкую ткань брюк, а тяжелые слёзы упали на раскалённую землю, исчезнув в мгновение. Он сжал песок в кулаках, пропуская его сквозь пальцы, чувствуя, как каждое зёрнышко беспомощно ускользало, как ускользал от него Чонгук. А солнце безжалостно палило, впиваясь в спину раскалёнными иглами. Но боль от него не могла сравниться с зияющей пустотой внутри, которая высасывала остатки жизни. Тахир не помнил, сколько он просидел так. Он поднял тяжелую голову и попытался податься вперёд, чтобы встать, но ноги подкосились, и он снова осел на песок, сдаваясь. И тут омега заметил, что песок зашевелился. Ноги медленно погрузились в зыбкую пучину, а на горизонте уже заклубилась яростная буря, несшаяся прямо на него, пожирая пространство. — Нет… Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но песок лишь плотнее обвил его, затягивая глубже с каждым отчаянным движением, медленно доходя до самого пояса. А вскоре и вовсе оказался уже по грудь в этом золотистом плену. Лёгкие сдавило, будто чьи-то руки сжимали рёбра, выжимая воздух. — Чонгук… спаси… не дай задохнуться… Слабый и хриплый голос терялся в нарастающем гуле бури. Песок сыпался на плечи, забиваясь под одежду, в рот и глаза. Но в ответ доносился только вой ветра, похожий на реквием. Веки отяжелели, мир расплылся в золотистой дымке. Лёгкие обжигала нехватка воздуха, рёбра готовы были треснуть, он перестал бороться, покорно принимая неизбежное. — Чонгук! Грудь разрывало от нехватки воздуха. Глаза широко распахнулись, улавливая знакомые очертания комнаты, а не бескрайнюю пустыню. Сердце бешено колотилось, а дыхание сбивалось, на лбу выступила холодная испарина, а пальцы мертвой хваткой вцепились в край стола. Это просто сон. Опять. Тахир, с трудом придя в себя, растёр лицо ладонями, чувствуя, как ладони вспотели. За окном богровел закат, крадя последние лучи солнца. Он поморщился от тусклого, умирающего света, понимая, что опять уснул за рабочим столом. Глубоко вздохнув, омега поднялся и принялся собирать разбросанные бумаги. Руки слегка дрожали, но делал вид, что не замечает. Что вообще ничего не замечает. Тахир уже и не помнил, когда в последний раз спал спокойно и ложился вовремя. Работа давалась с трудом, слова расплывались перед глазами, а заставить себя поесть было ещё сложнее — от одного вида еды его тошнило, тело слабело с каждым днём, а одежда вовсе висела мешком на похудевших плечах. В зеркале вместо сияющего улыбкой омеги он видел чужака с потухшим взглядом, будто тот и не знал, что такое радость. Сколько это ещё продлится? Тахир не знал. Дедушку расстраивать не хотел, но изменить что-либо в себе был не в силах. Каждое утро он давал себе обещание, что сегодня будет легче. И каждую ночь засыпал с тем же грузом на сердце. Во сне к нему приходил Чонгук. Всегда разный. Иногда он улыбался и протягивал руку, а иногда стоял к нему спиной. Тахир умолял забрать его с собой, но альфа разворачивался и уходил, не оборачиваясь. Каждое утро Тахир просыпался с мокрыми щеками и одним именем на устах. Теперь Тахир понимал, как больно ранил его своими словами. Но сказать правду не мог. Неизвестность пугала, за жизнь Чонгука боялся. Прошёл месяц. Месяц без родного человека, без того, кого выбрало его сердце. Прошло чуть больше тридцати дней, а казалось, будто прошла целая вечность. Душа выла от тоски, ныла по ночам, дни тянулись мучительно, сердце рвалось к нему, а в мыслях не было ничего, кроме Чонгука. Только Чонгук. Всегда Чонгук. Несколько дней назад в больнице он встретил Юнги. Что-то больно кольнуло в сердце, когда он увидел омегу в холле. Наконец-то можно было узнать что-то о Чонгуке. Но слова омеги сделали ещё больнее, гася этот хрупкий огонь. Юнги сказал, что Чонгук уехал в Корею две недели назад.  Просто взял и уехал, будто его здесь ничего не держало. Будто и не было ничего. Тахир тогда застыл посреди коридора, чувствуя, как под ногами открывается пропасть. Будто вырвали кусок сердца, оставив дыру, которую ничем не заполнить. Тахир спросил дрожащим голосом, когда он вернется или вернется ли вообще, ненавидя себя за то, что не мог скрыть отчаяние. Юнги лишь небрежно пожал плечами и ответил, что не знает, а потом добавил, что если Тахир все еще в Дубае, то Чонгук точно не останется в Корее навсегда. Тахир кивнул и, притворившись, что эти слова его успокоили, выдавил из себя подобие улыбки и, поблагодарив ушёл, чувствуя спиной полный жалости взгляд Юнги. Но сердце знало правду. Оно кричало, что Чонгук может и не вернуться. Что в Корее у него своя жизнь, семья, дела. А здесь осталась только боль. Тахир навёл порядок в комнате и, поправив складки на покрывале, переоделся в свежую одежду, задерживаясь перед зеркалом на пару секунд. Всё ещё чужой. В руках держал снятые вещи, которые он собирался отнести в стирку, как вдруг раздался резкий стук в дверь. Взгляд омеги испуганно устремился ко входу. Дедушки не было дома, да и вряд ли тот вернулся бы так скоро, потому что ушёл к другу до вечера. Кто бы это мог быть? Хотя внутри мигом зародился ответ.  — Я могу войти? Голос, от которого кровь стыла в жилах, превращаясь в ледяную крошку. Тахир закатил глаза, сдерживая вздох отвращения, прежде чем повернуться к двери. В проёме возник Мустафа. Он был в тёмно-синем костюме, с привычной для него самоуверенностью. Но снисходительная улыбка тут же сошла с его лица, когда он заметил омегу в домашней одежде. Взгляд Мустафы медленно и собственнически прошелся по Тахиру, скользя от босых ног до растрёпанных волос, холодно оценивая. Его собственность посмела выглядеть неподобающе. — Ты ещё не готов? — недовольно спросил он. — Мы же договаривались, что ровно в шесть я за тобой заеду. — Разве? — Тахир притворно нахмурил брови, делая вид, что не помнит. Даже плечо равнодушно пожал, словно речь шла о чём-то совершенно неважном. Хотя отлично помнил, что всего пару дней назад сам согласился сопровождать альфу на торжественное открытие нового дубайского аэропорта, потому что выбора не было. — Тахир, ты что, издеваешься? — рука Мустафы, державшая дверную ручку с силой сжалась. — Не понимаю, о чём ты, — монотонно ответил Тахир и попытался пройти мимо альфы, всё ещё держа в руках одежду для стирки, даже не взглянув на него.  Мустафа не отступил. Он резко шагнул к нему и, грубо сжав запястье рукой, притянул Тахира обратно, заставив его оказаться вплотную к себе. Тёмные, безжизненные глаза Мустафы вспыхнули гневом, в груди клокотала сдерживаемая ярость. Рука крепче сжала тонкую кость, Тахир почувствовал, как немеет кисть. Альфа смотрел на него сверху вниз, растягивая губы в звериной усмешке.  — Я же говорил, не испытывать моё терпение, — опасно прошептал Мустафа. — Ты думаешь, что твои детские игры что-то изменят? Тахир не отвел взгляд, глаза не опустил. Смотрел прямо в эти пустые, злые глаза, и даже не дрожал. По крайней мере, внешне. Внутри все сжималось, но он держал спину прямо. — Если не хочешь никуда ехать — скажи прямо, — продолжил Мустафа. — Мы останемся дома. Но если ты думаешь, что такими дешевыми уловками избавишься от меня… — наклонился ближе, почти касаясь губами края его уха, — то ошибаешься. Мне всё равно, где проводить вечер — здесь или там, — резко отстранился, впиваясь взглядом в эти ледяные, спокойные глаза, которые бесили его больше всего. — Выбирай. — Убери руки, — спокойным тоном проговорил Тахир, по-прежнему смотря в глаза альфа. Мустафа на секунду застыл, не в силах поверить в то, что только что услышал, но хватку ослабил. Тахир вырвал руку. Прикосновение альфы обжигало кожу, было противно.  — Подожди в гостиной, — сквозь зубы бросил омега. — Я переоденусь и спущусь. — Сколько мне ждать? — требовательно спросил Мустафа, взявшись за дверную ручку. — Столько, сколько потребуется, — огрызнулся Тахир, поворачиваясь к шкафу. — Если не нравится — дверь открыта. Мустафа усмехнулся и, резко схватив омегу за руку притянул к себе, качая головой.  — Не играй с огнем, любимый, обожжешься, — ядовито протянул он. — Жду тебя внизу, — и наклонился, чтобы коснуться губами его щеки, но Тахир резко отвернулся, брезгуя, будто Мустафа был мусором на дороге. Злость полоснула по лицу альфы, обнажая на секунду истинное лицо. Но он сдержался и, медленно выпрямившись, поправил безупречные складки пиджака, бросил последний взгляд на него и вышел, ощущая на спине ледяной взгляд Тахира. Дверь закрылась, оставляя Тахира одного. Секунду он стоял не двигаясь, глядя на дверь, за которой только что скрылся Мустафа, а потом медленно выдохнул и подошел к шкафу. Руки дрожали, а запястье ныло. Он машинально потёр это место и поморщился. Взяв с полки первую попавшуюся рубашку коричневого цвета и черные брюки, он быстро переоделся, поправил волосы, взял телефон и ключи и вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Омега прошёл по длинному коридору и спустился по лестнице. Мустафа ждал его в гостиной, стоя у окна. Услышав шаги, он обернулся и, сразу скользнув взглядом по фигуре Тахира, улыбнулся.  — Прекрасен, — усмехнулся он, подавая руку, чтобы помочь. Тахир проигнорировал это и прошёл мимо, открывая дверь сам. Мустафа сжал протянутую руку в кулак и, усмехнувшись, толкнул язык за щеку, подавляя в себе злость. А потом глубоко вздохнув, двинулся к машине, следом за омегой.

☽☽☽

Desert Rose — Sting.

На подобных мероприятиях всегда было слишком много людей, и Тахира это раздражало. Слишком много фальшивых любезностей и улыбок. Он терпел, утешая себя мыслью, что через пару часов уже сможет уехать домой и рухнуть в кровать, провалившись в сон. Мустафа, даже не замечал его дискомфорта, продолжая представлять своим коллегам и друзьям, хотя прекрасно знал, как омеге неприятно такое внимание. Тахир на мгновение закрыл глаза, вспоминая Чонгука. Альфа всегда выбирал для свиданий уединённые места, заботясь о его покое. Даже с собственным братом и другом он не захотел его знакомить, сказав, что им достаточно знать лишь его имя. Чонгук был до безумия и жгучей страсти ревнив, но Тахиру это нравилось. Эта ревность была заботой. Чонгук никогда не выставлял его напоказ. Он прятал его от мира, потому что мир был жесток. а Тахир был слишком хрупким для этого мира. Тахир никогда не сравнивал любимого с нелюбимым. Мустафа и рядом не стоял с Чонгуком. Внезапно Мустафа притянул его за талию, прижав к себе. Тахир едва не вздрогнул от неприязни, но заставил себя не дёргаться, потому что люди смотрели. Ему хотелось скрыться от чужих взглядов и этих улыбок. Все только твердили о том, как прекрасно они смотрятся вместе. Каждый комплимент вызывал тошноту и желание разорвать эту часть реальности и проснуться. И вдруг до него донесся запах. Кориандр. Такой знакомый и родной. Запах, который снился ему каждую ночь, въевшись в самую кровь. Сердце Тахира бешено забилось, пыталось вырваться из груди и устремиться навстречу. Он метнул взгляд по залу, отчаянно и лихорадочно цепляясь за лица присутствующих, ища его. И нашёл. Чонгук стоял всего в нескольких шагах от него, прямо перед ним. Его альфа. Время остановилось. Звуки затихли, люди вокруг исчезли, остался только Чонгук. Он был таким же, каким Тахир запомнил его в день расставания, и одновременно другим. Волосы стали длиннее, слегка волнистыми прядями падали на лоб и шею. Тахир невольно улыбнулся, ему так идёт. Боже, как же ему идёт. Чонгук смотрел на него, будто за эту секунду хотел забрать всю боль и пустоту последних недель. Тёмные и бездонные глаза горели в приглушённом свете люстр, обнажая всю тоску. Тахир почувствовал, как горло сжалось, в носу защипало, а перед глазами всё начало плыть. Он не мог оторвать взгляд, как будто Чонгук мог исчезнуть, как мираж, стоит ему только моргнуть. Он боялся дышать и упустить этот хрупкий момент.  Их взгляды встретились через весь зал, отражая всю ощутимую боль, несдержанные обещания и украденные судьбой поцелуи.  Чонгук едва заметно метнулся вперед, шагнув в сторону Тахира, но в следующую секунду остановился, потому что было нельзя. В глазах мелькнуло чистое и беспомощное отчаяние. Тахиру захотелось закричать, разбить эту стену и наплевать на весь этот проклятый мир, который решил, что им нельзя. Но он не мог. Мустафа обвил рукой его талию, прижимая к себе, возвращая в реальность. Тахир мигом опустил глаза, потому что не смог больше смотреть на Чонгука и выдержать его полного разочарования взгляда.  — Чонгук. Чей-то мягкий голос произнёс имя его любимого. Тахир поднял взгляд и увидел красивого, ухоженного, омегу, который подошёл к Чонгуку с двумя бокалами шампанского в руках. Незнакомец тепло улыбнулся Чонгуку и протянул один из бокалов, но Чонгук лишь покачал головой, отказавшись. Альфа забрал оба бокала, поставил их на поднос проходящего официанта, даже не глотнув. А затем положил руку на талию того омеги и притянул к себе, улыбаясь. Он уткнулся носом в макушку чужого омеги, шепча что-то о вреде алкоголя.  Мир мгновенно рухнул, как песчаный замок. Всё внутри Тахира рассыпалось на острые осколки, которые впивались в сердце. Щёки пылали от осознания, что он потерял. Чонгук больше не его, теперь другой вдыхает его запах и спит в его объятиях. Горький ком подкатил к горлу. Это все неправильно. Чонгук должен был смотреть на него. Только на него. Тахир шагнул назад, но ноги подкашивались, а мир качался. Он даже не заметил, что перестал дышать, пока лёгкие не начали жечь огнём. Шагнул бы он ещё раз — упал бы, разбиваясь о мраморный пол и рассыпаясь на тысячи осколков, но Мустафа схватил его под локоть, удерживая. — Ты в порядке? — альфа внимательно осмотрел его, вкладывая в голос всю свою заботу.  Но Тахир не различал ничего. Всё перед глазами плыло. Он видел только Чонгука, который шептал что-то в чужие волосы, и который улыбался не ему. — Мне надо отойти, — выдохнул Тахир, резко сбрасывая руку Мустафы.  — Мне пойти с тобой? — спросил альфа, но Тахир покачал головой, уходя. Мустафа наблюдал за его спиной, самодовольно ухмыляясь. Идеально. Теперь всё шло именно так, как он задумал. Омега пробирался сквозь толпу, отталкивая от себя всех, кто попадался на пути. Слишком тесно и душно. Он задыхался в этом зале, полном чужих улыбок и чужого счастья. Наконец, добравшись до уборной, Тахир ворвался внутрь и, с силой упёршись ладонями в холодный умывальник, впервые за вечер встретился глазами со своим бледным отражением. Но на него смотрели потухшие глаза, в которые вместо жизни, заселилась боль.  Горячие и соленые слезы мгновенно хлынули из глаз и потекли по щекам, оставляя огненные дорожки, падая на раковину, разбиваясь о мрамор, как и он сам. Тахир прикусил губу до крови, пытаясь заглушить рыдания. Плечи тряслись, ноги подкашивались, но он держался. Должен был держаться. Дверь одной из кабинок скрипнула, из нее вышел какой-то омега. Тахир замолчал, опустив голову, сдерживая рыдания перед незнакомцем. Но омега, бросив на него понимающий взгляд, вышел, ничего не сказав. Тахир включил воду и, набрав в сложенные ковшом ладони, плеснул в лицо, чувствуя, как холод задает странный контраст, вступив в реакцию с жаром во всем теле.  Вдруг он вспомнил, как тогда, у колодца, Чонгук сидел на корточках перед ним, смотрел на него и протягивал кружку, говоря, что хочет выпить воду с его рук.  А теперь? Теперь те руки, что протягивали ему кружку, обнимали другого, губы шептали что-то чужому омеге, вдыхая его запах.  Тахир зажмурился, отгоняя навязчивые мысли, холодная вода продолжала течь по лицу, смешиваясь со слезами. Он не слышал, как открылась дверь, пропуская кого-то к нему. Но запах кориандра, который преследовал его везде, резко ударил в нос, заставив Тахира открыть глаза и увидеть его в зеркале. Чонгук стоял сзади, в шаге от него. Такие родные и любимые темные глаза внимательно изучали его, не выпуская из виду ни одной дрожи. Он выглядел так, будто сам прошёл через Ад. А взгляд выражал только отчаяния. — Тебе нельзя сюда, — выдавил Тахир, резко обернувшись. Вода, стекая по его подбородку, капала на шею, мокрая чёлка падала на глаза, а он даже не пытался её убрать, потому что слишком боялся пошевелиться, ведь если сделает хоть одно движение, то бросится к нему, вцепится и никогда не отпустит. — Плевать, — горько усмехнулся Чонгук и шагнул к нему.  — Не подходи! — Тахир выставил руку, упираясь в грудь альфы. Сердце Чонгука бешено билось под его ладонью.  Но Чонгук даже не остановился. Он крепко схватил запястье и в миг притянул Тахира к себе, стискивая в крепкий, тесных объятиях, которые снились ему каждую ночь, а теперь причиняли невыносимую боль, потому что пахли чужим омегой. Тахир дернулся, пытаясь вырваться, но Чонгук лишь сильнее прижал его к себе. Омега почувствовал, как сердце альфы колотилось так же часто, как его собственное. — Пусти, Чонгук, — прошептал Тахир куда-то в шею альфы, сжимая в руках полы его черного пиджака.  — Не пущу, — твёрдо ответил Чонгук, пальцами крепко впиваясь в его плечи. — Никуда не отпущу. Тахир молчал, до боли сжимая зубы. Глотал ком обиды, слёзы жгли глаза, но он держался, чтобы не заплакать снова. — Я так скучал, солнце, — хрипло произнёс альфа. От этого голоса сердце разрывало на части. Он острожно вплел пальцы в волосы Тахира, успокаивающе поглаживая, будто боялся сломать. Чонгук прижался ближе, уткнулся носом в его макушку, жадно вдыхая родной запах кровавых роз. — Каждую минуту думал о тебе, о твоих глазах. Эти дни без тебя… они казались, как бесконечная дорога через пустыню. Не знал, выдержу ли ещё хоть мгновение. Тахир стоял, не в силах пошевелиться. Безумное желание остаться и раствориться в этих объятиях, забыв обо всём, боролось со страхом, что эти объятия убьют его окончательно. Слёзы снова скатились по щекам, падая на рубашку Чонгука, оставляя тёмные пятна. Тахир спрятал лицо в его шее, плечи вздрагивали, глухие рыдания выворачивали душу наизнанку. Хотелось выговориться о боли, что грызла его изнутри и жгучем желании этой встречи. О том, как сердце истосковалось по этому полюбившемуся прозвищу, что дал ему Чонгук. И самое обидное то, как Чонгук прижал к себе другого. Прижал к себе другого.  Тахир резко вырвался из объятий Чонгука, отступил назад, выставив ладони вперёд, преграждая альфе путь. Руки слегка дрожали, но он был полон решимости.  — Уходи, Чонгук, — твердо сказал омега. — Оставь меня. Чонгук сделал шаг вперёд, не обращая внимания на его просьбы. Тахир отступил. Глаза Чонгука горели, губы растягивались в нежной улыбку, перед которой Тахир терял волю.  — Как я смогу тебя оставить, солнце? — так и чувствовалось это отчаяние в голосе. — Не проси меня сделать то, на что я не способен. — Еще шаг, заставив омегу отступить еще раз, пока не уперся в холодную каменную раковину. — Дай мне быть рядом. — Чонгук, не надо, — покачал головой Тахир, шепча. — Нам нельзя, — прикрыл глаза, пытаясь избавиться от нахлынувших воспоминаний. — Мы с тобой и так совершили много запретного. — Любовь никогда не была запретной, — сказал Чонгук мягко. — Ты же сам говорил, что молишься о нас. И снова шагнул к нему, но Тахир на этот раз не отступил. — Скажи, солнце, я же всё ещё в твоих молитвах? Тахир медленно опустил голову — выдержать этот пронзительный взгляд альфы больше не было сил. Подбородок предательски дрожал, а в горле стоял ком.  — Прошу тебя… в последний раз… — отвернулся и прикрыл веки, — уходи. Чонгук медленно подошел и, взяв руку Тахира, осторожно развернул к себе, заставив встретиться взглядом, и положил его руку на свою щеку, закрывая глаза — Я уйду, — тихо пообещал он, а потом открыл глаза и снова заглянул в свои любимые, ледяные напротив. — Только дай мне поцеловать тебя.  — Нельзя… — Тахир быстро покачал головой. — Нас могут увидеть… а тебе… тебе надо вернуться к своему омеге.  Эти слова жгли его собственные губы. Он и сам не верил, что смог их выговорить. Чонгук всего на миг ослабил хватку, Тахир уже вырвался, пытаясь пройти мимо. Однако альфа не отпустил так легко. Он снова схватил его за запястье, резко притягивая назад, а другая рука обвила его талию, вплотную прижав к себе. А затем горячо и жадно впился в его губы, не давая сопротивляться.  Тахир бил его в грудь свободной рукой, но Чонгук словно не чувствовал, потому что был поглощён только вкусом этих губ и этим мгновением. Он не замечал слёз, катившихся по щекам омеги, не видел, как тот застыл в его объятиях, будто пойманная птица, у которой больше не было сил биться. Пальцы сильнее впились в тонкую талию Тахира, сминая ткань одежды, оставляя следы, которые потом превратятся в синяки. Он не хотел понимать, как каждое его прикосновение обжигало, а каждый вдох между поцелуями давался Тахиру с болью. А боль уже была повсюду. Сердце рвалось на части. Но Чонгук этого не знал. Или просто не хотел знать. Тахир едва держался на ногах, но не сдавался. Чонгук крепко придерживал его за талию, не давая упасть, но в этот момент в голове омеги вспыхнула ярость. Резко вонзив зубы в нижнюю губу альфы, он почувствовал, как тот вздрогнул от боли, и тут же, воспользовавшись моментом, вырвался из его хватки. Громкий звук пощёчины эхом разнесся в помещении, заставив Чонгука на мгновение остолбенеть. Альфа машинально прикоснулся к покрасневшей щеке, язык скользнул по ранке на губе, ощущая железный привкус крови. Широко раскрыв глаза, он непонимающе посмотрел на Тахира. Омега смахнул горячие слёзы и глубоко вдохнул, пытаясь заглушить дрожь в голосе. — Да ты хуже него! — выдохнул Тахир, полным разочарования взглядом, впиваясь в глаза напротив. Плюнув эти слова в лицо Чонгуку, Тахир резко развернулся и пошёл прочь. Но у самой двери остановился, не оборачиваясь: — Тебя больше нет в моих молитвах. Вырвавшись из удушливой уборной, он выбежал в зал, затем на улицу, где можно было наконец глотнуть свободы. Но даже в этом прохладном ночном воздухе, его преследовал терпкий аромат кориандра. Он въелся в кожу и лёгкие, будто проклятие. Тахир ухватился за перила, пальцами впиваясь в холодный металл и, глубоко вдохнув, выдохнул. Но покоя не было. Заметив омегу, Мустафа бесшумно отделился от группы знакомых и последовал за ним.  — С тобой всё хорошо? — мягко спросил Мустафа. — Вид у тебя не очень… — заметил он, когда Тахир наконец поднял на него глаза. — Отвези меня домой, — тихо прозвучал голос омеги в ответ. — Я больше не хочу здесь оставаться. — Ладно, — легко согласился альфа. — Но что с тобой? У тебя что-то болит? Я могу чем-то помочь? — Ты мне очень поможешь, если просто отвезёшь домой, — Тахир не смотрел на него, упрямо уставившись на тонкий серп луны.  Мустафа больше не стал настаивать и, осторожно обвив рукой талию омеги, медленно повёл к машине. Он приоткрыл дверь, помог Тахиру сесть, на мгновение задержал руку на двери, собираясь что-то сказать, но потом передумал и закрыл дверь. Когда он поднял голову, увидел Чонгука, стоявшего у входа. Он смотрел не на Мустафу — сквозь него, в машину, где сидело его восточное солнце, отвернувшись, пряча от него свое лицо.  За Чонгуком выбежал запыхавшийся омега, что был с ним и, заметив его на лестнице, у входа, тут же ухватился за его руку, будто боялся, что тот может исчезнуть.  — Чонгук… — трепетно позвал он альфу, осторожно проводя пальцами по чужому запястью. — У тебя всё хорошо? Омега на мгновение скользнул взглядом к Мустафе, застывшему у дверцы автомобиля, победно улыбаясь, и тут же отвернулся, почувствовав всю горечь в чужом взгляде. Омега крепче вцепился в руку Чонгука и прижался к нему всем телом, ища защиты.  Затем альфы встретились взглядами. В глазах Чонгука плескались животная ненависть и бессильная ярость. А Мустафа, лишь усмехнувшись напоследок, сел за руль и уехал, понимая, что в этой игре он вышел победителем.  — Чонгук, кто это? — омеге было ревностно видеть, как альфа смотрел на того, кто сидел в машине, ни на секунду не сводя с него взгляда. — Это и есть тот самый Тахир, из-за которого ты забываешь о моём существовании? Чонгук молча высвободил руку из чужого захвата и направился к своему Урусу, оставляя за спиной растерянного омегу, чьи глаза мигом наполнились слезами.  — Аксель, — сухо произнёс имя омеги Чонгук, продолжая идти к машине. — Я дам тебе деньги. Поезжай домой на такси. — Я никуда не поеду без тебя! — Аксель бросился за ним, не желая отпускать его. Чонгук резко остановился, быстро достал из внутреннего кармана пиджака чёрную банковскую карту и небрежно протянул её омеге. — Держи. Оплати такси, потом вернёшь, — сказал он равнодушно, будто речь шла о чем-то обыденном, а не о попытке откупиться от человеческой привязанности, которая была ему в тягость. Аксель сжал губы в тонкую нить, спрятав руки за спину. Полный детской обиды взгляд метался между лицом Чонгука и этой чёрной карточкой, которая являлась лишним доказательством тому, как мало он на самом деле значил для этого человека. — Ну что ты, как ребёнок, — Чонгук закатил глаза, и, не церемонясь, засунул карту в карман его брюк. — Дай знать, когда доедешь. Альфа опустился за руль и отвлёкся, чтобы застегнуть ремень, даже не заметив, как Аксель, воспользовавшись его невнимательностью, устроился рядом на переднем пассажирском сиденье и громко хлопнул дверью, скрещивая руки на груди и упираясь взглядом на улицу перед собой. Чонгук выпрямился и повернул голову в сторону незваного спутника. Брови чуть сдвинулись к переносице, с раздражением и недоумением смотря на омегу.  — Аксель, — низко, предупреждающе.  — Я сказал, что никуда без тебя не поеду, — Аксель даже не повернул головы к нему, — ты не сможешь заставить меня уехать, Чонгук. Я останусь здесь, даже если ты выкинешь меня из машины. Омега не смотрел на него, сильнее сжимая пальцы на собственных локтях, будто пытался удержать себя и не дать рассыпаться на тысячи осколков, которые уже не собрать. Чонгук глубоко выдохнул и провёл рукой по переносице, и наконец сдался. Двигатель ожил, машина тронулась с места.  — Пристегни ремень, — бросил он сухо, даже не взглянув на Акселя.

☽☽☽

Чонгук зашёл в дом, сбросил пиджак на кресло и опустился на диван напротив. Откинувшись на спинку, он закрыл глаза, пытаясь сбросить напряжение, но мысли не отпускали. Всё крутилось вокруг одного омеги — его омеги, которого сегодня так бережно касался другой альфа. Который сел в чужую машину и уехал, даже не взглянув в его сторону. Акселю больно было смотреть на это. Больно видеть, как альфа изнуряет себя пустыми переживаниями о том, кто, возможно, даже не думает о нем в эту самую минуту. Так и хотелось выть от несправедливости того, что он сам готов был клясться в вечной верности, готов был быть рядом, несмотря ни на что, готов был отдать последнюю каплю своей и без того иссушенной души, лишь бы Чонгук посмотрел на него так, как смотрел на этого Тахира с ледяными глазами. Но Чонгука это не интересовало. — Разве ты не понимаешь, что этот Тахир не любит тебя? — Аксель стоял в дверном проёме, наблюдая за Чонгуком. — Он играет с тобой. А ты, как мальчишка, ведешься. Чонгук медленно выпрямился и повернул голову к омеге, пустым взглядом уставившись на него. — А ты предлагаешь себя на его место? — холодно бросил он. — Ты считаешь, что я могу быть хуже него? Чонгук усмехнулся, но молчал, позволяя Акселю продолжить. — Конечно, я ведь грязный, уже использованный, да и работа у меня такая — удовлетворять желания альф. Только, если ты не забыл, ты тоже среди них. — Аксель сжал челюсти, с трудом сдерживая злобу. — Аксель, мне это начинает надоедать, — спокойно, даже отстранённо произнёс Чонгук. — Эти твои истерики и ревность к тому, с кем ты даже рядом не стоишь, утомляет, — этот холодный тон лишь сильнее раскалил омегу. — Ты так и не ответил мне, — не сдавался Аксель, шагая ближе. — Так чем я хуже него? Я, в отличие от него, люблю тебя, ценю, пытаюсь быть рядом. А он? При первой же возможности сел в чужую машину и уехал, даже не взглянув в твою сторону. И сколько ещё ты будешь топтать свою гордость, бегая за ним, как верный пес? Зачем тебе это унижение, Чонгук? В комнате повисла давящая тишина. Слышно было только частое и прерывистое дыхание Акселя. Чонгук медленно поднял холодный взгляд.  — Только потому, что он не такой, как все? — рассмеялся омега, выделяя последние слова, понимая, как глупо это звучит. — Только потому что он… не я?    — Аксель! — Чонгук поднялся с дивана, горящим, первобытным взглядом впиваясь в омегу, но тот даже не шелохнулся.  — Чистенького, нетронутого себе захотелось? — язвительно продолжал Аксель, не сдаваясь, потому что эта невозможная любовь делала его слепым и глупым. — А ты чем лучше? Все вы, альфы, одинаковые — пользуетесь омегами, как вам вздумается, берёте от нас всё, что нужно, а когда дело доходит до серьёзного, ищете невинных. В одно мгновение, Чонгук оказался перед Акселем, рукой схватил его за локоть и с силой вжал в дверной косяк. Омега ударился головой о дерево, от чего раздался глухой удар, и зашипел от боли, дёргаясь и пытаясь вырваться, но железная хватка альфы не позволяла сбежать.  — Я омег не бью, — раздался низкий и опасный голос Чонгука прямо над ним. — Но если ещё раз услышу о Тахире из твоих уст… — сильнее сжал пальцы на локте омеги, заставив его скривиться от боли, — я забуду, что ты омега. Переступлю через все свои принципы, и живого места на тебе не оставлю. Клянусь тебе. Не испытывай моё терпение.  Горячее дыхание Чонгука обжигало кожу Акселя, на скулах нервно играли желваки, а в глазах плескался гнев. Аксель вжался в косяк, дрожа от страха, унижения и осознания, что он всё равно проиграл. Проиграл ещё до того, как начал эту бессмысленную войну. Он стоял, судорожно дёргая рукой в тщетной надежде, что Чонгук ослабит хватку и сжалится, вспомнив те ночи, когда он действительно был нужен и важен.  И это ведь действительно случилось. Альфа внезапно разжал пальцы, отступив на шаг, будто ему стало противно прикасаться к тому, кто не был его солнцем. Голова Акселя поникла, и даже не пытался её поднять, потому что не хотел, чтобы Чонгук видел его лицо, искажённое болью и глаза, полные слез. Он осторожно потёр то место, где альфа больно держал его альфа. Чонгук между тем подхватил пиджак, небрежно скользнув взглядом по ключам, оставленным на столе, и, накинув его на плечи, бросил их под ноги омеге. — Не хочешь уходить — значит, уйду я, — холодно произнёс он. — Закрой дверь за собой, когда будешь уходить. Аксель подхватил ключи, сжал их в кулаке и бросился вслед, опережая Чонгука у самого порога и преграждая путь. Он протянул ключи, не поднимая глаз, и тихо прошептал — Я надеюсь, когда-нибудь ты поймёшь, как ты был мне дорог. Оставайся, Чонгук. Ухожу я. Дверь захлопнулась, альфа опустился на край дивана, сгорбившись. Он прижал ладони к лицу, сдавливая веки пальцами, пытаясь стереть навязчивые образы, которые преследовали его, не давая покоя ни днём ни ночью. Но они безжалостно накатывали, снова и снова возвращая мысли к Тахиру — его восточному солнцу. 

☽☽☽

Машина остановилась у дома Ахмеда. Тахир, не теряя ни секунды, расстегнул ремень, ухватившись за дверную ручку. Но прежде чем он успел выйти, Мустафа твердо, но без грубости схватил его за запястье. Тахир остановился, сначала посмотрел на большую ладонь, обхватившую его руку, потом медленно поднял глаза на Мустафу, словно пытаясь напомнить, что такие прикосновения ему не в радость. — Я переживаю за твоё состояние, — тепло произнёс Мустафа, а его большой палец невольно провёл по тонкому запястью. — Может, мне зайти, посидеть с тобой немного? — В этом нет необходимости, — Тахир аккуратно выдернул руку и, кивнув, благодаря альфу за то, что подвез, исчез за дверью, оставляя Мустафу одного в тёмном салоне машины, где ещё витал лёгкий аромат роз. Вступив в коридор и закрыв за собой дверь, Тахир прислонился к ней спиной и медленно сполз по ней вниз, осев на пол, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме. Ещё немного, его снова одолеет паника. Но сейчас надо было держать себя в руках, как бы больно ни было, как бы сильно ни хотелось разрыдаться в голос, уткнувшись лицом в колени, и проклинать эту свою слабость, любовь и глупую, нелепую ревность, которая заставила его сказать то, чего он не думал. Дедушка не должен видеть его в разбитом состоянии, ведь он и так слишком много для него сделал, чтобы платить ему такой чёрной неблагодарностью, поэтому Тахир быстро разулся и прошёл в гостиную. Омега от развернувшейся картины слегка улыбнулся, в который раз убеждаясь, что рядом с ним прекрасные люди. Чимин с Юсуфом, что часто гостили у них, всегда заставляли Ахмеда смотреть с ними фильм, что, собственно, прямо сейчас и происходило. Юсуф с Ахмедом заняли кресла в гостиной, а Чимин наливал им в чашки чая из стеклянного чайника среднего размера. Тахир действительно всем сердцем любил этих людей и был счастлив, когда они вместе собирались в одном доме. За дядю тоже был искренне рад, ведь с Чимином он был идеальной парой, так считал Тахир. А ведь, действительно, в лучшем друге он точно не ошибся. — Ас-саляму алейкум, — поздоровался Тахир и улыбнулся, продолжая стоять на месте. — Ва-алейкум ас-салям, — Юсуф первым обратился к племяннику, с легкой тревогой вглядываясь в бледное лицо. — Пришёл? — Да, — кивнул головой Тахир, продолжая улыбаться. — Ты чего там застыл? — поинтересовался дедушка. — Проходи, посиди с нами, фильм вместе посмотрим. — Нет, дедушка, я что-то очень устал, — покачал головой Тахир, теребя пальцами дверной косяк. — Вы не сильно обидитесь, если я пойду прилягу? — Нет, конечно, глупый, — по-доброму улыбнулся Ахмед. — Ты не голоден? — Нет, я поел, — заверил Тахир, не понимая, в какой момент даже сам стал верить в свою же ложь и, повернувшись к Юсуфу, добавил тише: — Дядя, спасибо, что составили компанию дедушке. Ему это очень важно. Я пойду. Доброй ночи. Тахир ушёл к себе в комнату на второй этаж, оставив членов семьи переглядываться между собой. — С ним всё хорошо? — Ахмед обратился к застывшему Чимину, который так и стоял с чайником в руках. Чимин лишь пожал плечами, бросив взгляд на Юсуфа, но тот тоже молчал. Передав альфе и омеге чашки с дымящимся чаем, он ушёл за Тахиром, бросив на ходу: — Начинайте смотреть без меня. Тихо постучав, Чимин вошёл в комнату. Тахир лежал посреди огромной кровати, утопая в белоснежных простынях, прижимая к груди подушку, повернувшись спиной к двери, но он чувствовал, как матрас слегка прогнулся под весом опустившегося рядом Чимина. — Даже не буду спрашивать, в порядке ли ты, — тихо прозвучал голос Чимина. — Каждый раз после встречи с Валид ты возвращаешься другим. Мне больно видеть тебя таким. Я скучаю по тебе, Тэхён. — Если бы я не боялся того, что ждёт после смерти… — первая слеза скатилась по виску Тахира, — я бы уже покончил со всем этим. — Что за безумие ты несёшь? — Чимин аж подался вперёд, расширив глаза от ужаса. — Ты теряешь рассудок. Уже с ума сходишь… — Ты прав… — безрадостная улыбка скользнула по губам Тэхёна, когда он встал и сел на кровати, смотря на Чимина. — Схожу с ума настолько, что готов наложить на себя руки, лишь бы не быть рядом с ним… — он часто моргал, сдерживая подступающие слёзы. — Если мне нельзя быть с тем, кого люблю… зачем тогда эта жизнь, Чимин? — Затем, что у тебя есть этот любимый, — тихо, но твёрдо ответил Чимин, пальцами зарываясь в волосы Тэхёна, поглаживая по голове. — Ради него ты должен жить. Должен быть сильным. Чонгук в ярость придёт, если узнает, что ты такое говоришь. — Я видел его сегодня… — голос Тахира дрожал, губы кривились в горькой усмешке. В памяти всплывал навязчивый образ альфы. — Он был с другим омегой. — Чимин чувствовал, как с каждым словом боль в голосе Тахира становилась подобной острому ножу, вонзаемого в собственную грудь. — Такой красивый. С этими длинными волосами… — закрыл глаза, и на миг лицо озарилось тёплой, нежной улыбкой. — Такой родной. Но вот, только… с другим. Чимин молча притянул его к себе и тихо заплакал, чувствуя обжигающие слезы. Ладонь омеги мягко скользнула по спине Тахира, успокаивающе. — Не знаю… сколько ещё выдержу… — прошептал Тахир. — Его запах… он всё ещё здесь. Я… я был готов рухнуть перед ним на колени, признаться, как изнывал по нему… а вместо этого сказал, что его больше нет в моих молитвах. — Омега сжал кулаки, ногтями впиваясь в ладони. — Из-за своей глупой ревности… я сделал ему больно… — Но это же не правда, Тэхён, — Чимин мягко поймал его взгляд. — Я уверен, что он знает и чувствует. Ты ведь тоже это чувствуешь… Правда? Тахир медленно отстранился, положил на руку сердце, сжимая ткань рубашки в пальцах. — Он всегда здесь… — прошептал, другой рукой вытирая слёзы, что мешали видеть. — С того самого дня, как моё сердце выбрало его… Чимин улыбнулся и положил свою ладонь поверх руки Тахира. — Сердце не умеет лгать, — он был уверен. — И сердце Чонгука тоже знает, что ты всё ещё молишься за него. И впервые за долгое время Тахир искренне улыбнулся, будто луч света, пробившийся сквозь тяжёлые тучи.

☽☽☽

Pyramids Of Egypt — Derek Fiechter.

Последние штрихи на лице омеги были закончены. Визажисты тихо покинули комнату, оставив Тахира наедине с тяжёлыми, давящими мыслями. Он сидел перед зеркалом, смотря на своё бледное отражение, с глазами, в которых не осталось ни искры того света, который когда-то сводил с ума Чонгука. Он не мог просто так сдаться, но игра уже была сыграна, фигуры расставлены, и в этой партии не было победителей. Только проигравшие. Проигравший он. Его сердце, которое продолжало биться назло всему. Но это был конец. Дверь приоткрылась без стука, в комнате появился Наим. Тахир медленно поднял глаза, чтобы посмотреть, кто посмел потревожить его прощание с самим собой.  Но увидев знакомое, родное лицо, он облегченно выдохнул, хотя и не понял, откуда взялось это облегчение. Старший бесшумно вошёл вглубь спальни и остановился перед омегой, не решаясь смотреть на эту красоту, которая была обречена. Теплый взгляд Наима скользнул по лицу Тахира, заставив его почувствовать, как к горлу снова подкатывает предательский, солёный ком. — Ты прекрасен… — улыбнулся Наим, но радоваться было нечему. Сегодня он теряет не просто друга, ещё и часть себя.  — Да. — глухо произнес Тахир, уставившись в свое отражение в зеркале. — Но всё это — не для того, кого я люблю. И почти с отвращение отвернулся от зеркала, потому что не мог больше выносить собственного отражения, эту чужую, нарядную куклу в белых шелках, которую выставили на продажу. Сегодня его нарядили как драгоценную вещь для Мустафы, чтобы он стоял рядом с ним на помолвке, и навсегда, до последнего вздоха стал его собственностью. Этот день наступил слишком быстро. Зачем все эти шелка, макияж, украшения, улыбки старейшин, если всё, чего он хотел, — простой, тихий вечер в объятиях того, кто называл его солнцем? Всем сердцем, всей душой и каждой клеткой своего измученного тела, он любил другого. И как бы ни старался Мустафа, он никогда не смог бы сделать счастливым это восточное солнце, которое с самой первой секунды их встречи у фонтана, принадлежало другому. Имя которому — Чон Чонгук. — Старейшины уже собрались в главном зале, — голос Наима вырвал его из пучины отчаяния, — ждут, пока ты будешь готов. А потом спустят тебя к ним. Он сел на кровать напротив Тахира, смотря в его голубые глаза, утратившие прежний блеск. Было невыносимо тяжело и физически больно. — А Мустафа? — спросил Тахир, хотя голос не выражал ни капли интереса. — Он тоже только что приехал. Мне велели привести тебя. Тахир глубоко вздохнул, собрал последние остатки сил и поднялся. Наим тотчас встал следом и бережно взял Тахира под локоть. Они покинули комнату и пошли по длинному коридору. Тахир был облачён в белую шёлковую рубашку с изящными манжетами, широкие брюки того же оттенка, струящиеся при каждом шаге и лёгкий макияж, подчёркивающий его хрупкую, неземную красоту.  Но это была не помолвка для Тахира. Белый цвет отныне у него ассоциировался с трауром. Он шел на похороны, обложившись во все белое. Они вошли в огромный зал, с высокими сводами и мерцающими огнями свечей. Тахира почти насильно усадили на мягкую подушку рядом с Мустафой. Альфа, в противоположность ему, выбрал чёрный строгий костюм. Взгляд Мустафы скользнул по омеге с болезненным восхищением. Альфа всё ещё не мог поверить, что Тахир наконец рядом, такой прекрасный и недосягаемый. И что сегодня, через несколько минут, он станет официально его, по закону. И никто — даже этот проклятый Чон Чонгук — не сможет отнять его у него. Тахир сидел, опустив голову, руки дрожали, в горле застрял тугой ком, мешающий дышать. Он не слышал этих напыщенных речей старейшин о союзе двух семей, о благословении Всевышнего. Не хотел даже слышать. Зачем всё это? Ему никогда этого не хотелось. Никогда, ни на секунду. Его сковывал страх. Сегодня он официально станет омегой Мустафы. И больше никогда не будет принадлежать Чонгуку. — Абдалла Тахир, — голос самого старшего альфы из рода Валид раздался где-то с левой стороны от Тахира, но омега будто не слышал, погружённый в свои мысли. Дедушка, сидящий рядом, осторожно толкнул Тахира локтем, заставляя того наконец поднять глаза. — Время определить махр, Тахир. Ты можешь потребовать что угодно. Всё, что пожелает твоё сердце. Это твоё право. Тахир замер, смотря на старшего альфу, а потом медленно перевел взгляд на рядом сидящих альф, потом пополз по остальным присутствующим. Он слегка сжал в пальцах белоснежную ткань рубашки и медленно скользнул по лицу Мустафы. Он был таким самоуверенным и таким чужим. Если бы можно было, он бы просто встал и ушёл. Но он не мог. Не имел права. Боялся.  — Я… ничего, — тихо выдавил из себя Тахир, но Ахмед сново ткнул его в бок, молча прося собраться. — Тахир, — Мустафа повернулся к нему, улыбаясь. — Не надо скромничать. Здесь все свои, и это твоё право. Проси что угодно — я дам. А Тэхён хотел попросить только о том, чтобы он исчез. Даже если бы этот человек протянул ему на ладони весь мир — он бы отвернулся. Даже если бы Мустафа подарил ему небо и песок, солнце и звёзды на махр — он бы предпочёл пустоту. — Свободы… — еле слышно выдохнул Тахир, вместо того, чтобы встать и уйти. — Я хочу свободы, — уже увереннее повторил.  Мигом повисла тишина. Старейшины замерли, не сразу поняв, что сказал омега. Кто-то, нахмурившись, переглянулся с соседом и шепнул что-то на ухо. Дедушка рядом с Тахиром застыл, боясь дышать. А Мустафа негромко рассмеялся и, откинувшись на подушках, склонил голову набок, тёмными, властными глазами впиваясь в лицо Тахира.  — Милый мой Тахир, — игриво начал Мустафа, от этого спокойствия становилось страшно, — ну что за странные шутки в такой важный день? Он обвёл взглядом зал, улыбка стала шире, будто приглашает всех разделить эту маленькую, нелепую выходку его будущего мужа, которого он, конечно же, прощает. — Ты, наверное, устал, — продолжил альфа, — волнуешься. Это нормально. Такие дни никому не даются легко. Затем он подвинулся ближе, положил руку на талию Тахира, сначала обманчиво нежно скользя по боку, от бедра к рёбрам, заставив омегу вздрогнуть от этих прикосновений.  И в следующую секунду чужие пальцы с силой вонзились в его талию, делая омеге больно, терзая нежную кожу через траурную ткань. Тахир скорчился от этого пронзительного прикосновения, заставившего слёзы навернуться на глаза. Но он только прикусил губу до крови, сдерживая стон.  Мустафа, не меняя все того же мягкого выражения лица, наклонился к самому уху Тахира, прошептал так, чтобы никто, кроме них, не услышал: — Не испытывай моё терпение, Тахир. И не позорь меня перед старейшинами. Ты же не хочешь, чтобы этот день запомнился всем нам неприятностями? И чуть ослабил хватку, но руку не убрал. Боль не уходила, отдаваясь в каждом ударе сердца. Затем альфа выпрямился и, заботливо поправив воротник омеги, снова улыбнулся старейшинам своей безупречной, ослепительной улыбкой. — Тахир немного смущается, — объявил он громко. — Это так мило, не правда ли? Он говорит, что ничего не хочет. — Рука на талии снова предупреждающе сжалась. — Выберу что-нибудь от себя и позже подарю ему. — Потом вновь обратился к Тахиру: — Тебя устраивает, любимый? Тахир сидел, не поднимая глаз. Бок всё ещё ныл от боли, а каждый вдох давался с трудом. Он не мог говорить, потому что боялся, что слова превратятся в крик, а слёзы, которые он сдерживал из последних сил, прольются на этот белый шёлк, который уже не казался таким красивым. Тахир медленно кивнул и положил дрожащую ладонь поверх руки Мустафы, пытаясь убрать её, но не решался. Мустафа довольно улыбнулся, наконец убирая руку с нежной кожи, на которой на утро останутся синяки.  — Вот и славно, — сказал альфа, поворачиваясь к старейшинам. — Продолжим.

☽☽☽

День медленно угасал, уступая место ночи. Последние гости покинули дом Ахмеда, но лишь самые близкие остались в тишине опустевших комнат. Тахир прятался в ванной — здесь его никто не найдёт. Здесь он мог, наконец, остаться один, смыть с себя тяжёлый груз позора, дать волю сдавленным слезам и мысленно вернуться к тому, кого любил по-настоящему. Он так и не попросил ничего у своего жениха на махр, поэтому альфа сам выбрал для него подарки — дом, куда они переедут сразу после свадьбы и кольцо с бриллиантом. Тахир, конечно, не нуждался в этом, но таковы были правила. Да и Мустафа всё равно не упустил бы возможности продемонстрировать свою щедрость. Прошло несколько минут, и Тахир вернулся к Чимину. Тот уже убрал всё после праздника, проводил последних гостей и теперь ждал его в гостиной, где когда-то звучал смех, а теперь царила тишина. Тэхён опустился рядом, положил голову на колени друга, а Чимин нежно провёл пальцами по его волосам, стараясь отвлечь. Он рассказывал забавные истории с вечера, чтобы хоть на мгновение развеять печаль в глазах омеги. И тут в комнату вошёл Мустафа, а взгляды омег одновременно обратились к нему. — Ну что ж… Раз теперь ты официально мой омега, я могу забрать тебя домой, — и подошёл ближе, останавливаясь перед ними. — Может, хотя бы встанешь для приличия? Я уже почти твой муж. Тебя всему учить надо? Тэхён резко выпрямился, с ненавистью в глазах смотря на альфу. — Я с тобой никуда не пойду. Это и есть мой дом, — четко проговорил он каждое слово. Мустафа усмехнулся и, наклонившись к омеге, грубо поднял его подбородок, заставив встретиться взглядом. Он так близко, что Тахир чувствовал его горячее и влажное дыхание, пропитанное властью. — Хватит выставлять себя жертвой. Тебе не идет это. Твой отец доверил тебя мне, и теперь мои права на тебя выше, чем у кого-либо из твоей крови. — Я не вещь, — Тахир резко отвернулся, пытаясь вырваться. — И у тебя нет надо мной власти. Не смей прикасаться ко мне. — И что ты сделаешь? — Мустафа насмешливо приподнял бровь, а в ответ получив лишь молчание, усмехнулся. — То-то же. — И не дождавшись слов, схватил омегу за руку и рывком поднял с дивана. — Я сказал, не трогай меня! — Тэхён дёрнулся, но его попытка была бессильна. Мустафа лишь сжал хрупкое запястье крепче и потянул к выходу, будто вёл непокорного раба. Чимин, больше не в силах наблюдать за разворачивающейся сценой, резко вскочил с места и бросился вслед, перекрывая собой выход. — Отпусти его, — твердо приказал Чимин. Он не отступит, не позволит этому альфе воображать, будто имеет право командовать его другом. Мустафа лишь усмехнулся и толкнул Чимина в бок свободной рукой, отправляя омегу в сторону своим ударом, но тот, поймав равновесие, удержался на ногах. Прежде чем альфа успел опомниться, Чимин резко развернулся к нему и железной хваткой схватил его запястье. Мустафа отпустил Тахира и занёс уже свободную руку для удара, но Чимин молниеносно пригнулся и всей яростью ударил снизу в горло. Альфа отпустил его, захлёбываясь кашлем, пока лицо багровело, дыхание рвалось, а в глазах зарождалось чистое недоумение. Как? Как этот хрупкий омега смог… Чимин же встал перед Тахиром, закрывая его собой, тяжело дыша, не чувствуя никакого страха, показывая всю свою готовность защищать друга. Мустафа с трудом восстановил дыхание, не веря произошедшему. Как этот тщедушный омега смог нанести такой удар? Подобные приёмы знают лишь те, кто долго обучался бою. Но не омеги вроде Чимина. Сжимая кулаки, он мысленно дал себе слово, что обязательно докопается до правды и узнает, что он скрывает. Он медленно перевёл взгляд с Чимина на Тахира, и перед тем как выйти из дома Ахмеда, бросил: — Ты правильно ведёшь себя со мной. Правильно, ведь я слишком долго закрывал глаза на всё, что ты делал. На то, как ты проводил время с Чонгуком в его квартире, как он касался тебя. Я был слишком мягок, и ты решил, что это будет длиться вечно? Ошибаешься, мы ещё не закончили. Дверь захлопнулась за ним, оставляя в комнате их тяжёлое дыхание. — Что это было? — Тэхён всё ещё не мог прийти в себя, удивленно смотря на друга. — Да я и сам не понял, — Пак нервно усмехнулся, проводя рукой по волосам. — Видимо, рефлексы сработали. — Спасибо тебе, — Тахир смотрел на друга с искренней благодарностью. — Не стоит, Тэхён. Я же твой друг. Тахир кивнул и улыбнулся, но тут же стал серьезным. — Я не понимаю, как он узнал, — прошептал Тахир, обдумывая слова Мустафы. — Что? — Как он догадался, что я был с Чонгуком? — Тахир опустился на диван, нервно сжимая в руках маленькую подушку. — Мне страшно. — Тэхён, пока с тобой я и Чонгук, тебе нечего бояться, слышишь? — Чимин присел на корточки перед другом и мягко поймал его взгляд. — Я не позволю ему навредить тебе. — Я боюсь не за себя, Чимин. — Он не посмеет, Тэ. Мустафа никогда не сунется к Чонгуку — Чимин знал это слишком хорошо. Альфа всего лишь пешка в игре Хусейна. А сам Хусейн не станет так рисковать. Прошлое не позволит. Чимин помнил тот день, когда пробрался в кабинет шейха. Столько тайн, столько слабых мест. Но время ещё не пришло. Нужно лишь немного подождать.

☽☽☽

Сокджин не мог точно сказать, в какой момент его жизнь начала меняться, а он сам — всё ближе подпускать к себе Намджуна. Хотя разумом понимал, что этого делать не стоит. Снова мог пожалеть, ведь во второй раз позволил альфе подойти так близко… Но горячее и непокорное сердце рвалось вперёд, не слушая доводов. Стоило омеге лишь уловить этот сводящий с ума запах серой амбры — и сердце его бешено забилось, будто пытаясь вырваться из груди. Он чувствовал этот аромат на своей коже, в лёгких, в самой крови. Рядом с Намджуном дышать было так же тяжело, как и в первые дни их знакомства. Разве мог он тогда подумать, что всё зайдёт так далеко? И даже сейчас, спустя столько лет, этот запах заставлял его задыхаться. Джин повернул голову к окну, взгляд его скользнул по улице, залитой золотым светом. Опустил стекло до конца — сегодня естественный запах Намджуна в машине был гуще, чем обычно. Чуть высунулся наружу, прикрыл глаза и вдохнул спасительную прохладу, пока ветер играл его волосами, словно невидимые пальцы. Намджун лишь молча наблюдал за ним, каждый раз сбавляя скорость, будто хотел, чтобы этот день длился вечно. Сегодняшнюю дату Сокджин отметил в календаре как ещё один счастливый день — ведь Соджун весь день был рядом с ним, ближе, чем когда-либо. Маленький альфа теперь чаще оставался с папой, рассказывал ему обо всём, что случилось за день, делился яркими моментами своей жизни. А ещё пообещал познакомить с тем самым омегой, к которому испытывал симпатию. В парке аттракционов, куда Намджун пригласил и Джина, Соджун не отходил от папы ни на шаг. Сунхи, наблюдавший за ними со стороны, не мог сдержать улыбки. А когда мальчик наконец увидел Сокджина, то крепко вцепился в него. Альфа прижимался к груди Джина и просил его не уходить, ведь второго раза он может просто не выдержать. Омега лишь крепче обнял его в ответ, молча обещая.  Намджун остановил машину у дома Сокджина. Двигатель заглох, хотя он сам себе клялся, что не задержится. Но день подошёл к концу, а ночь, увы, не вечна. Альфа смотрел на Джина, и на лице появилась тёплая улыбка. — Жаль, что Соджун уснул, так и не попрощавшись с тобой. — Не думаю, что он бы так просто меня отпустил, — рассмеялся Джин, вспоминая, как мальчик рыдал, пока папа не согласился поехать с ними. — Ты прав, — Намджун тихо фыркнул. — Забирай его на следующих выходных. Пусть побудет с тобой… Думаю, вам обоим это нужно. Джин опустил взгляд, погружаясь в свои мысли, и улыбка медленно таяла на его губах.  — Джин… — тихо начал Намджун, пытаясь вернуть внимание Джина. — Я виноват перед тобой. Если бы я мог хоть как-то искупить… — Намджун, не надо, — Сокджин покачал головой, на мгновение отвернулся, но тут же встретил его взгляд. — Спасибо, что подвёз. Он схватил телефон с панели и вышел из машины, не оглядываясь. Лишь в последний момент, уже у подъезда, обернулся и махнул рукой через стекло.  Дверь закрылась. Намджун не двигался, продолжая смотреть в пустоту, где только что стоял Сокджин. Его образ не исчезал — он оставался перед глазами, будто выжженный в памяти. Тот самый образ, за который его сердце цеплялось все эти месяцы, по которому оно сходило с ума. А запах зелёного чая, будто вплетённый в саму ткань воспоминаний. Даже ароматизаторы в машине, что Намджун упрямо менял раз за разом, пытаясь подобрать что-то похожее, — не могли заменить его. Всё было не то. Всё было не он. Двигатель снова зарычал под пальцами Намджуна, когда он, обернувшись, потянулся за бутылкой воды на заднем сиденье, когда взгляд скользнул на забытую сумку. Сокджин оставил её. Альфа прикрыл глаза, издав короткий смешок, вспоминая типичного омегу, который терял всё на свете, когда нервничал.  Без лишних раздумий Намджун схватил сумку, заглушил двигатель и, щёлкнув блокировкой дверей, шагнул к дому Сокджина. Тем временем омега, уже переодетый в домашнее, поставил чайник на плиту и потянулся за ноутбуком. Но документы — в сумке. А где она? Сокджин обыскал спальню, гардеробную, гостиную, даже прихожую — может, уронил, когда снимал обувь? Ничего. Рука уже потянулась к телефону, чтобы позвонить Намджуну — вдруг сумка в машине? — но в этот момент раздался звонок в дверь. По спине Сокджина пробежал холодок. Он подошёл к двери, задержал дыхание, заглянул в глазок — и тут же распахнул створку. На пороге стоял Намджун. Альфа держал сумку в руке и ухмылялся.  — Кажется, твоё. Джин выдохнул, будто с плеч свалилась тяжесть, и забрал у Намджуна сумку, пальцами непроизвольно касаясь тёплой кожи альфы. — Будь внимательнее, — с легкой насмешкой проговорил Намджун. — Неизвестно, где в следующий раз оставишь свои вещи. — Да, конечно, — Джин прикусил губу, сдерживая смешок, но искорки в глазах выдавали его. На мгновение повисла неловкая пауза, и они смотрели друг на друга, потом одновременно отвели глаза. — Ну ладно… — Намджун, чувствуя, как неловкость Сокджина обволакивает его, решил разорвать эту тишину. — Кажется, мне пора. До завтра. Он уже разворачивался, готовый раствориться в полумраке коридора, как голос Джина остановил его, заставив обернуться: — Может… зайдёшь? — Сокджин прижал сумку к груди, словно щит. — Выпьем чаю вместе, — и тепло улыбнулся.  — Чаю? — Намджун переспросил, но слышал только это — «вместе». Омега кивнул, и альфе не нужно было больше слов. Намджун и Сокджин даже не заметили, как за неторопливыми глотками чая и тихими разговорами время растворилось в ночи. Стрелка часов уже давно перешагнула за десять, но никому из них не хотелось прерывать этот покой. Впервые за всё время Сокджин чувствовал настоящий уют на этой кухне. Оказывается, раньше здесь просто не хватало тех, кто мог бы наполнить пространство теплом. Вскоре Джин принялся собирать посуду, а Намджун, вызвавшийся помочь, нечаянно уронил тарелку, разбивая ее вдребезги.  — Не трогай, я сам. Не хватало ещё, чтобы ты порезался, — сказал Намджун, осторожно отодвигая Джина в сторону и собирая осколки, в том числе те, что тот уже успел поднять. — Сам не порежься хотя бы, — улыбнулся Сокджин, но тут же заметил тонкий осколок, притаившийся у ножки стола. Омега наклонился, чтобы поднять его, но в следующий момент резко вздрогнул и уронил стекло обратно. — Доигрался, — нервно усмехнулся он, поворачиваясь к Намджуну и зажимая порезанный палец. Намджун вскинул голову — и в мгновение ока уже оказался рядом. Он бережно разжал пальцы Сокджина, изучил царапину, и, не дожидаясь вопроса, тут же спросил, где лежит аптечка. Джин лишь кивнул в сторону шкафа, прежде чем опуститься на стул. Альфа не заставил ждать, возвращаясь с небольшой деревянной шкатулкой, где хранились бинты и травяные мази. Мягкими, но уверенными движениями Намджун обработал ранку, а затем обмотал палец чистым бинтом. — Постарайся не мочить, чтобы зажило быстрее, — сказал он, слегка сжимая запястье Сокджина, будто ставя точку в этом ритуале. Убрав аптечку, Намджун снова взялся за посуду — теперь уже аккуратнее прежнего. Сокджин, всё ещё сидя на стуле прямо за спиной Намджуна, молча наблюдал за действиями человека, которого любил — любит — всем сердцем. В такие мгновения ему казалось, будто не было ни ссор, ни развода, будто Соджун с самого рождения знал лишь тепло полной семьи. Будто они всегда были счастливы. Будто его любовь к Намджуну никогда не угасала. А она и не угасла. Намджун замер, его дыхание сбилось, когда на спине осели ладони Сокджина. Прикосновения обжигали, будто сквозь кожу просачивался сам жар его души. Омега приник лбом к его спине, руки бессильно обвили торс альфы. Даже сквозь плотную ткань рубашки Намджун чувствовал горячее дыхание на своей коже. Он осторожно накрыл дрожащие пальцы Сокджина своими, медленно провёл по ним, гладил.  — Как долго я этого не делал… — шёпот омеги растворился в тишине. Он закрыл глаза, и первая слеза скатилась по щеке. Позже, быть может, он пожалеет об этой слабости. Но сейчас — только позволил себе утонуть в тепле и мимолётной иллюзии, что он все еще любим. Позволил себе раствориться в руках своего альфы. Намджун молча разорвал кольцо из рук Сокджина, резко развернулся и притянул омегу к себе, сжимая крепко в объятиях. Сокджин приник головой к его груди, слушая частый, тревожный стук сердца альфы, и позволил его запаху просочиться под кожу, заполнить каждую пору. Губы Намджуна едва коснулись его макушки, а веки дрожаще опустились, боясь, что Сокджин отступит.  Но омега лишь слегка отстранился, чтобы встретиться с ним взглядом. Намджун провёл пальцами по щеке Сокджина, стёр слёзы большим пальцем, и тихо покачал головой. Омега кивнул, но подбородок его снова дрожал, и по лицу струились новые слёзы. Альфа улыбнулся и, наклонившись, поцеловал его щёки, губы ловили солёные капли, обжигая кожу. Раз. Другой. Ещё. Пока не понял, что Сокджин не сопротивлялся. Тогда он осторожно взял его за подбородок и прикоснулся к его губам своими. А после облизал губы, смакуя привкус зелёного чая.  Сокджин медленно открыл глаза, когда тепло Намджуна уже не касалось его губ. Руки альфы больше не обвивали его тело. Намджун сам отстранился, будто боялся, что омега снова оттолкнёт его, что каждое его прикосновение может причинить боль. — Я подпустил тебя к себе так близко, впервые за долгое время… но ты всё так же далеко от меня, — шёпотом произнёс Джин, опуская голову, чтобы скрыть дрожь в голосе и предательскую влагу в глазах. Эти слова пронзили Намджуна, заставив его осознать, что Джин хочет его рядом и ждет его прикосновений, объятий и поцелуев. Тогда альфа, не в силах сопротивляться, снова приблизился, крепко прижимая омегу к себе, как будто хотел впитать его боль, что скопилась между ними за эти долгие дни. — Прости меня… за всю боль, что я причинял тебе все эти годы, — пальцы Намджуна осторожно вплелись в шёлк волос Джина, будто боясь, что омега растает у него в руках. — Я не заслужил даже твоего взгляда… — Пожалуйста… молчи, — Джин поднял на него заплаканный взгляд.  — Джин, я… — Помолчи, Ким Намджун, — резко оборвал его Сокджин, и прежде чем альфа успел опомниться, омега придвинулся и накрыл своими губами намджуновы губы.  Намджун сразу и жадно ответил на поцелуй, руками скользя по знакомым изгибам тела Джина, будто заново изучая каждую линию и дрожь под пальцами. Омега выдохнул в его губы, покорно поддаваясь ласкам, и когда его руки обвили шею альфы, Намджун без усилий подхватил его, усадив на край кухонного стола. Губы альфы перешли на шею Джина, а тот запрокинул голову, обнажая бледную кожу, будто предлагая себя в жертву этим поцелуям. Намджун на секунду оторвался, торопливо расстегивая пуговицы рубашки, и каждый освобождённый участок кожи тут же встречался с его жгучими устами. Джин вздрагивал, но не отстранялся — он давно уже отдал себя этому огню. Омега откинулся назад, опираясь ладонями о стол, покорно отдаваясь влажному плену намджуновых губ. Его ноги всё ещё сжимали торс альфы, притягивая его ближе, жаждая каждого касания. Когда Намджун, наконец, сорвал с него ненавистную рубашку, ткань бесшумно скользнула на пол, а его пальцы тут же принялись за собственные пуговицы, торопливо освобождаясь от одежды. Ремень на брюках расстегнулся с едва слышным щелчком, и вот уже последние преграды падали, оставляя кожу обнажённой под жарким дыханием ночи. Сокджин, едва переводя дух, откинулся на стол, веки дрожали, а по телу пробегала дрожь, когда ладони Намджуна вновь сомкнулись на его бёдрах. Альфа не спешил, пальцами скользя по пряжке ремня омеги, одним движением освобождая его от последних оков ткани, и Намджун уже не в силах был сдерживать голод — он хотел слиться с ним воедино, почувствовать его жар, стать частью его плоти и огня. Намджун крепко обхватил бёдра Джина и притянул его ближе, заставив того сдавленно ахнуть от внезапности движений. Он уверенно устроился между его ног, прижимая горячую, твёрдую плоть к влажному, едва приоткрывающемуся входу, слегка надавливая, будто проверяя сопротивление. — Намджун… — слабый голос Сокджина заставил альфу замереть. — М? — теплое дыхание Намджуна смешалось с его, а губы в следующее мгновение мягко приникли к его рту.  Сокджин обвил руками спину альфы, прижался к нему всем телом, бёдрами подался вперёд, чувствуя, как твёрдый член упирался в его дырочку. Намджун сжал пальцами нежную кожу бёдер омеги, оставляя багровые следы, прислушиваясь к его прерывистым вздохам. Он двигался медленно, вперёд-назад, дразня, но не давая того, чего так жаждал Сокджин. Уголки его губ поднимались в усмешке, когда он видел, как тот метался под ним, кусал губы, дрожал от нетерпения. — Ты не забудешь эту ночь никогда, — Намджун наклонился к его уху, и горячий шёпот обжёг кожу. И тут же сорвался — вошёл резко, до самого основания, наслаждаясь громким, протяжным стоном, который разрывал тишину квартиры. Этот звук лишь разжигал его, заставлял кровь бежать быстрее. Сокджин впился ногтями в спину альфы, сильно зажмурил глаза. Намджун не давал ему опомниться — начал двигаться грубо и безжалостно. Сокджин бился под ним, стонал, кричал, царапал его кожу и умолял сбавить темп. Но Намджун будто оглох. Он как зверь, вцепившийся в добычу, и теперь на кухне имели значение только яростные толчки, скрип кухонного стола под их телами и эти сдавленные вопли.  Альфа шипел от тесноты омеги, закатывал глаза, погружаясь в его жар. Он замедлил ритм, двигался теперь почти лениво, а Сокджин под ним ловил ртом воздух, раздвигал бёдра шире, притягивая Намджуна глубже. Альфа наклонился, губы скользнули по раскалённой коже, язык выписывал медленные круги вокруг сосков, заставив их тут же напрячься, отзываясь на каждое прикосновение. Сокджин запрокинул голову, впился пальцами в волосы Намджуна, дёргал и шипел, когда тот касался особенно чувствительных мест, будто знал каждый его нерв наизусть. Но терпение Альфы не вечно — вскоре он снова ускорился, крепко держа омегу за бёдра, теряя голову от его стонов, от криков, от того, как их тела сливались в этом безумном танце. Сокджин — единственный, кто заставлял его чувствовать так, будто всё плохое стёрто, будто он снова родился, будто это первый раз, и последний, и единственный. — Намджун… — выдохнул Сокджин. — Не останавливайся… — умолял он, чувствуя скорую разрядку. Намджун и не думал останавливаться. Их тела сливались в едином ритме, влажные шлепки кожи о кожу раздавались в такт каждому толчку. Он сжал пальцы на горле Сокджина, и от этого зрелища готов был потерять контроль. Омега под ним покорный, разгоряченный и весь дрожащий. — Намджун… — имя альфы сорвалось с губ Сокджина протяжным стоном. Его веки сомкнулись, тело внезапно напряглось, спина выгнулась в немом крике — и он излился себе на живот. Намджун усмехнулся, довольный тем, что довёл его до края без единого прикосновения. Но и сам он уже на пределе — через несколько мощных толчков альфа с глухим рыком достиг пика, заполняя омегу, даже не пытаясь выйти. Зачем? Они и так принадлежали друг другу целиком, даже если кто-то из них пытался противиться этому. Намджун тяжело опёрся о деревянную столешницу, дыхание было неровное, и он чувствовал, как дрожь в коленях грозила предать его, заставив рухнуть на пол. С трудом отошёл от омеги, всё ещё держась за край стола, будто без него рассыплется на части. Сокджин лежал, не в силах пошевелиться, лишь глухо ловил воздух раскрытым ртом. Тёплая, скользкая влага медленно вытекала из него, и он смутно осознавал, что должен бы испытывать стыд, но в теле лишь пустота и приятная тяжесть. Он слабо вздохнул и приподнялся, взглядом затуманенным, смотря на Намджуна.  Альфа, всё ещё не пришедший в себя до конца, натянул брюки и схватил свою смятую рубашку с пола. Вернулся к Сокджину и взял его под руку, придерживая за талию. Намджун накинул рубашку ему на плечи, и слишком большая ткань, сползла, прикрывая синяки, следы зубов, капли пота и другие отметины, оставленные их страстью.

☽☽☽

Love The Way You Lie — Eminem ft. Rihanna.

Утро застало Намджуна в полусне. Он лениво скользнул пальцами по простыне, нащупывая тепло, но вместо него встретил лишь холодную пустоту. Открыв глаза, он скользнул взглядом по спальне — Сокджина не было. Помятые простыни с его стороны кровати казались нетронутыми, будто омега и не ложился вовсе. Хотя Намджун отчётливо помнил, как после душа прижимал его к себе, целовал до тех пор, пока сознание не растворилось в усталости. Он поднялся, облачился во вчерашнюю одежду, аккуратно сложенную у изголовья, и направился на кухню, откуда доносились приглушённые звуки. Сокджин стоял, вцепившись в столешницу, плечи вздрагивали от тихих всхлипов. В руках он сжимал тарелку, но, заметив Намджуна, резко обернулся, чуть не выронив её от неожиданности. — У тебя всё хорошо? — осторожно смотрел Намджун, сделав шаг вперед, но застыл, когда Сокджин резко выставил ладони вперёд, создавая невидимую преграду. — В чём дело, Джин? — в его голосе смешались растерянность и тревога, но он остался на месте, не решаясь нарушить эту границу. — Уходи, пожалуйста, — прошептал Сокджин, дрожащими пальцами стирая слёзы, которые, казалось, не собирались останавливаться. — Я не понимаю. Я сделал что-то не так? — Мы оба сделали всё не так, — через силу выдавил Сокджин и отвернулся. — То, что было вчера… — замолчал, собирая себя по кусочкам — забудь об этом. Просто… сделай вид, что этого никогда не было. — Что ты несёшь? — не мог понять альфа, а кухня наполнялась горечью. — Ты просишь меня забыть единственные моменты в моей жизни, когда я был по-настоящему счастлив? — руки сжались в кулаки. — Каждый раз, находясь рядом с тобой, я чувствую то, чего не испытывал никогда. А когда ты подпускаешь меня ближе… — сорвался на хрип, — мне кажется, будто это происходит не со мной. Будто я украл что-то, что мне никогда не принадлежало. Джин отвернулся от Намджуна, судорожно обхватив себя за плечи, сжимая пальцы в тщетной попытке удержаться. Он не мог вынести этих слов, этого голоса, который разрывал его изнутри. — Когда я вернулся в Корею спустя два года и увидел тебя в компании, то понял, какую ошибку совершил. Я был готов в тот день упасть перед тобой на колени, умолять о прощении, вернуть тебе сына… Но даже тогда оставался эгоистом, думающим лишь о себе. Хотел вернуть тебя, но ни разу не спросил, что чувствовал ты все это время, — глухо говорил Намджун, не отрывая взгляда от спины Джина, будто пытаясь прожечь в ней правду. — Как же сильно я тебя обидел… — альфа горько усмехнулся. — Кажется, ты не простишь меня уже никогда. — Намджун… — прошептал омега, все ещё не оборачиваясь.  — Да? — Когда все наши дела здесь закончатся… я просто уеду. А ты… постарайся забыть меня. Начни жить снова — без меня. И найди того, кто сможет сделать тебя счастливым, — каждое слово давалось ему с трудом, будто вырывалось сквозь осколки. Слёзы капали на пол, оставляя следы, которые никто уже не сотрёт. — Неужели в тебе совсем ничего не осталось ко мне, раз просишь об этом так легко? — Намджун шагнул вперёд, развернул Сокджина к себе и прижался лбом к его лбу. Рука альфы легла на грудь омеги, где билось сердце. — Разве здесь не болит? Джин молча покачал головой, впиваясь зубами в губу до крови, снова и снова глотая слёзы. Намджун отступил, отпустил его, но как заглушить эту боль — не знал. — Я не отказываюсь от своих слов. Соджуна я тебе верну, но тебя никогда не оставлю. Я изменюсь. Я заслужу твоё прощение. Резко развернувшись, он направился к выходу, оставляя за спиной тишину, нарушаемую лишь прерывистыми вздохами. Сокджин смотрел, как дверь захлопывается за Намджуном.  И он верил. Безоговорочно, безрассудно. Ведь они — murtabitatan bibaediha ‘iilaa al’abdu — связаны навсегда.

☽☽☽

Солнце медленно и неохотно клонилось за горизонт. Весь день оно безжалостно палило, раскаляя улицы Ар-Барша. Дороги, ещё недавно пустовавшие под палящим зноем, заполнились вереницами роскошных автомобилей. Но никто из них не знал, что через несколько минут один из этих автомобилей остановится у дома, где живёт омега с разбитым сердцем, и принесёт ему весть, которая разобьёт это сердце окончательно, превратив его осколки в пыль, которую ветер развеет по пустыне, не оставив и следа. Ветер, дующий из пустыни, лениво шевелил чёрные волосы альфы, сидевшего в машине с приспущенным стеклом. Взгляд за тёмными линзами солнцезащитных очков скользнул к поистине завораживающему зрелищу. Именно ради этого он и ждал здесь с самого утра, ни на что не отвлекаясь, ведь охота требовала сосредоточенности, а добыча, которую он выслеживал, была слишком хороша, чтобы упустить её из-за какой-то глупой невнимательности. Он наблюдал за Чимином с самого утра, и теперь, наконец, его терпение было вознаграждено, потому что перед ним разворачивалась идеальная картина, которую он с нетерпением покажет Мустафе, ради которой он потратил столько часов, сидя в душной машине, вдыхая выхлопные газы и слушая монотонный гул города, который никогда не спит. Картина была прекрасна в своей простоте: Чимин входил в отель «Армада» под руку с Чонгуком, а их взгляды, обращённые друг к другу, казались такими близкими и доверительными, что любой, кто увидел бы их со стороны, не усомнился бы в том, что они пара.  Альфа самодовольно усмехнулся про себя. Он прекрасно понимал, что Чимин выбрал это место не случайно — отель «Армада» был известен тем, что здесь можно было встретиться с тем, с кем не стоит встречаться на людях, спрятаться от чужих глаз, не опасаясь, что твою тайну раскроют раньше времени. Альфа разблокировал телефон, и скользя пальцами по теплому экрану, листал свежие фотографии, которые он сделал сам, рискуя быть замеченным. Он с нетерпением ждал момента, когда сможет вручить это оружие своему господину. Кадр за кадром, он вновь и вновь изучал их, уже представляя довольное лицо Мустафы, когда тот увидит Чонгука и Чимина, шагающих вместе через вращающиеся двери отеля.  Прошло несколько часов, но уже распечатанные фотографии аккуратно лежали на полированной поверхности стола Мустафы. Альфа, развалившись в кресле, лениво толкнул язык за щеку, усмехаясь. Всё становилось куда интереснее, чем он мог предположить. Он думал, что придётся копать глубже и тратить больше сил и времени, но судьба сама подбросила ему этот подарок, упакованный в красивую обёртку из глянцевой бумаги и чернил. Зачем Чимину понадобилось встречаться с Чонгуком именно в отеле? — размышлял Мустафа, но ответ был не так важен, потому что вариантов было немного, и все они, как дороги в пустыне, вели к одному и тому же месту — к предательству, лжи и грязной тайне, которую он с таким удовольствием раскроет перед Тахиром, чтобы посмотреть, как померкнет свет в его глазах, а слёзы покатятся по нежным щекам. Но в этот момент Мустафа, будет рядом, чтобы утешить, забрать себе и навсегда запереть в клетке, из которой нет выхода. Главное, что теперь он снова на шаг впереди, и, пожалуй, такой поворот событий ему даже нравился, потому что он был жестоким, изящным и поэтичным в своей беспощадности. Тахир тоже оценит этот кадр. Мустафа даст ему возможность взглянуть на своего лучшего друга и… возлюбленного, запечатлённых на одном фото, в одном отеле, когда он, бедный, наивный омега, сидел дома и верил, что его любят. С этой приятной, согревающей душу мыслью, Мустафа развернулся на кресле, встал, поправил безупречный воротник пиджака и вышел из кабинета.  Альфа сел в свой Гелик и тронулся с места, вливаясь в вечерний поток машин, пока через несколько минут, не оказался у резных, кованых ворот дома Ахмеда. Он шагал по вымощенной камнем дорожке, направляясь к заднему двору, где в этот час всегда можно было найти Тахира с книгой в руках.  И действительно, там, у бирюзового бассейна сидел Тахир. Он развалился на траве, погрузившись в чтение книги. Омега был прекрасен в этой своей беззаботности. — Как дела? — раздался голос Мустафы, нарушая тишину.  Тахир медленно поднял раздраженный взгляд на альфу. — Пока ты не появился, всё было хорошо, — равнодушно ответил омега, а потом закрыл книгу.  Мустафа коротко усмехнулся, доставая маленький, белый конвертик, перевязанный тонкой нитью, которую можно было так просто разорвать. — О, уверен, они будут ещё лучше, когда увидишь то, что я принёс тебе, — сказал альфа, вертя в руках конверт.  Тэхён устало закатил глаза и снова раскрыл книгу на прежней странице, слегка сжимая переплёт в руке, надеясь, что не придется участвовать в этой игре, которую Мустафа всегда выигрывал, потому что он играл грязно, у него не было правил, для него границ не существовало. Может, если просто игнорировать его, то он уйдёт — мелькала у него в голове наивная, детская надежда, которую он сам же и похоронил в себе много лет назад. Но он-то знал Мустафу слишком хорошо, эту его упрямую, болезненную настойчивость знал, и что этот альфа никогда не уйдёт просто так, знал.  Мустафа раскрыл конверт и, достав фотографии, бросил их перед Тэхёном, на раскрытые страницы его книги.  — Твой любимый Чонгук, оказывается, мутит с твоим лучшим другом, — сладко протянул он. — Ты знал об этом? Тэхён замер, непонимающе устремившись взглядом на Мустафу, будто он ждал, что альфа сейчас рассмеётся и скажет, что пошутил. Но Мустафа не смеялся, продолжая тёмными глазами смотреть на Тахира. Потом он медленно опустил взгляд к фотографиям, разбросанным по траве. Мир вокруг него в одночасье начал рушиться. Тахир сидел не в силах сдвинуться с места, невозможно было дышать и думать. Мысли громко кричали. Руки, забыв о книге, непроизвольно сжали траву под собой, вырывая её с корнем, впиваясь ногтями в мягкую землю. Глаза широко раскрылись, безумно сканируя снимки снова и снова, продолжая видеть тех, кому он верил больше, чем себе. Но отказывался верить, потому что это было невозможно, это было предательством в чистом, незамутнённом виде. Нет. Это какой-то обман. Наверняка обман. Монтаж. Может, совпадение. Всё, что угодно, только не это. Но фотографии не врали. Чонгук смотрел на Чимина с той же нежностью, которой когда-то смотрел на Тахира. А Чимин, который клялся в дружбе, обещал быть рядом, знал все его секреты и страхи, улыбался в ответ.  — Что это? — произнёс омега едва слышно, голос предательски дрожал и срывался, превращаясь в шёпот.  — Фотографии Чонгука и Чимина, — Мустафа ответил так спокойно, будто не видел, как рушится мир человека перед ним, — их сделал мой человек. Они встречались в отеле, Тахир. — Он медленно провёл пальцем по снимку, останавливаясь на здании перед альфой и омегой. — Видишь? «Армада». — наклонился к уху Тахира, делая голос тише. — Ну скажи, зачем им отель, а? Зачем двум здоровым молодым людям снимать номер в отеле, если не для того, чтобы… — Пожалуйста… оставь меня, — прошептал Тахир, перебив альфу, желая чтобы он исчез, провалился сквозь землю.  — Но твой лучший друг… — Уходи! — вдруг взорвался Тахир и резко вскочил с земли, резко указывая на выход, заставив альфу удивленно уставиться на него.  Голос срывался на крик, взгляд был полон слёз, которые он уже не мог сдерживать. — Умоляю… просто уйди, — продолжал он, — я не желаю никого видеть. Я устал… — Тахир, послушай… — Мустафа резко и грубо схватил омегу за руку и притянул Тахира к себе, заставляя смотреть в эти тёмные, насмешливые глаза, которые, казалось, знали все его слабости, страхи и всю беспомощную, отчаянную любовь к тому, кто сейчас, возможно, был в объятиях другого. Тэхён всей силой упёрся ладонями в его грудь, отталкивая и отступая на шаг.  — Не трогай меня! — сорвался он на крик, а горячие слёзы, которые он сдерживал так долго, прокатились по бледной коже, оставляя влажные, блестящие дорожки на щеках.  В этот момент в дверном проёме, ведущий в сад, возник Ахмед, который услышав крик, прибежал на шум. Он увидел слёзы на лице внука и альфу, который стоял слишком близко к нему.  — Что здесь происходит? — пристально смотрел он на альфу.  — Ничего, дядя, — улыбнулся Мустафа, — всё в порядке. Просто Тахир сегодня немного не в духе. Альфа отступил от омеги, затем прошел к двери, где стоял Ахмед.  — До свидания, — бросил он через плечо и, скрывшись за поворотом дорожки, прошёл через калитку, сел в свой Гелендваген и уехал.  Тэхён опустился на землю, коленями касаясь травы, а руки безвольно сжались в кулаки, начав бить ими по земле в бессильном, всепоглощающем отчаянии, не зная, куда деть боль, которая разрывала изнутри, поэтому единственным выходом стало — причинить себе ещё немного физической боли, чтобы заглушить ту, что разрывала душу.  Сердце больше не билось, ведь оно было разбито и превращено в прах, который ветер развеет по пустыне, не оставив и следа, потому что предательство не забывается. Предательство не прощается.  Нет греха страшнее, чем тот, что совершает близкий, потому что удар от чужака — это просто боль, её можно пережить, и забыть, но удар от того, кому ты доверял и подарил своё сердце — это смерть, за которой уже ничего не будет, потому что нет ничего, во что можно было бы верить.  И Чонгук, и Чимин, которые обещали быть рядом и клялись в верности, преступили эту черту. Тахир, стоял по одну сторону пропасти, они — по другую, а между ними больше не было моста.  Омега смотрел на оставленные Мустафой фотографии, которые лежали на страницах его книги. Такие родные и любимые лица Чонгука и Чимина смотрели на него оттуда и улыбались. Он не верил Мустафе, но фотографии не лгали, а значит, лгали Чонгук и Чимин. Он был слишком наивен и доверчив, поэтому расплачивался за это сердцем, разорванным на части. Чонгук использовал его и выбросил, как ненужную вещь, когда нашёл другого. Зачем тогда все эти слова? Все эти жесты, полные ложной нежности, все эти обещания, которые он шептал на ухо, все эти клятвы, которые давал перед Богом? Зачем? Тахир не знал, что скажет Чимину, когда встретит его. Можно ли верить Мустафе? Нет, конечно нет. Верить Мустафе было бы самоубийством, потому что его правда всегда была ложью, но фотографии… Омега поднял заплаканные глаза к Ахмеду, который стоял над ним, позволяя ему выплакаться, не утешая ложными надеждами о том, что все будет хорошо.  — Неужели я не заслужил даже капли счастья? — спросил Тэхён, — почему мне нельзя любить, дедушка? Почему каждый раз, когда я думаю, что нашёл своё место в этом мире, меня оттуда выгоняют? Почему те, кого я люблю, всегда уходят, а те, кто приходят, приносят только боль? Ахмед медленно опустился рядом на траву, бережно накрыл своим руками руки внука, согревая их и напоминая, что он не один и есть тот, кто останется, даже если весь мир отвернётся. — Значит, так было суждено, Тахир, — сказал он мягко, — не всё в этой жизни зависит от нас. Если Всевышний послал тебе это испытание, значит, Он знал, что ты выстоишь. Ты сильнее, чем думаешь, мой мальчик. — Он помолчал, собираясь с мыслями, и чуть сильнее сжал чужую руку. — За каждой мукой, что разрывает твою душу, скрывается милость, о которой ты даже не смел мечтать. — Разве любовь к Чонгуку должна была стать моим испытанием? — омега отвернулся — не мог больше смотреть в эти мудрые, понимающие глаза. — Я никогда не отрекался от него, дедушка. Даже когда было больно и хотелось умереть. Даже когда он уехал в Корею, я ждал и молился за него каждую ночь. — Замолчал, проглотив комок в горле. — Но я так устал… — Истинная любовь никогда не умирает, Тахир, — Ахмед притянул внука к себе. — Ты не виноват в том, что сердце выбрало его. — Он погладил Тахира по голове, как в детстве. — Любовь никогда не приходит одна. Она, как рассвет после долгой ночи.  Тахир молчал, положив голову на плечо дедушки, и смотрел в темнеющее небо. Где-то там, среди этих звезд, может быть, была его звезда, что приведёт его к счастью, даже если сейчас казалось, что дорога к нему усыпана осколками и усеяна шипами. Но дедушка сказал, что если чему-то суждено случиться, оно произойдёт. Вопреки всему. И в это можно было верить. 

☽☽☽

Маленькому Асаду уже почти два месяца, и с каждым днём он крепнет, становится активнее, стремительно набирает вес — будто и не был когда-то хрупким недоношенным малышом. Юнги не отходил от сына ни на шаг, посвящая ему каждую минуту, каждую трепетную мысль. А Хосок лишь усмехался, прикрывая нежность лёгкой иронией и шутил о том, что начинает ревновать, и что его муж теперь целиком принадлежит другому альфе. Юнги и правда поправлялся — теперь он легко справлялся с сыном без помощи папы Хосока, а шрамы от операций почти не напоминали о себе. После разрыва контракта с компанией шейха Хосок стал возвращаться домой раньше, будто торопился наверстать упущенное время. Он не знал, что готовит им судьба, но сейчас запрещал себе даже думать о плохом. Потому что сейчас были тихие вечера в объятиях любимого и смех Асада. Ради этого стоило жить. Хосок быстро привык к новому члену семьи — и теперь уже не понимал, как раньше обходился без этих крошечных ручек и ножек, которые так оживлённо дрыгались, едва Асад чувствовал его приближение. Даже в таком юном возрасте между отцом и маленьким альфой уже зародилась крепкая связь. Сегодня, лёжа в кроватке-качелях под тенью пальмы на заднем дворе, Асад зашевелился, услышав знакомые шаги. Его ножки засуетились, будто пытаясь бежать навстречу. Юнги, сидевший рядом на расстеленном ковре и только что закончивший кормить сына, улыбнулся этой мгновенной реакции. Прикрыв пустую бутылочку, он поднялся, чтобы встретить мужа, но услышал ещё один голос. — Мне передали, что кто-то скучал по своему любимому дяде, — раздался смех Чонгука, появившегося из-за спины Хосока. Но альфа уже опередил брата, стремительным движением оказываясь у кроватки, с нежностью наклоняясь к племяннику.  — Привет, Юнги, отлично выглядишь, — бросил Чонгук, даже не поворачивая головы в его сторону. Юнги закатил глаза, улыбаясь, и слегка покачал головой, будто привык к таким выходкам. — Иди ко мне, мой маленький лев, — Чонгук осторожно взял Асада на руки, бережно придерживая головку малыша, как учил его папа. Прижимая ребёнка к плечу, он провёл широкой ладонью по его спинке, почти полностью скрытой под его рукой. — Он только что поел, — предупредил Юнги, наблюдая за ними с лёгкой усмешкой. — Смотри, чтобы не срыгнул на тебя. Хосок тихо хихикнул и, поймав осуждающий взгляд брата, притянул мужа ближе, касаясь губами его щеки, и рукой мягко обвил талию Юнги.  — Вы хотя бы перед ребёнком сдерживайтесь, — вздохнул Чонгук, качая головой. — Он только родился, а, кажется, уже успел повидать в этой жизни всё. — На себя посмотри сначала, прежде чем нас обвинять в чём-то, — Юнги скрестил руки на груди, с легкой обидой в голосе. — Ты уже несколько дней в Дубае, а удосужился навестить нас только сегодня. — Кто сказал, что вас? — Чонгук усмехнулся, когда маленький альфа с любопытством запустил крохотные пальчики в его отросшие волосы, слегка потягивая, но не сильно. Он не переставал ритмично поглаживать спину Асада, покачивая его на руках. — Я, вообще-то, к племяннику приехал. — А ко мне? — Юнги поднял брови, делая наивно-обиженные глаза.  Чонгук на секунду замер, удивлённо вскинув брови, затем бросил быстрый взгляд на Хосока, будто ища поддержки, и снова повернулся к Юнги: — Ну же, Юнги, — он фальшиво вздохнул, играя в смущение, — не думаю, что Хосоку понравится, если я так сразу заявлю, что приехал к тебе, — тепло разлилось по его лицу, глазами улыбаясь. — И вообще, когда ты стал таким? Это что, наркоз на тебя так повлиял? — Ну всё, хватит, — усмехнулся Хосок, вставая между братом и мужем. Глаза его потеплели, когда он бросил взгляд на Юнги, а ладонь легла на собственный живот. — Я просто умираю от голода. — Я как раз приготовил бейзар, — оживился Юнги, выдавая легкую радость. — Чонгук, твой любимый. Будешь? На миг мир вокруг Чонгука расплылся. И он снова в своей квартире, где пахло его любимым запахом роз, где Тахир улыбался ему, и готовил его любимый суп, где рассказал омеге о своей мечте о маленьком Тахире. — Чонгук? — голос Хосока мягко вытянул его из воспоминаний. — А? — Чонгук моргнул, переводя взгляд с Хосока на Юнги. — Прости, задумался. Что ты сказал? — Спрашиваю, будешь есть? — переспросил омега, слегка склонив голову набок. — А, нет, — Чонгук покачал головой, и тень сожаления мелькнула в его глазах. — Я ненадолго заглянул — вечером дела в компании, потом встреча с Джином. Но спасибо, — он осторожно переложил уснувшего альфу с рук в кроватку, а потом наклонился, и губы едва коснулись пухлой щёчки, чтобы не разбудить. — Ну ладно, — Хосок пожал плечами и, шлёпнув себя по бёдрам, повернулся к мужу. — Юнги, как закончишь — заходи в дом, а я Чонгука провожу. Юнги кивнул, но прежде чем альфы успели уйти, снова окликнул Чонгука, заставив его остановиться: — Тахир спрашивал о тебе. — Когда? — Чонгук резко развернулся к омеге, когда услышал любимое имя. — Недели две назад, — Юнги слегка нахмурился, вспоминая. — Случайно столкнулись с ним в больнице. Он так обрадовался, увидев меня, потому, что мог спросить о тебе. Ты бы видел, как вспыхнули его глаза, когда он узнал, что ты в порядке… и как они потухли, когда я сообщил, что ты в Корее. — И… что он сказал? — Чонгук сглотнул, чувствуя, как в груди все сжималось. — Спросил, когда ты вернёшься. Я ответил, что не знаю. Он выглядел… будто весь мир разом на него обрушился. Такие печальные глаза, как будто в них собралась вся скорбь этого мира. Я никогда его таким не видел.  Чонгук стиснул зубы, опустив голову. Каждое слово Юнги разрывало его душу в клочья — слышать о таком состоянии своего солнца было невыносимо. — Больше ничего не говорил? — в голосе Чонгука дрожала слабая надежда. — Больше ничего. — Ладно, спасибо, Юнги, — натянуто улыбнулся альфа. — Поцелуй моего льва ещё раз от меня, когда он проснётся. Юнги кивнул, и Чонгук, не в силах больше сдерживаться, резко развернулся к выходу. — Чонгук! — Хосок вышел следом за братом. — Что будешь делать? — Я не знаю, — признался альфа, и в его голосе впервые за долгое время звучала беспомощность. Он действительно не знал.  — Ты понимаешь, что уже нельзя медлить? Время уходит. Пора действовать. — Он был так напуган в тот вечер, в последнюю нашу встречу, — Чонгук сжал кулаки, вспоминая дрожь в голосе любимого, тот страх в глазах. — Будто боялся чего-то. Я не знаю, сможет ли он, да и захочет ли уехать со мной. — Если бы не хотел, он не спрашивал бы о тебе у Юнги. Он ждёт. Надеется. А боится не за себя — за тебя. Чонгук молча кивнул, распахнул дверь Уруса и скользнул за руль. Альфа долго смотрел на брата, прежде чем проронить: — Я поеду к Тахиру. Нам нужно поговорить. Хосок лишь кивнул в ответ.  — Осторожнее на дороге, — прошептал он, а машина уже взорвалась рёвом мотора. Чонгук исчез в облаке пыли, оставляя за собой лишь след горячего асфальта и тихое эхо тревоги. Хосок медленно вернулся в дом, где на столе уже дымился ужин, а Юнги расставлял приборы.  — Как ты себя чувствуешь? — неожиданно спросил Хосок низким голосом.  — Не жалуюсь, — улыбнулся Юнги.  — Пожалуйста, жалуйся, — настаивал Хосок, шагнув ближе. — Кому ещё, если не мне? Что бы ни было — говори мне сразу. Юнги замолчал, потом вдруг подошёл и обвил мужа руками, прижимаясь к его груди. Хосок ответил на объятие крепче, вдыхая знакомый запах океана. — Чонгук… — тихо начал Юнги, чуть дрожащим голосом. — Он так старательно прячет грусть за улыбкой. Притворяется, что всё в порядке. — Чонгук сильный, — твёрдо сказал Хосок, проводя рукой по спине мужа. — Если он чего-то захотел — так и будет. Он всегда был таким. Разве ты забыл? Юнги закрыл глаза, прислушиваясь к стуку сердца под щекой. — Не забыл.

☽☽☽

Мустафа сидел за рабочим столом, уставившись в мерцающий экран монитора. Напротив, развалившись в кресле, Исмаил листал новости на планшете. Мустафа не раз говорил ему, что половина того, что пишут в СМИ — ложь, и слепо верить каждому слову глупо. Но Исмаил лишь отмахивался, говоря что это отвлекает. Сегодня работы почти не было, и они коротали время в тишине кабинета, изредка перебрасываясь словами. Мустафа решил разобрать старую почту и обновить адрес — давно пора. И в этот момент пришло новое письмо. Он щёлкнул по уведомлению. Неизвестный отправитель. Вложение — фотография. Изображение загружалось медленно, словно нехотя, пока наконец не проступили знакомые черты. Его младший брат сидел в машине, на пассажирском сиденье, откинувшись на спинку, а рядом, на водительском месте, держась за руль, улыбался Исмаил. А следом, через несколько секунд пришло второе письмо. Теперь они не просто сидели рядом. Они целовались. — Не понял… — выдавил из себя Валид, застыв на месте. — Что там? — Исмаил поднялся с кресла и, перегнувшись через стол, взглянул в монитор. Глаза его неестественно расширились, будто готовы были выскочить из орбит, а затем забегали по всему кабинету, ищу оправдание, ведь слишком хорошо знал Мустафу, знал, какой зверь в нем просыпается, когда дело касалось его семьи. — Мустафа, я могу объяснить… — Какого хрена?! — Грохот опрокинутого кресла оглушил кабинет. Мустафа разъяренно вскинулся и, вцепившись в воротник Исмаила, швырнул его к стене, а тот ударившись спиной, чуть не упал, но удержался. — Ты был с моим братом! — взорвался Мустафа и, снова впившись в плечи Исмаила, пригвоздил его к стене. — Что ты можешь мне объяснить? — Я… Мы любим друг друга, Мустафа, — Исмаил поднял ладони в защитном жесте. — Именно поэтому, блять, я велел тебе держаться от него подальше! — Мустафа рванул его в сторону, одной рукой удерживая, а другой с яростью развернул монитор, тыча его носом в злосчастный снимок. — Что ты сделал с ним? Что ты сделал с моим братом? Ты переступил грань, сука! Ты спал с ним? — дернул его как ненужную вещь, которая ничего не весит. — Ты спал с моим младшим братом? Отвечай! — Все было по обоюдному согласию… Этих слов было достаточно для Мустафы. Он со всей силы ударил Исмаила кулаком по переносице, алый фонтан крови в одно мгновенно хлынуло из раны, а тело бывшего друга тяжело рухнуло на пол. Глаза Исмаила закатились, в сознании мелькнули ослепительные вспышки боли. Но Мустафа не остановился. В ярости он вцепился в окровавленную рубашку, повалил Исмаила на спину и начал с тупой жестокостью вбивать его голову в пол. Удар. Ещё удар. Кровь разбрызгивалась по паркету, смешиваясь со слезами. Дверь с грохотом распахнулась. — Хватит! Остановитесь! — тонкий голосок секретаря-омеги донесся по всему кабинету. Мустафа остановился и поднялся, тяжело дыша. Вытерев окровавленные костяшки о белоснежную ткань рубашки, отошел к окну, больше не в силах смотреть на окровавленное лицо когда-то лучшего друга. Секретарь бросился к Исмаилу, судорожно ища пульс на запястье, потом дрожащими руками набрал номер скорой. А Мустафа обернулся, и стоял над ними, смотрел, вспоминая. Джалил. Его маленький Джалил, которого он прятал за спиной от всех бед. Которому клялся, что никто его не тронет. И этот… Этот, которого он считал братом, которому доверял больше, чем себе. Он осмелился переступить черту и сделать то, что Мустафа никогда не сможет простить. Кровь на руках уже застывала. Но в груди проснулся зверь, которого он сам выпустил и требовал большей крови. А Мустафа был готов выполнить его требование.

☽☽☽

Angel By The Wings — Sia.

Чонгук остановился на пороге дома Ахмеда и сжал пальцы в легкой нервозности, прежде чем постучать в тяжелую деревянную дверь. В глубине души он надеялся, что за ней окажется Тахир, но вместо этого перед ним возникла суровая тень его дедушки. — Ас-саляму алейкум, — произнёс Чонгук почти шёпотом, слегка склонив голову в почтительном приветствии. — Ва-алейкум ас-салям, — ответил Ахмед холодно. — Нечего вам здесь делать. — Я приехал поговорить с Тахиром, — настойчиво, но мягко проговорил Чонгук. — Пожалуйста, разрешите мне его увидеть. Омега медленно покачал головой, взгляд был непреклонен, словно из камня высечен. — Он не выйдет к вам. Уходите. — Я очень вас прошу, дайте мне с ним поговорить, — голос Чонгука звучал твёрдо. Он впился пальцами в дверь, не позволяя Ахмеду захлопнуть её перед ним. — Не думаю, что вам есть о чём говорить с омегой, который уже помолвлен с другим альфой. — Что? — дыхание Чонгука перехватило, как будто сжали горло большой, сильной рукой. Сердце было готово разорваться, превратившись в кровавое месиво, потому что слова Ахмеда уподобились удару клинком прямо в грудь, в сердце, где жила его любовь к Тахиру. — Позавчера прошла церемония помолвки Тахира и Мустафы, — Ахмед избегал его взгляда, потому что не хотел видеть эту боль, которая отражалась на лице альфы, не хотел быть свидетелем того, как рушится ещё одно сердце. — Мой внук уже принадлежит другому альфе. И я вас прошу… не делайте ни себе, ни ему больнее, чем уже сделали. — Какая ещё помолвка? — Чонгук будто ничего больше не слышал, кроме этих слов. Хватка его ослабла на миг, а Ахмед, воспользовавшись этим, тут же попытался захлопнуть дверь, но альфа резко выставил ногу, преграждая путь. Дерево с глухим стуком врезалось в его ботинок, но он даже не моргнул, больно не было. Больно было в другом месте. — Тахир! — крик Чонгука раскатился эхом по узкому коридору. Он потянул дверь на себя, распахивая её так широко, что петли скрипнули от натуги. Где-то в глубине дома должен был быть его омега, но тот не откликался. Ахмед в испуге толкнул его в грудь, слабые омежьи руки не могли сдвинуть альфу, но он не останавливался. — Тахир! — Уходите! — Я на колени встану перед вами, — не отступал Чонгук, — Я под окнами вашими буду ночевать каждую ночь, но никуда не уйду, пока вы не дадите мне поговорить с Тахиром. Все вокруг в это мгновение застыло, будто ожидая, чем закончится этот спор. Ахмед стоял, испытующе вглядываясь в Чонгука, который стоял перед ним, сжимая дверь. Он вспомнил, как когда-то, много лет назад, и его сердце билось так же сильно от ожидания встречи с единственным человеком, которого он так давно похоронил, но никогда не забыл. И конце концов, склонив голову, сдался, уходя за Тахиром, подчиняясь судьбе. Не прошло и нескольких минут (хотя для Чонгука эти минуты растянулись в бесконечную, мучительную вечность), как в дверном проёме появился Тахир. Этот потухший взгляд родных глаз и бледное лицо заставили сердце Чонгука бешено колотиться, словно пытаясь вырваться из груди. Чонгук молча изучал его, взгляд скользил по каждому знакомому изгибу на лице любимого. А Тахир смотрел в ответ так безучастно, что казалось, вся скорбь этого мира действительно собралась в его печальных глазах. Все заранее продуманные слова испарились из головы Чонгука, и лишь один невыносимый вопрос срывался с губ, надеясь на то, что это всего лишь жестокая ложь. — Ты помолвлен? Тахир горько и неестественно усмехнулся, снова и снова нанося удары по Чонгуку своим равнодушием. — Разве тебе не должно быть всё равно на это? — Почему мне должно быть всё равно? — хрипло спросил альфа. — Как ты смеешь вообще появляться на пороге дома моего дедушки, после того, что сделал? — глаза Тахира вспыхнули огнем, он стоял, сжимая кулаки, пытаясь заглушить обиду и слезы, что рвались наружу. Чонгук сморщил лоб, искреннее недоумевая, о чем шла речь. — Я тебя не понимаю, Тахир. В ответ Тахир молча развернулся и ушёл, но через мгновение вернулся, сжимая в руках тот самый конверт, что передал ему Мустафа. Он протянул его Чонгуку, и пальцы его слегка дрожали. — Открой и посмотри. Думаю, так тебе будет понятнее. Чонгук медленно разорвал конверт. Взгляд тут же скользнул по фотографиям, на которых он и Чимин улыбались друг другу, держась за руки, а следующий кадр запечатлел, как они оба такие беззаботные вместе входят в отель. Альфа лишь провёл рукой по переносице, догадываясь Мустафа. Конечно он, кто же ещё. — Тахир, послушай, я могу всё объяснить, — шагнул к омеге Чонгук, с тревогой в глазах вглядываясь в голубые напротив. — Не надо, Чонгук, — резко подняв руку, прервал его Тахир, сжимая губы. — Всё, что можно было объяснить, мне объяснили эти фотографии. Он не отводил глаз, впервые за долгое время чувствуя под ногами твёрдую землю. Слез не было, не мог заставить себя плакать, хотя сильно хотелось кричать. — Столько громких слов… столько обещаний. — голос его на миг прервался, но быстро взял себя в руки. — А для чего, Чонгук? Ты хотя бы понимаешь, что теперь будет? Чонгук сжал кулаки, в глазах мелькнула боль. Он сдерживал себя, пытаясь не сорваться. Как ему объяснить? Как сказать, что он никогда не предавал его любовь? — Если бы я мог рассказать тебе всё прямо сейчас, я бы сделал это без колебаний. Но… ты узнаешь правду сам. Ещё не время. Просто… поверь мне. Хотя бы в этот последний раз. — Я уже не знаю, кому верить, Чонгук. — каждое слово давалось Тахиру через боль. — Но знай, что ни тебе, ни Мустафе я живым не достанусь. После этих слов, Чонгук почувствовал, как внутренности разрываются на части, оставляя после себя лишь ледяную пустоту. Он не мог допустить этого. Не мог потерять своё солнце, последний свет в этом беспощадном мире. Он обязан был всё исправить. Даже если это будет стоить ему жизни. — Прощай, Чонгук. — Тахир сжал дверную ручку, дверь начала закрываться, но сильная рука альфы резко преградила ему путь. — Тахир… — Чонгук замолчал, подбирая нужные слова. — Солнце, — наконец выдохнул он невероятно нежно. — Чимин… мой брат.