Солнце с Востока

Не печалься.

Сколько раз тебе случалось видеть, как рассеиваются грозовые тучи и как ночной мрак сменяется светом нового дня? Так же уйдут и постигшие тебя испытания и трудности, и на смену бедам придёт благополучие.

☽☽☽

Объединённые Арабские Эмираты, Дубай. 

Belki (Akustik) — Dedublüman

Вдох. Выдох — тёплое дыхание коснулось губ, оставив лёгкий след. Тахир провёл языком по пересохшим губам, ощущая солёный привкус, и медленно закрыл глаза, почувствовав, как влажные ресницы слиплись. Снова вдох — на этот раз глубже, будто пытаясь вобрать в себя весь воздух. Задержал дыхание. Может быть, если не выдохнет, мир вокруг рассыплется в прах, и ему не придётся больше смотреть на эти стены и равнодушную луну. Голову повернул к окну, за стеклом стояла ночь, и только одинокий, тонкий серп луны был свидетелем его молитв. Шёпотом обратился ко Всевышному, прося избавить от мучений. Взгляд упал на пол, голос стал тише и отчаяннее: — Не связывай меня с тем, кого ненавидит моя душа. Не отдавай меня в руки того, кого я не смогу полюбить. А если уж суждено… тогда забери меня. Зачем мне этот мир, если в нём нет того, кого выбрало моё сердце? Мустафа забрал его вчера из своей квартиры и привёз к себе домой. Завтра — свадьба. Она должна была пройти в тихой обстановке, без шума и всякого празднования. Слишком много горя и мало времени. Слишком свежа ещё память о младшем брате, чей смех больше не наполнял этот дом. Но Тахиру было не до скорби. Он думал только о том, как разорвать эти цепи. Или как умереть, если разорвать их не дано. Едва первые лучи солнца коснулись горизонта, дом наполнился суетой. Омеги сновали между кухней и залом, расставляя на столах блюда. Альфы возились с украшениями, покорно следуя указаниям Самина, который с рассвета метался по дому, торопя слуг и перепроверяя каждую деталь. Он не мог позволить себе опоздать — никах должен был пройти безупречно. Сердце его ликовало от того, что старший сын наконец вступал в брак. После мрака, накрывшего их семью, эта свадьба была как луч света, что пробивался сквозь пелену горя. А наверху, в дальней комнате второго этажа, тьма лишь сгущалась. Тахир сидел, стиснув зубы, пока чужие руки пытались превратить его в украшенную жертву. Омеги едва справились с макияжем и уложили его волосы. Но свадебный наряд так и остался лежать в стороне. Каждый раз, когда ткань касалась его, он отбрасывал её прочь, отталкивал прислугу, не слушая их просьб. — Я не надену это, — голос срывался, становясь громче. — Я не спущусь вниз. Не стану ему мужем. Они знали. Все знали. Но какое им было дело до его желаний. Ведь мир шёл своим чередом, намеренно игнорируя его отчаяние. Тахир не успел подумать об альфе, как тот в эту минуту появился в дверном проёме. Остальные омеги тут же растворились, будто их и не было — взгляд Мустафы не сулил ничего хорошего, особенно для Тахира. В мгновение ока альфа оказался рядом, железной хваткой впиваясь ему в локоть, резко встряхивая, проясняя сознание, которое тут же затуманилось болью. Тахир прошипел, цепляясь пальцами за руку мужчины, пытаясь вырваться. На миг ему это удалось, но Мустафа снова схватил его, но уже крепче. Омега дёрнулся, со стула упал на колени, склонившись перед альфой. Боль жгла, но единственное, что ему оставалось — терпеть её. — Тебе больно, любимый? — голос Мустафы прозвучал почти нежно, если бы не эта холодная угроза, которой он был полон. — Могу сделать больнее, если продолжишь вести себя так. Ты знаешь, что я не стану медлить. — Лучше сразу убей меня, — Тахир поднял глаза, в которых мёртвая пустота отражалась, сквозь которую едва проглядывали слёзы. Альфа всмотрелся в эти глаза, застыв. Не стало больше того живого взгляда, что когда-то сверкал, как утреннее солнце. Не стало синевы, что напоминала ему бездонное небо. Теперь перед ним было мёртвое, бездонное море. И это его пугало. Слёзы, скатившиеся по щекам омеги, словно ледяные иглы вонзились в сердце Мустафы. На миг его охватило оцепенение, но уже в следующее мгновение ярость вновь закипела в жилах. Не сдерживая силы, он отвесил Тахиру сокрушительную пощёчину — омега с глухим стуком упал на паркет, ладони болезненно ударились о твёрдую поверхность. Тахир не поднял глаз. Он так и остался на полу, принимая свою участь, только продолжал покорно шептать молитвы о спасении. Мустафа отвернулся и шагнул к окну. Грудь тяжело вздымалась, пытаясь заглушить бурю внутри. Сделав пару глубоких вдохов, он снова смог повернуться к тому, кто всё ещё сидел на полу, сломленный, но не сдавшийся, и сделать шаг вперед. — Оставь его. Голос папы, внезапно заполнивший комнату, заставил Мустафу остановиться. — Хватит. Не трогай. Выйди, я поговорю с ним сам. — Не вмешивайся, папа, — альфа бросил на родителя гневный взгляд. Но Самин подошёл ближе. Руку положил на плечо сына, своими мудрыми и печальными глазами заглядывая в его. — Дай мне поговорить с Тахиром. Он меня послушает. Прошу тебя… Уже мягче, почти умоляюще. Мустафа задержал взгляд на женихе, затем, резко развернувшись, вышел, оставив папу наедине с братом. Самин бережно поднял Тахира с пола и усадил на резной стульчик, где еще недавно опытные руки слуг украшали омегу для церемонии. Придвинув второй стул, он сел напротив, а в тишине комнаты слышно стало лишь прерывистое дыхание младшего. Тёплые руки Самина осторожно обхватили дрожащую Тахира, ласково поглаживая костяшки пальцев. Но омега упрямо отворачивался, взглядом упираясь в узорчатый пол. Он резко вытер ладонью следы слёз и всем существом жаждал только исчезнуть, уйти туда, где его никто не найдёт. — Тахир, родной, — тепло позвал Самин, — взгляни на меня. Он слегка потянул его руку к себе, но в ответ омега продолжал упрямо молчать. — Если ты хоть немного уважаешь меня… подними глаза, — повторил он, почти что умоляя. И Тахир повиновался. Медленно, через боль, он поднял голову. Слёзы снова подступили, но он стиснул зубы, не позволяя им вырваться. Взгляд его скользнул по шёлковому одеянию Самина, остановился где-то у пояса, но к глазам подняться не хватало сил. Он молчал, потому что знал, что если заговорит, то остановить слезы уже не получится. Самин глубоко вздохнул, слегка сжимая руку Тахира. — Ты знаешь, как я был счастлив, когда Мустафа объявил о своём желании жениться на тебе, — с болью в голосе проговорил старший. — Я сразу дал своё благословение. В наше время найти омегу вроде тебя… это редкая удача. — Вроде меня? — Тахир резко поднял глаза, усмехаясь. Какая ирония. — И что же это за сорт омег, скажите? — Умных. Скромных. Знающих своё место и почитающих волю отцов своих, — Самин говорил мягко, но Тахир лишь качал головой, пока улыбка становилась всё горше. Как же они любят играть в благородство, — подумал он, чувствуя, как гнев и отчаяние стискивают горло. — Тахир, не упрямься, — ближе наклонился старший. — Ты же знаешь… моё отношение к тебе такое же, каким было к Джалилу. От имени сына глаза Самина наполнились слезами, но он не дал им скатиться. Не должен был сейчас плакать. — Мой мальчик… мой единственный сын-омега… он выбрал смерть. И я не знал, как жить с этой болью. Но ты… ты вернул мне ощущение, что жизнь может быть не только страданием. Теперь слёзы текли по его лицу свободно, но он даже не пытался их смахнуть. — Пожалуйста… не забирай это у меня снова. Тахир отвернулся, прикрыл рот ладонью, плечи слегка дрожали. Он хотел кричать, хотел разбить что-нибудь, хотел убежать, но вместо этого просто стиснул зубы, чувствуя, как предательское жжение в глазах становилось невыносимым. Не плачь. Не смей плакать перед ними. Но сдержаться уже было невозможно. — Пожалуйста… хватит… — дрожащим голосом попросил Тахир и, осторожно вынув руку из ладоней Самина, встал отходя от омеги, становясь к нему спиной. Но внезапный глухой стук заставил его обернуться. Сердце Тахира, кажется, перестало биться в этот момент. Перед ним на коленях стоял Самин, эта обычно такая гордая осанка сломалась, в глазах стояла мольба, которая резала по живому. — Тебе нужно, чтобы я унизился? — непривычно тихо начал старший. — Хорошо. Я на коленях умоляю тебя, Тахир. Готов растоптать свою честь, потому что сейчас ты для меня важнее. Тахир бросился к нему, руки судорожно впились в чужие плечи, пытаясь поднять, дрожа от стыда и отчаяния. — Встаньте… пожалуйста, встаньте… — прошептал он, в глубине души понимая, что если уступит сейчас, то окажется в клетке навсегда. Этот дворец станет его тюрьмой, а эти люди — тюремщиками в шёлковых одеждах. Он почувствовал, как твердость почвы из-под ног медленно исчезает, как пески в песочных часах его свободы. Это казалось предательством. Или себя, или того, кто стал для него всем. А в этом лабиринте лжи и манипуляций он уже не видел выхода — только бесконечные коридоры с зеркалами, отражающими его потерянное лицо. Тахир опустился на колени перед старшим, бессильно сжимая в пальцах его одежды. — Вставайте же… нас могут увидеть… — дрожащим шепотом. Но ноги больше не слушались его. Он упал на пол и склонил голову, не в силах встретиться глазами с Самином. В груди поселилась ледяная тяжесть, чувствуя, как последние крупицы сопротивления ускользали сквозь пальцы. — Я потерял сына, — сдавленный рыданиями голос Самина разбился. Он впился влажными от слез руками в лицо младшего. — Не отнимай у меня последнее, Тахир… Ты стал мне как родной. Дай мне сегодня порадоваться за Мустафу… дай мне этот один день счастья… Тахир сжал зубы до боли. Слёзы жгли, но он больше не мог их сдерживать. Медленно, будто против собственной воли, он наклонился вперёд и обнял дрожащие плечи старшего, начав осторожно гладить по спине ладонью, а губы, прижавшись к поседевшим за эти дни вискам, тихо прошептали: — Пожалуйста, не заставляйте, не просите сделать то, на что я не способен… Сердце моё… уже принадлежит другому. Вы знаете это. Если я соглашусь на эту свадьбу — я предам его… И замолчал, больше не в силах продолжить. В этих словах отражалась последняя отчаянная попытка сохранить верность себе, даже когда весь мир требовал сдаться. — Тахир… — Самин бережно вышел из объятий и, положив руки на плечи омеги, заставил того встретиться с ним глазами. — Разве ты не видишь? Мустафа не откажется от тебя. Его любовь к тебе безумна, как вихрь, сметающий всё на пути. И разве ты можешь поставить под удар честь своего рода? Честь отца? Неужели, чужой человек для тебя важнее родного отца? Тахир закрыл глаза. Две предательские слезы скатились по щекам. Он покачал головой, горько усмехаясь. Они требовали его тела, но ещё не знали, что им никогда не получить его душу. Его сердце, уже так долго находившееся в клетке, как птица, пела лишь для одного. Для того, чьё имя всегда горело в его сознании, как восточная звезда, указывающая путь. Ведь только Чон Чонгук являлся его покоем и спасением. Тахир медленно положил свои ладони в руки Самина, не чувствуя никакой горечи поражения. Это — узаконенная отмена себя. Жертвоприношение.  И ветер запел над пустыней, где когда-то был дом.  Добровольно даровал себя тем, кто назвал его сыном.  Но где-то за стенами этого роскошного дворца, в мире, где можно дышать свободно, его мир всё ещё ждал. И пока он жил — Тахир будет принадлежать только ему. Тахир больше не произнёс ни слова. Он не посмотрел на обрадованного Самина, сумевшего добиться его согласия, а лишь взял свадебный наряд, аккуратно разложенный на спинке дивана. Скоро он облачится в эти одежды и пойдёт навстречу человеку, с которым свяжет свою судьбу. Будет жить с ним до последнего вздоха, храня в сердце того, кого отпустил. Свою истинную судьбу. А перед тем как скрыться в соседней комнате, обернулся к старшему, взгляд был абсолютно пустым, равнодушным. Хотя глубоко в глазах жила твердая вера. — Альфу, хранителя моего сердца, зовут Чон Чонгук. Он не чужой человек. И попрошу вас запомнить, что он всегда для меня был, есть и останется ближе всех, кто когда-либо существовал, — гордо вскинув голову, больше не позволил себе слёз. Самину не дал и слова сказать в ответ, быстро скрывшись за дверью. Пока в нём была вера, знал, что не сдастся. И испытания, ниспосланные Всевышним, стойко и с достоинством преодолеет. Ведь испытаниями душа крепнет.

☽☽☽

Стены сжимались всё сильнее, воздух в лёгких был на исходе, а птичья клетка захлопнулась навеки. Омегу в белоснежных одеждах вели вниз по лестнице — сейчас два сердца должны были слиться в одно. Но маленькое сердце омеги уже, казалось, замерло. Оно искало покой в другом, кого здесь не было… и, видимо, уже не будет. Тахир стиснул зубы, пытаясь унять дрожь во всем теле. Он смотрел сквозь пелену слёз и полупрозрачную чадру, пытаясь разглядеть лица собравшихся. Поздравления сыпались со всех сторон, ему хотелось зажать уши, закричать, чтобы это прекратилось. Но он сдерживался, лишь беззвучно захлебываясь слезами, утешая себя слабой надеждой, что этот день когда-нибудь закончится. Тэхёна завели в отдельную комнату и усадили напротив того, кто когда-то называл себя братом, а потом переступил черту. Кто однажды объявил, что женится на нём, в тот же самый миг изуродовав всю его жизнь. Они сидели друг против друга. Мустафа смотрел пристально, даже не пытаясь скрыть во взгляде этого желания обладать. Он уже мысленно держал омегу, который через мгновение станет его мужем. Тэхён не поднимал глаз. Его тошнило от себя, этого дикого стыда и осознания того, что ещё чуть-чуть, и он навсегда потеряет того, кто был его судьбой. Предаст его. Ради другого. По ту сторону низкой резной ширмы, за которой скрывались альфа и омега, в комнате находились ещё трое: седобородый кади, который действовал по законам религии, в белоснежной кандуре, суровый отец Тахира и молчаливый свидетель со стороны Мустафы. Их собрал здесь древний обряд — заключить никах, скрепив узы между двумя родами подобно нерушимой клятве. Кади медленно развернул белый платок — символ чистоты и согласия. В этот миг Хусейн, сдержанно кивнув, обменялся рукопожатием со свидетелем альфы, а старец, накрывая их незримой печатью, опустил ткань на соединённые ладони и велел повторять за ним. Мустафа, выйдя из-за ширмы, почтительно склонил голову перед дядей, коснувшись ладонью груди в знак уважения. Заняв место рядом со своим свидетелем, он внимательно склонился к словам кади, готовый повторить каждое. Теперь от них зависела не только его судьба, но и честь всего рода. — Отдаёшь мне, — начал кади. — Отдаёшь мне, — без колебаний откликнулся Мустафа. — Своего сына, свободного Тахира… — Своего сына, свободного Тахира… — …согласно всем законам. — …согласно всем законам. Затем кади медленно повернулся к Хусейну, обращаясь уже к нему: — Я отдаю тебе моего сына по собственной воле, непорочного Тахира, согласно всем законам. Хусейн повторил слова с той же непоколебимой уверенностью. Но видно было, что он волновался, это было заметно во взгляде. Слишком многое теперь зависело от этого союза. Кади поднял руки, обращаясь ко всем присутствующим: — Да благословит Всевышний всех собравшихся здесь сегодня. Затем он обратился к Мустафа: — С этого дня ваш брак считается законным. Поздравляю вас. — Благодарю вас, — не скрывая облегчения и радости, Мустафа почтительно склонил голову, касаясь рукой сердца.

☽☽☽

Гул сирены нарастал, оглушая звуки Марокко на тысячи рваных, бьющихся в агонии лоскутов, пока скорая помощь не подкатила к самому месту происшествия. Хосок не отходил от бледного Намджуна ни на шаг, сжимая его руку.  — Держись, слышишь? — хрипло произнес альфа. — Скоро всё будет хорошо. Только не смей закрывать глаза. Намджун едва дышал, каждые несколько секунд издавая мучительные хрипы. Веки постепенно тяжелели, медленно опускаясь. Хотелось провалиться в ту черную бездну, где нет никакой боли. Бледные губы, дрожа, зашевелились, пытаясь что-то сказать.  — Ким… Ким Сок…  Хосок близко склонился к нему, но не мог разобрать ни слова. Он поднял взгляд к небу и начал молиться, чтобы пуля, вошедшая в тело его друга, прошла навылет, не задев ничего жизненно важного, чтобы врачи успели.  Где-то позади раздавались надрывные крики Сокджина. Он бился и пытался вырваться из рук Чонгука, который крепко держал его, не давая упасть и броситься на землю. Альфа сжал челюсти, не произнося ни слова. Наконец медики бросились к Намджуну. Хосок помог им перенести друга на каталку, поддерживая его голову.  — Отпусти меня! — Джин бросился вперёд и, споткнувшись, чуть не упал на колени. Чонгук снова схватил его за руку, зная, что он точно рухнет на землю, если не держать. — Я должен быть с ним! Пусти! — Я отпущу тебя, дай им закончить, — сказал Чонгук тихо, наблюдая за врачами, которые заталкивали альфу в машину, затем бросил быстрый взгляд на Сохёка, стоявшего в стороне и, кивнув головой, подозвал к себе, чтобы дать задание.  В итоге решили, что вместе с Джином поедут Сохёк и несколько солдат из отряда Джинука. Хосок остался. Он был нужен братьям здесь. — Смотри за ним, — попросил Хосок Сохёка. — И за Джином тоже, — добавил тише. — Держи нас в курсе. Через мгновение двери машины захлопнулись, скорая сорвалась с места, унося Намджуна с Джином в сторону больницы.  Джинук тем временем быстро отдал приказ своим солдатам. Медлить было нельзя. — Выдвигаемся в Дубай, — произнёс твердо. — Пока Хусейн не опомнился, мы должны нанести удар первыми. Чонгук вернулся к машине и замер, увидев Чимина на заднем сиденье. Тот сидел, прижавшись спиной к дверце, тихо укачивая маленького Эмиля. Малыш спал, крепко держась за палец Чимина. Омега поднял голову и, заметив брата, слабо улыбнулся. Чонгук ответил той же усталой улыбкой.  Хосок, Сан и Джинук заняли места в другой машине. Чонгук сел за руль и бросил короткий взгляд на Юсуфа, сидящего рядом. В следующую минуту колонна тронулась с места, покидая территорию дома, который ещё несколько часов назад принадлежал семье Эмиля. — Будь начеку, — раздался в рации голос Джинука. — Не факт, что люди Казима нас просто так отпустят. Они могут устроить засаду где угодно.  Чонгук ничего не ответил, крепче сжав руль, вдавил педаль газа в пол. Сейчас ему было плевать на Казима, его засады и этот мир, который рушился вокруг него. В голове был только Тахир с голубыми глазами, который всегда смотрел на него с невероятной нежностью. К счастью, через несколько минут они пересекли границу, оставляя Марокко позади. Позади остались и запах крови, и крики Сокджина, и Намджун, которого увозила белая машина с красным крестом. Впереди был Дубай с его палящим солнцем.  Дорога заняла несколько часов. Чонгук почти не говорил, смотря прямо перед собой. Чимин молча укачивал Эмиля. Юсуф сидел, отвернувшись к окну, думая о чем-то своем. Когда въехали в Дубай, в кармане Чонгука вдруг зазвонил телефон. Альфа полез в карман и достал его. На экране светилось «Наим». Сердце учащенно забилось, спотыкаясь, но вызов все же принял.  — Алло? — почти не узнал собственный голос, пропитанный хрипом от долгого молчания.  Где-то в глубине души теплилась надежда, что с его солнцем все хорошо.  — Чонгук… — выдохнул Наим в трубку, было ясно, что он сдерживал слезы. — Что случилось, Наим? — Чонгук, ты должен спасти Тахира… Прошу, приезжай скорее… Он забрал его к себе. Свадьба состоялась, Чонгук. Лёд сковал грудь, рука сильнее сжала корпус телефона. — Мне нужен адрес, Наим, — твердо, но с абсолютно холодным спокойствием сказал Чонгук. — Только адрес. Об остальном я сам позабочусь.  Омега глухо вздохнул, пообещав скинуть координаты и снова умоляюще прошептал: — Спаси его, Чонгук… Спаси моего маленького Тахира… Связь оборвалась, Чонгук убрал телефон, в машине сразу стало тихо. Чимин, сидевший сзади, сразу перехватил этот уничтожающий, встревоженный взгляд брата.  — Чонгук, что-то не так? — Тахир… — Чонгук сжал руль, пытаясь заглушить ярость, которая хлестала через край. — Его вынудили выйти замуж сегодня. Свадьба уже прошла. Он у Мустафы. Чимин непроизвольно повернулся к Юсуфу, ища поддержки, но тот сидел, отвернувшись, смотря в окно. Он сжал руки в кулаки и закрыл глаза, потому что не мог больше смотреть на этот мир с его бесконечной чередой потерь. А ведь он до последнего верил, что Хусейн одумается, и не позволит этому браку случиться. — Чонгук, — Юсуф медленно перевёл взгляд с вечернего неба на сидящего за рулём альфу. — Поезжай за Тахиром, ты нужен ему, а я нужен Чимину. Высади нас здесь, мы возьмём другую машину. Ты должен ехать к нему. Чонгук молча кивнул и, взяв рацию, поднес её ко рту: — Планы изменились. Мне нужно забрать своё солнце. На секунду в рации повисла тишина. Чонгуку показалось, что связь оборвалась. Но потом из динамика раздался голос старшего брата: — Я еду с тобой.

☽☽☽

Benim Hayatim Bu V2 — Söz Dizi Müzikleri.

Первым, кого Мустафа увидел, переступив порог их общей спальни, был Тахир. Омега уже успел переодеться в шёлковую рубашку алого цвета, которая облегала его стройную фигуру и свободные чёрные брюки, оттенявшие насыщенный оттенок верха. Альфа медленно провёл глазами по комнате, зацепив взглядом скомканную одежду, брошенную в дальнем углу. Свадебный наряд омеги, в котором всего несколько часов назад он связал себя узами брака с монстром. Уголок губ Мустафы дрогнул в усмешке, но он тут же перевёл взгляд обратно на Тахира. Расстёгивая по пути пуговицы пиджака, неторопливо приблизился к нему. Омега на брата не смотрел, глаза его были прикованы к окну. За стеклом давно сгустилась тьма, лишь одинокая луна, висевшая в чёрном небе, слабо освещала его лицо, будто пытаясь подарить призрачную надежду. Тахир не успел почувствовать чужое присутствие, как вдруг крепкие руки альфы обхватили его талию. Он дёрнулся от неожиданности и резко обернулся. — Непривычно? — ухмыльнулся альфа и потянулся, чтобы взять руку омеги в свою, но тот резко отдёрнул ладонь, отступая назад. — Не надо меня трогать, — сквозь зубы бросил Тахир и попытался пройти мимо, но Мустафа поймал его за предплечье, грубо развернув лицом к себе. — Прекращай быть недоступным, — с ядовитой небрежностью произнёс альфа, усмехаясь. — Если ты уже успел забыть, напомню, что я теперь твой муж. Имею полное право делать с тобой всё, что захочу. А ты… — грубые пальцы впились в кожу омеги чуть сильнее. — Ты не имеешь права отказать. Наша религия тебе этого не позволит. — После всего, что ты сделал, после всех твоих грехов — ты вспомнил о религии? — нервно улыбнувшись, Тахир покачал головой. — Не смеши меня. И не пугай тем, во что не веришь сам. Резким движением он вырвал руку и прошёл мимо застывшего альфы, пытаясь быстрее добраться до двери, за которой была свобода. Но створка не поддавалась, сколько бы он ни дёргал ручку. И тогда до него дошло, что Мустафа запер её на ключ. Тахир замер, спиной чувствуя тяжёлый взгляд. Он оказался в ловушке. Один на один с монстром. По спине омеги пробежала ледяная дрожь. Он судорожно сжал дверную ручку в руке, когда за спиной раздался низкий, раскатистый смех мужа, но не смел оборачиваться. Только стоял, впиваясь ногтями в металл, прекрасно понимая, что будет дальше. От этого осознания сердце в груди начало биться быстрее. Бежать было некуда. — Мы же только поженились, а ты уже сбегаешь? — Голос Мустафы звучал всё ближе, с каждым словом. А потом вдруг тёплое дыхание коснулось затылка, заставив мелкие волоски на шее встать дыбом. — Достаточно поиграли, не думаешь? Жесткие пальцы впились в запястье, резко развернув Тахира лицом к себе. В следующее мгновение альфа притянул его за талию, намертво прижав к себе. — Ты мой. И всегда был, — прошипел Мустафа, в глазах вспыхнул хищный блеск. — Теперь вся власть над тобой принадлежит только мне. Омега даже не дрогнул. Страх внезапно ушёл, сменившись странным спокойствием. — Ты можешь овладеть моим телом, — тихо сказал он, глядя куда-то поверх плеча альфы. — Можешь взять его, сломать, сделать своим… Но моё сердце… — глаза наконец встретились со взглядом Мустафы. — Оно никогда не будет принадлежать тебе. Я вынесу всё. Смирюсь. Тебе отдамся. Но только убив меня, ты получишь это сердце в моей груди… которое бьётся лишь для одного человека. Щеку омеги пронзила огненная боль — пощечина была настолько сильной, что в глазах потемнело. Прежде чем он успел осознать происходящее, в следующий миг оказался на кровати. Мустафа навис сверху и, отбросив последние притязания на учтивость, грубо прижался губами к его рту, сминая нежные губы в безжалостном поцелуе. Руки рвали шёлковую ткань, освобождая путь к телу. Тахир отчаянно толкнул альфу, но его ладони, упершиеся в массивную грудь, лишь скользнули по потной коже. Воздуха катастрофически не хватало — каждый вдох давался с трудом из-за ужаса. С треском разорвав рубашку, Мустафа оставил на бледной коже первые алые отметины — отпечатки пальцев на рёбрах, синяки на ключицах, следы зубов на плече. Тело омеги предательски реагировало на каждое прикосновение, и это сводило с ума. Нет… Нет… — единственное, что успело пронестись в сознании, когда грубые ладони альфы скользнули ниже. Тахир зажмурился, отвернувшись к стене. В темноте за веками возникло лицо любимого. Прости… — беззвучно шевельнулись губы. Слёзы, смешавшись с потом, оставили солёные дорожки на простынях. Каждое прикосновение чужих губ обжигало, а в груди разрывалось чувство страшной, невыносимой измены. Когда мучительные прикосновения наконец прекратились, Тэхён воспользовался моментом, чтобы вырваться. Дрожащими руками он натянул изорванную рубашку на плечи, пытаясь хоть как-то прикрыть истерзанное тело. Как побитый щенок, забился в угол у изголовья, подтянув колени к груди, пытаясь найти спасения от этого кошмара. Мустафа стоял посреди комнаты, медленно расстёгивая пуговицы на рубашке. Его ухмылка была отвратительна. — Твой запах сводит меня с ума, — хрипло, сквозь зубы, растягивая слова. — Ты можешь сколько угодно обманывать себя, но твоё тело просто создано для этого. Такое сладкое и соблазнительное. Сброшенная рубашка бесшумно упала на пол. Альфа принялся расстегивать ремень, когда Тахир резко отвернулся. Он не мог смотреть, не смел. Только один человек был достоин его взгляда, только тот, чей образ он хранил в самой глубине сердца. Если я посмотрю на него — это будет предательство, — пронеслось в голове. Но даже с закрытыми глазами он чувствовал его нежные руки на талии, влажные и мягкие губы на шее, жаркое дыхание на коже. В темноте за веками стоял только его образ. Чонгук. Внутри всё горело от стыда, боли и невыносимой мысли, что каждый вздох, каждый стон альфа принимал за желание. Дальнейшее омега воспринимал словно сквозь густой туман — будто это происходило не с ним, а с кем-то другим. Мустафа грубо сбросил остатки одежды, окончательно отбросив притворную нежность. Жестокими движениями он перевернул слабо сопротивляющееся тело на живот, с силой заломив тонкие запястья за спиной. В этот момент сознание Тахира пронзила ледяная волна ужаса. Он забился в железной хватке, отчаянно дёргаясь, словно птица в капкане, в бесплодной попытке вырваться. — Не волнуйся, я буду нежен, — горячий шёпот альфы обжёг ухо, а зубы болезненно сжали завиток. — Обещаю, больно почти не будет. — Не надо… — умолял Тахир. Только сейчас до него дошла вся чудовищность происходящего. Это не был кошмар, от которого можно проснуться. Это было реальностью. — О, мне очень надо, — ядовито растянул слова Мустафа. — И ему уже не терпится, — он намеренно подался бёдрами вперёд, грубо прижав возбуждённый член к дрожащему телу омеги. Тахир замер, ощущая, как волны паники смывают последние остатки самообладания. Дыхание участилось, а сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. В этот момент он понял, что сопротивляться бесполезно. Но в глубине души снова и снова появлялась мысль — Чонгук… прости… Тахир уткнулся лицом в подушку, подавляя рыдания. Внутри всё горело от ужаса и страха, что альфа догадается, почувствует разницу. Он слабо дергался в тщетных попытках вырваться, но вскоре, просто уставший и сломленный неизбежностью, замер. Судьба, предопределённая давным-давно, настигла его. Мустафа грубо притянул хрупкие бёдра к себе, исследуя пальцами каждый изгиб. Волна возбуждения накатила с новой силой, когда он раздвинул дрожащие ягодицы. Головка члена упёрлась в напряжённое колечко, затем, не церемонясь, медленно вошла внутрь. Что-то было не так. Слишком легко поддались мышцы, не было той спастической сопротивляемости, на которую он рассчитывал. Альфа на миг засомневался, но тут же отбросил все сомнения прочь. Тахир вцепился в простыню, ожидая боли, но больно не было. Было стыдно и унизительно. Не то что тогда… с ним. Сердце рвалось из груди, моля лишь о том, чтобы это поскорее закончилось. Мустафа начал движения, прислушиваясь к реакции тела под ним, но ни слёз, ни болезненных стонов он не слышал. Только прерывистое дыхание и руки, сжимающие простыни. Как будто омега уже знал, чего ожидать. — Тебе приятно? — раздался хриплый голос Мустафы, но Тахир в ответ молчал. — Я не делаю тебе больно? Тахир не издавал ни звука — только лежал неподвижно, как манекен, с покорностью принимая каждое движение альфы. Он терпел, не сопротивляясь. Это навевало на определенные мысли. Мустафа, внезапно остановившись, резко вышел из омеги и грубо развернул Тахира лицом к себе. Он инстинктивно попытался прикрыться, рукой вцепившись в простыню, но альфа с силой развёл его руки в стороны, обнажая дрожащее тело. — Я задал вопрос, — горячее дыхание обожгло губы. Мустафа пристально вглядывался в его лицо, искал страх в небесных напротив. Но видел лишь пустоту. — Что ты чувствуешь? Тебе не больно? — дыхание участилось. В темных глазах разгорался опасный огонь — Хочешь знать, что я чувствую на самом деле? — Тэхён понимал, что после этих слов ему не поздоровится, но жажда вывести альфу из себя пересилила осторожность. Он наклонился вперёд, и не отрывая взгляда, выдохнул: — Мне противно. Отстранившись, он уже готовился к удару, но вместо этого услышал лишь тихую усмешку. Мустафа крепче сжал его талию, заставив Тэхёна дёрнуться и скривиться от неприятного прикосновения. — Не волнуйся, я ещё заставлю тебя кричать и просить о большем, — альфа приник к его губам, яростно, почти болезненно сминая их в поцелуе. Тэхён толкнул Мустафу в грудь, но тот мгновенно перехватил его запястья и прижал над головой, лишая малейшей возможности вырваться. Свободной рукой альфа скользнул вниз по впалому животу, заставляя дыхание омеги участиться прямо в поцелуе. Пальцы альфы медленно, даже почти нежно, прошли по внутренней стороне бёдер, вызвав дрожь, а затем коснулись напряжённого мышечного кольца. Тахир глухо стонал ему в губы, пытаясь отодвинуться, но Мустафа держал его слишком крепко. А потом ввёл внутрь два пальца, немедленно начиная двигать ими, растягивая и исследуя каждую складку. — Мой, только мой… — прошептал, едва отрываясь от его губ, и снова погрузился в поцелуй, вызывая у омеги приглушённый стон. Пальцы сменились его собственным органом, и Мустафа с наслаждением двинул бёдрами, облизывая пересохшие губы. Каждый толчок будто разжигал в нём огонь. — Я люблю тебя, Тахир… — признался он, жадно следя за реакцией любимого. Но омега лишь отвернулся, пряча слёзы, а в ответ на слова альфы в его голове звучало лишь: «Никогда не буду принадлежать тебе». Мустафа отпустил его руки, опёрся на ладони и начал двигаться быстрее, всё ещё ощущая влагу на пальцах. Он провёл рукой по белой, чистой простыне, на которой не осталось и единого намека на алые пятна. В свете луны это было видно особенно отчётливо. Крови не было. Все внутри сжалось от догадки, но пока не решался в неё верить. Ещё несколько резких толчков, альфа вышел, взгляд сразу же упал на свою плоть. Ни алых пятен, ни следов невинности. Ничего, что подтвердило бы, что он был первым. Брови взлетели вверх. Мысли путались, но чем дольше он смотрел, тем яснее становилась картина. Всё складывалось воедино с пугающей очевидностью. Тахир почувствовал, как атмосфера в комнате изменилась. Мустафа все ещё сидел между его разведенных ног, продолжая молчать, этим только сильнее пугая. Омега не смел поднять глаз, лежал, сжавшись, холод пробегал по коже под тяжёлым взглядом альфы. — Я задам всего один вопрос… — голос был тихим, но ярость в нем чувствовалась, готовая вырваться наружу. — У тебя с ним что-то было? Тахир молчал. Бешеный стук его сердца разносился по всей квартире. — Отвечай! — альфа ударил рукой по кровати, рядом с головой омеги, а его рёв сотряс стены. Тахир вздрогнул и глубже вжался в матрас, словно пытаясь исчезнуть. Мустафа не выдержал, гнев переполнил терпение. Он вцепился ему в горло и, придавив к кровати, всей тяжестью навис над ним. — Что у вас с ним было?! Он трахал тебя?! — с каждым словом хватка становилась сильнее, воздух предательски ускользал из лёгких. — Ты отдался ему до меня?! — Ты… делаешь мне больно… — еле выдохнул Тахир хриплым, прерывающимся голосом, глядя на альфу сквозь мутную пелену слёз. — Хватит… — Тебе больно? — Мустафа искажённо усмехнулся, ещё сильнее впиваясь пальцами в его шею, пока тело под ним не начало судорожно дёргаться. Омега хватал воздух ртом, цеплялся за его руку, ногтями царапая кожу. — Хватит? А Чонгука ты просил остановиться, когда он втрахивал тебя в кровать? А? Отвечай! — с животной яростью он снова вогнал в него член, заставив Тахира выгнуться от грубого толчка. — Тебе с ним нравилось? Простыни сбились в комок под мечущимся телом омеги. Он пытался отползти, вырваться, но альфа прижал его бёдрами к матрасу, ускоряя движения. Каждый толчок был рассчитан причинить неимоверную боль. А когда волна нарастающего удовольствия подступила слишком близко, Мустафа резко вышел, оставив обмякшего Тахира. С отвращением глянув на него, альфа встал. Ноги будто сами понесли его по комнате — шаг, другой, третий. Он не мог остановиться, не мог поверить. Взгляд раз за разом возвращался к кровати, где Тахир, укутавшись в одеяло, съёжился в комок. Он впился руками в собственные плечи, пытаясь унять дрожь, сотрясающую тело. Тишину в комнате нарушало только прерывистое дыхание омеги и обрывистые всхлипы. Валид яростно отгонял от себя мысли, которые преследовали его после каждого слуха о женихе и другом альфе. Он до последнего верил, что Тахир никогда не позволит чужим рукам осквернить своё тело, что он оставался чистым и нетронутым только для него. Но эта ночь развеяла все иллюзии в клочья. Омега, которого он так долго добивался, в один миг разрушил его представления о непорочности и святости, о том, что принадлежало только ему. — Я доверял тебе, — низко, с нотками ярости, — а ты взял и растоптал моё доверие. — Глубокий, темный взгляд прожигал Тахира насквозь, в нём кипела мысль о предательстве. — Ты хоть понимаешь, что теперь я с тобой сделаю? — Хочешь убить меня — сделай это, — не отводя глаза, тихо проговорил Тахир. Он слишком устал от этого, что уже не боялся того, что с ним будет. Было всё равно. — Мне уже нечего терять. Ты не напугаешь меня смертью. Я знал, на что шёл. — Замолчал, затем, собравшись с мыслями, тише добавил: — Но скажи… как так получилось, что за моей ошибкой ты уследил, а свои даже не заметил? В комнате повисло тяжёлое молчание. Мустафа застыл от этого вопроса. Эти слова сильнее разожгли огонь внутри. Но в один миг альфа сорвался, потеряв последние остатки контроля, в ярости бросился к Тахиру, с силой впился пальцами в его волосы и сорвал с кровати, швырнув на пол. В следующее мгновение он навис над ним, обрушивая тяжёлые пощёчины на омегу одна за другой. — Ты шлюха! — хрипя от бешенства. — Ничтожная, лживая шлюха, притворявшаяся святой! Тахир пытался прикрыть лицо руками, но альфа легко сломал это жалкое сопротивление. Вслед за пощечинами пошли кулаки, пока тело под ним не обмякло окончательно. Разбитая губа омеги и алая капля на бледной коже заставили прийти в еще большую ярость. Он уже не сдерживался. Удары становились сильнее и беспощаднее. Тахир лежал, как тряпичная кукла, больше не пытаясь защититься. Давно уже не осталось сил даже на мольбы. Только тихий стон вырвался, когда альфа особенно жестко ударил. Где-то в глубине сознания он понимал, что это наказание. Но разве справедливость должна быть такой жестокой? А Мустафа, захлёбываясь собственной яростью, уже не видел перед собой человека — только предательство, которое нужно было растоптать. И он топтал. Снова. И снова. И снова. Пока в комнате не осталось ничего, кроме тяжёлого дыхания альфы и тихого хрипа омеги. Мустафа остановился на мгновение, а потом вновь раздвинул ноги омеги, снова втиснулся между ними, снова вошёл, снова двинулся. Яростно, беспорядочно, намеренно задевая самые чувствительные места. Он делал больнее, насаживал младшего до самого предела, наслаждаясь его сдавленными стонами, вскриками и бессильными мольбами остановиться. Чувствуя приближение разрядки, резко вышел из безвольного тела, схватил «пленника» за волосы и приподнял с пола, поставив на колени перед собой. Тахир судорожно впился пальцами в чужую руку, сжимающую его затылок, надеясь, что мучитель ослабит хватку. Но Мустафа лишь холодно игнорировал его мольбы и заплаканные глаза, из которых ручьём лились слёзы. Без тени эмоций он надавил свободной рукой на челюсть омеги, заставив того открыть рот, и проник в него, вгоняя член до самого горла. Тахир давился, рвотные спазмы сотрясали тело. Он уперся ладонями в бёдра старшего, пытаясь отодвинуться, но альфа лишь сильнее вдавил его голову вперёд, бёдрами совершая короткие, грубые толчки. — Ну, давай, покажи мне, что ты умеешь. Что ты ломаешься? Тебе же не впервой, — усмехнулся альфа, наблюдая, как омега безуспешно пытался соскочить с его члена, в отчаянии проклиная свою беспомощность. В последний раз резко и грубо толкнувшись, Мустафа кончил прямо в рот Тахиру, прежде чем выйти из него. Он отпустил омегу, равнодушно отошёл к кровати и, подобрав с пола брюки, принялся натягивать их. Тахир в изнеможении упал на пол, дрожащими руками опираясь о деревянные доски, и выплюнул чужое семя. Его выворачивало, а слёзы падали тяжёлыми каплями на пол. Едва он успел перевести дыхание, как снова оказавшийся рядом Мустафа, ударил его ногой в плечо, заставив снова рухнуть набок с болезненным стоном. Альфа медленно присел на корточки перед омегой, холодно вглядываясь в его глаза, полные ненависти, и как-то слишком спокойно произнес: — Тахир, ты всего лишь такая же шлюха, как твой папа. И участь твоя будет такой же, как его. Тахир замер, взгляд, ещё секунду назад пылающий яростью, мгновенно затуманился недоумением. Ненависть сменилась на шок. — Тебя просто забьют камнями… До смерти, — Мустафа усмехнулся, поднимаясь во весь рост, а внутри омеги рушилось всё. Каждое слово альфа гвоздями вбивал в чужое сознание. Тахир не мог поверить, не хотел верить, но в голове начали роиться безответные вопросы. Мустафа снова перевёл взгляд на омегу, а в тот момент, когда Тахир попытался подняться, резко ударил его ногой, снова отправив на пол. Удар в живот заставил омегу согнуться пополам, вырвав из его горла пронзительный, звериный вопль. Но альфа не останавливался. Удары сыпались один за другим, с каждым разом становясь жёстче, беспощаднее. Тахир уже не кричал. Теперь из его пересохшего горла вырывались только прерывистые, хриплые стоны. Всё, чего он хотел сейчас — исчезнуть. Закрыть глаза и больше никогда не открывать. Чтобы эта боль, этот ужас наконец закончились. Прошло несколько минут. После бесконечных ударов в тишине комнаты больше не было слышно стонов омеги. Мустафа, тяжело дыша, отошёл в сторону. Механически схватил пачку сигарет со стола, ладонями шлепнул себя по бёдрам в поисках зажигалки, но тут же остановился, когда за дверью послышался шорох. Альфа убрал сигарету, зажатую между зубов, и подойдя ближе к двери, прижал ухо к дереву, прислушиваясь. За дверью было тихо. Наверное, показалось. Он потянулся к ручке, параллельно доставая ключи из кармана. Мустафа вставил ключ в замочную скважину и повернул им, как в следующее мгновение дверь с грохотом распахнулась. Альфа, не успев среагировать, тяжело упал на пол, а потом резко поднял взгляд, видя в дверном проеме заклятого врага. Человека, которого он ненавидел всей душой, который смел смотреть на его омегу, прикасаться к тому, кто принадлежал ему. Чон Чонгук. Он медленно вошёл в комнату, размеренно шагая, заставляя Мустафу отползать назад, пятками судорожно цепляясь за пол. Хищник нашел себе жертву и наслаждался тем, что ей никуда не деться. Хосок, который стоял за спиной Чонгука, стремительно проскользнул мимо него, схватил с пола одеяло и подлетел к Тахиру, лежащему на полу, скрутившись. Обмякшее тело омеги Хосок бережно закутал в ткань, поднял на руки и перенёс на кровать, стараясь двигаться как можно осторожнее, боясь, что малейшее неверное прикосновение может развеять хрупкое существо в прах. Хосок шептал успокаивающие слова, прижимая безвольное тело к груди, но Тахир слов не разбирал. В голове слышался глухой гул, похожий на шум моря, набегающий на берег, а потом мгновенной уносящий с собой последние клочки сознания. Альфа поправил одеяло на плече омеги, убрал мокрые волосы с глаз и застыл, как вкопанный, наблюдая за багровыми следами чужих пальцев на шее. — Какого хрена ты здесь делаешь? — прозвучал хриплый, жалкий голос Мустафы, который опершись на локти, пытался встать. Чонгук, все это время следивший за братом, который бережно перенес его омегу на кровать и заботливо укутал в одеяло, медленно перевёл холодный взгляд на альфу под ногами. Глаза, полные ненависти и уродливой жестокости налились алой кровью, вызывая ужас у врага. Враг должен умереть. — Я пришёл взять с тебя плату, — ровно ответил Чонгук, слегка кивая в сторону брата и Тахира. — За моего омегу, которого ты посмел тронуть. — Он замолчал, сжал челюсти и продолжил, не повышая тона: — И за младшего брата, которого ты продал как скот. Валид даже не успел рот раскрыть, чтобы ответить, как в ту же секунду нога альфы в тяжелом ботинке врезалась ему в лицо, отправив на пол. Голова с глухим стуком ударилась о паркет, потолок перед глазами поплыл. — Ты за всё ответишь, ублюдок, — произнёс Чонгук, мгновенно нависая над ним. Перед глазами встал образ Тахира в белых одеяниях, которого он впервые увидел у фонтана. Вспомнил, что ещё тогда был готов убивать за его улыбку. И он убьет. Чонгук вцепился пальцами в горло альфы и со всей силы обрушил на его лицо кулак, вслед за которым последовала очередь ударов. Кожа на костяшках постепенно рвалась, встречаясь с хрящами и костями под ударами. Каждый удар отдавался в руке тупой, ноющей болью, но Чонгук на это внимания не обращал, потому что по сравнению с тем, что чувствовали Тахир и Чимин тогда, эта боль была ничем. Ломалась переносица, трещала скула. Тёплая, липкая влага заливала пальцы. Чонгук слышал, как Мустафа хрипит под ним, пытаясь что-то сказать, но не может, потому что губы разбиты и зубы крошатся, как песок. Чонгука это не могло остановить. Чонгука сейчас вообще ничего не могло остановить. Он бил сильнее, задыхаясь от ненависти и гнева, вкладывая в каждый удар всю свою боль, злость и бесконечную любовь к тому, кто лежал сейчас на кровати, пытаясь дышать, теряя сознание. Под кулаками Чона лицо Мустафы превращалось в кровавое месиво, хрящи разлетались в пыль, тело сдавалось, перестав сопротивляться. Потом Чонгук встал, тяжело дыша, чтобы добить ногами. Размахнулся, металической подошвой ботинка врезаясь в живот Мустафы. Тот согнулся пополам, задыхаясь, не в силах вдохнуть. Следующий удар сломал ребра, которые впились в легкие, как острые осколки. Мустафа закашлялся, захлёбываясь кровью. Ещё один удар заставил голову мотнуться в сторону. Чонгук на секунду испугался, что тот отключился, потому что он не мог этого допустить, этот жалкий кусок мяса должен был все чувствовать. Но нет, он не отключился. Заплывшие и окровавленные глаза Мустафы, всё ещё смотрели на него. В них отражалась боль, унижение и животная ненависть. Чонгук не хотел так сразу убивать. Было бы слишком милосердно так быстро убить. Он хотел, чтобы Мустафа чувствовал все и запомнил эту ночь на всю свою оставшуюся, короткую, жалкую и бесполезную жизнь, полную страданий, которые Чонгук ему с удовольствием устроит. — Чонгук, — резко прозвучал голос старшего брата, прерывая ярость младшего. — С него хватит. — Альфа опустил руку на плечо Чонгука, чуть отталкивая его. — Ты сейчас Тахиру нужнее. Скорая уже в пути, нам нельзя медлить. — Я сам решу, когда с него хватит, — не отводя взгляда от Валид, Чонгук дернул плечом, смахивая руку Хосока и, сжав в руках рукоять пистолета, извлечённого из-за пояса, направил дуло прямо в лоб, взводя курок. Но вдруг тёплая ладонь Хосока накрыла его руку, заставляя остановиться. — Чонгук… — в голосе Хосока сквозил неподдельный страх, но не за себя — за младшего брата. Чонгук это слышал, но пистолет не опускал. Дуло всё ещё смотрело в лоб Мустафы. Тот, даже в полубессознательном состоянии, чувствовал этот ужас, исходящий от металла, и пытался отползти, но не мог, тело не слушалось, слабые руки беспомощно царапали паркет, оставляя на нём кровавые полосы. — Его смерть не стоит твоей свободы, — Хосок коснулся руки Чонгук, выводя его из своих мыслей. — Он сгниёт в тюрьме, где ему и место. Всё кончено. Тахир теперь с тобой. Ты его спас. Понимаешь? — слабо улыбнулся, сжимая руку сильнее. — Неужели ты позволишь этой мрази украсть у тебя всё, не успевшее даже начаться? Чонгук на миг скользнул взглядом к омеге, который съёжившись, лежал на кровати, еле шевеля пересохшими губами. — Ты прав. — Пистолет опустился, дулом встретившись с коленями Валид. — Такая смерть — слишком милостиво. Я сделаю так, чтобы он мучился. Прогремели два оглушительных выстрела. Пули, раздробив коленные чашечки Мустафы, вошли в плоть, разрывая связки и разнеся кости в мелкую, белую пыль. Дикий, полный боли крик альфы, заполнил комнату и взлетел к потолку, заставляя уголки губ Чонгука слегка приподняться в холодной, бесчувственной улыбке. Чонгук не сказал, что убивать не будет вообще. Он убивать не будет пока. Он развернулся и пошёл к кровати, даже не взглянув на Мустафу, который лежал на полу, корчась в луже собственной крови, и тихо стонал, потому что кричать не было сил. Чонгук рухнул на колени перед кроватью и осторожно коснулся рукой спутанных, слипшихся волос Тахира, убирая их со лба, на котором сверкали капельки пота, смешанные с кровью. Перед ним было не его солнце. Бледное, измождённое и изуродованное чужими руками лицо. Синяки на скулах, кровоподтёки на шее, разбитая губа, заплывший глаз — это только то, что было видно. Чонгук боялся представить, что скрывалось под одеялом. — Солнце? — тихо позвал альфа, осторожно касаясь нежной щеки тыльной стороной ладони, другой поглаживая по голове. — Ты слышишь меня, Тахир? Тахир с трудом открыл глаза, фокусируя взгляд на Чонгуке. Своем Чонгуке, который пришел за ним. — Чон… гук… — хриплым шепотом произнес омега и зажмурился от невыносимой боли. Подбородок задрожал, а уголки глаз наполнились слезами. — Не говори ничего, — приблизившись к его лицу, Чонгук невесомо коснулся губами сначала одного глаза, потом второго, ловя каждую слезу, прежде чем они успели скатиться по щекам. — Я знаю. — Прошептал, не отстраняясь, проводя губами по щекам. — Прости, что так долго… Тахир резко дернулся от новой боли, пронзившей все тело и застонал, судорожно цепляясь за руку альфы, пытаясь унять мучения, разрывая сердце Чонгука на части. — Чонгук, посмотри, — Хосок, стоявший рядом, привлек к себе внимание младшего и кивнул вниз, на простыни, которые стремительно намокали и темнели, пропитываясь алыми пятнами крови. — К чёрту скорую! — рявкнул Чонгук и, вскочив на ноги, осторожно скользнул руками под тело Тахира, поднимая его с кровати так, чтобы не причинить лишней боли, и понес к выходу. — Разберись с этим, Хо, — бросил он через плечо, кивком указывая на окровавленную фигуру на полу. — Предупреди Джинука и поезжай с ним в больницу. — Договорились, — кивнул Хосок, но прежде чем Чонгук пересек порог, добавил: — Всё будет хорошо. Чонгук верил ему. Потому что Тахир теперь был рядом, они были вместе. Он коротко кивнул брату и исчез за дверью. Любовь, за которою заплатили кровью и жгучими слезами не может закончиться вот так, в окружении врагов, которые хотят её уничтожить.

☽☽☽

— Господин! — альфа, служивший семье Абдалла, ворвался в просторный зал, где находились Хусейн и Ахмед. — Неизвестные ворвались во двор. Мы пытались их удержать, но они убрали нескольких наших ребят. — С ужасом в глазах говорил он.  — Что значит «неизвестные»? — Хусейн резко поднялся с дивана, но в тот же миг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Комната наполнилась вооруженными людьми в чёрном, направив стволы на шейха.  Ахмед медленно поднялся следом, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце, а взгляд метался по комнате, не находя ответов.  Солдаты расступились. По холодному плиточному полу раздались тяжёлые, размеренные шаги. В зал вошел Чимин. Но это был не тот милый омега, друг его сына, которого Хусейн знал. На нём были чёрные карго, плотно облегающая футболка того же цвета и грубые ботинки со шнуровкой. На плече болталась кобура с тем пистолетом, который он спрятал от Тахира, солгав, что это оружие отца.  Губы Чимина растянулись в холодной усмешке, когда он встретился взглядом с убийцей своих родителей. Семнадцать лет ожидания уместились в один этот миг. Теперь они стояли друг против друга уже не как Хусейн и Чимин, знакомые через Тахира, а как преступник и агент Интерпола. — Ты… — голос альфы сел. Он его узнал, но мозг отказывался верить в реальность происходящего. — Кто ты? — Неужели не помните, дядя Хусейн? — выделяя поселение слово, Чимин нарочно обратился к нему так. — Я — Чон Чимин, второй член Интерпола. Мой отец — Чон Дживон. Ваш бывший друг, которого вы убили семнадцать лет назад, потому что он захотел уйти из банды. Вспоминайте. — Омега шагнул ближе. — Сегодня я пришёл за тобой, — меняя интонацию на более холодную. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента. — Что за бред ты несешь, — Хусейн дёрнул головой, не отводя взгляда. — Немедленно покинь мой дом. — Думаешь, всё так просто? — в комнату ворвался Юсуф, а за ним — Джинук и Сан, которые сразу встали за спиной Чимина.  Юсуф смотрел на брата, и этот человек ему был чужд.  — Ты всё это время скрывался от полиции, уходил от правосудия. Пришло время взять ответственность за свои действия.  — Юсуф… — подал тихий голос Ахмед, который стоял, переводя взгляд с сына на Чимина, пытаясь понять. — Что происходит? — Не вмешивайся, — рявкнул Хусейн, впиваясь в Юсуфа ненавистным взглядом. — Я говорил тебе, что этот омега тебя погубит! Посмотри на себя — во что он превратил тебя?! — Он показал мне, что такое настоящая любовь. Он стал для меня всем, когда ты отвернулся от меня, — холодно ответил Юсуф. — Я даже братом назвать тебя не могу. Ты ужасный человек. Ты отдал собственного сына в чужие руки, сломал ему жизнь. — Альфа замолчал, а потом горько усмехнулся. — Хотя о чём я? Ты сломал жизнь даже собственного мужа. Довёл его до болезни. И поверь, Тахир рано или поздно узнает правду. — Хусейн, — вмешался Чимин, подходя ближе. — Просто признай вину. Против тебя у нас достаточно доказательств. Хватит даже того, что ты совершил в две тысячи пятом. Тебе не уйти от ответственности. — Да ты меня достал уже, — прошипел Хусейн и, в одно мгновение, достав пистолет из-за пояса, направил его в лицо Чимина. Раздался щелчок затвора, но пуля нашла другого.  Юсуф, предчувствуя выстрел, когда Хусейн полез за пистолетом, резко бросился вперёд, закрывая омегу собой. Тело альфы, стоявшего лицом к Чимину, два раза дёрнулось от очередей выстрелов. Чимин застыл в ужасе, широко раскрытыми глазами, смотря на искаженное болью, но все такое же преданное лицо любимого перед собой, который не смотря боль, пытался улыбнуться.  Потому что Чимин не пострадал. Он спас его. Это было самым главным сейчас.  Омега не мог пошевелиться, казалось, пули, вошедшие в альфу, прошли сквозь него, все же находя изначальную цель. — Юсуф… — Чимин вцепился в плечи альфы.  Альфа глухо рухнул на пол, а омега, не в силах удержать тяжелое тело, упал рядом на колени, дрожащими пальцами впиваясь в одежду, укладывая голову любимого себе на колени, пока его кровь лужей растекалась вокруг.   Солдаты тут же вскинули автоматы, направляя стволы в Хусейна. — Не стрелять! — резко скомандовал Джинук. — Сан, вызывай скорую, немедленно! — холодный взгляд впился в Хусейна. — Взять его!  Солдаты выполнили приказ мгновенно. Хусейна грубо скрутили, его лицо исказила бессильная злоба, когда его выволокли из собственного дома. Никто не оглянулся. Никому не было дела до его криков. — Не отходи от них ни на шаг, пока не прибудет помощь, — бросил Джинук Сану и, скрывшись за дверью, сел в машину, уезжая с конвоем, увозящим преступника.

One Way Or Another — Until The Ribbon Breaks. 

Чимин ничего не слышал. Он смотрел на побледневшее лицо Юсуфа и судорожно всхлипывал, впиваясь в окровавленную ткань на груди альфы.  — Не закрывай глаза, — сорванным, дрожащим голосом, — не закрывай глаза, — утопая в слезах, которые градом катились по щекам. — Прошу… не закрывай. Чимин гладил лицо Юсуфа дрожащими пальцами, пытаясь передать ему всё тепло, что оставалось в собственном теле, надеясь, что его любовь сможет спасти.  Ахмед, шатаясь, опустился на колени рядом, дрожащей ладонью коснулся лба сына. Он не находил слов. Тихие, горькие слёзы катились по щекам, падая на лицо Юсуфа. На улице завыла сирена. Сан выбежал навстречу, размахивая руками бригаде медиков: — Сюда! Быстрее! Чимин не помнил, как они оказались в машине, когда его почти оторвали от тела Юсуфа, укладывая альфу на носилки. Врачи на фоне что-то говорили, ставили капельницу, следили за монитором. Но Чимин видел только лицо любимого, которое с каждой секундой становилось всё бледнее и дальше от него, отчаянно борясь за жизнь.  — Юсуф… ты не можешь оставить меня, прошу… — шептал он, вцепившись в его руку. — Юсуф, открой глаза! — он прижался головой к его груди, рыдания сотрясали тело, слезы растекались по лицу. — Что ты делаешь? Как ты можешь уйти? Пожалуйста… Пальцы Юсуфа слабо сжали его в ответ, или может, ему только показалось? — Ты обещал! — Чимин сорвался на крик. — Ты обещал, что всегда будешь рядом! Не смей, жизнь моя… отрада моя… Врачи пытались успокоить омегу, но он отталкивал их, упрямо продолжая трясти Юсуфа. Ахмед, не в силах пошевелиться, смотрел в одну точку, не слыша просьб унять Чимина — сам сейчас нуждался в поддержке. Чимин прижался лбом ко лбу Юсуфа, чувствуя, как чужое дыхание становится всё реже и тише. — Пожалуйста, я не переживу… Медбрат ввёл альфе очередной раствор. Второй следил за монитором. Пульс Юсуфа падал. Медики начали делать непрямой массаж сердца, но с каждой секундой становилось понятно, что альфа не справляется. Силы покидали его слишком быстро. Монитор запищал чаще, отзываясь звоном в ушах Чимина.  Потом ровный звук аппарата, больше не улавливающий биение сердца.  Чимин отстранился, заплаканными и полными ужаса глазами смотря в спокойное лицо Юсуфа, ожидая, что альфа сейчас откроет глаза и своим низким, глубоким голосом скажет, что все хорошо.  Но посиневшие губы молчали.  Под ладонями Чимина не чувствовался ровный стук сердца, что омега так любил слушать по ночам, прижимаясь ухом к груди альфы. Оно перестало биться. И вместе с ним остановилось и его собственное. Чимин, прижав дрожащую ладонь к груди, осел на пол скорой, утыкаясь в его бок. Надрывные рыдания перешли в вой. Потом как-то неожиданно мир вокруг потемнел. Последнее, что он услышал перед тем, как погрузиться в темноту, теряя сознание — голос врача, объявлявшего время смерти его любимого.

☽☽☽

Тёмные тучи сгущались над городом, поглощая солнце, ещё недавно ярко сиявшее в знойном небе. Казалось, сама природа ожидала дождя. Где-то рядом, прямо у виска, бешено стучало сердце — чужое или его собственное, он уже не понимал. Своё сердце он похоронил в тот самый день, когда любовь навсегда покинула этот мир. Но нет — это действительно его сердце. Его стук был настолько громким, что, казалось, его услышит каждый, кто окажется рядом. Эта глупая, ненужная мышца, приносящая лишь боль, всё ещё билась в груди, а лёгкие по-прежнему наполнялись воздухом. Губы беззвучно шевелились, снова и снова повторяя имя, аккуратно высеченное на холодной могильной плите. Слёз больше не было. Он не мог плакать, даже если бы очень хотел, и от этого боль становилась только острее. Не так он представлял себе будущее. Всё не должно было закончиться вот так, в один миг. Какой смысл жить дальше, если человек, ради которого ты дышал, был твоим единственным смыслом? Ответа он не найдёт — его просто не существует. Губы снова прошептали имя любимого, на этот раз громче, отчётливее, будто в надежде, что тот, кто теперь лежит в сырой земле, вдруг откликнется. Но в реальности этого не случится. Никогда. Юсуф больше не ответит, а Чимин больше не позовёт. Люди потихоньку покидали кладбище, оставляя его наедине с любовью, которая навсегда закрыла глаза. Любовью, которую омега больше никогда не увидит. Чимин опустился на корточки, прижав ладонь к свежей земле. Через боль он заставил себя улыбнуться, словно давая обещание быть сильным, чего бы это ни стоило. Но как же странно устроена жизнь. Один смысл ушёл, но, словно в утешение, Господь дал ему другой — Эмиля. Ради него он должен был держаться. Ради него — жить. — Я так жаждал мести, что посвятил ей всю свою жизнь, — Чимин медленно облизал пересохшие губы. Говорить было тяжело, но он старался. — И даже не заметил, как всё исчезло… Так же внезапно, как и появилось. Убийца моих родителей… и твой — один человек. Я добился правосудия, Юсуф. Сделал это и для тебя тоже… — Первая за долгое время слеза скатилась по его румяной щеке, оставив влажный след. — Я люблю тебя. И никогда не перестану. Он поднялся с корточек, ещё раз бросив прощальный взгляд на могилу. Ветер шевелил волосы, утешая своей прохладой, отгоняя жар во всем теле. — Чимин… Чимин ещё не успел дойти до Джинука, ожидавшего у входа на кладбище, как тихий голос заставил его обернуться. Ахмед молча подошёл, взял его за руку и предложил пройтись по парку, что расположен неподалёку. Чимин кивнул и, бросив Джинуку: — Я скоро вернусь — ушёл, оставляя за спиной могилы и тяжёлые воспоминания. — Юсуф был счастлив с тобой, — Ахмед наконец нарушил тишину, начав тихо говорить. — Это было видно по каждому его взгляду. Да и для меня ты всегда был как сын… — старший слегка улыбнулся, взгляд ушёл куда-то вдаль, в воспоминания. — Он так мечтал жениться на тебе… Завести детей… — Дядя Ахмед… — Прости меня, Чимин. — резко перебил Ахмед, а слёзы уже свободно текли по морщинистым щекам. — Прости, что тебе пришлось пройти через всё это в одиночку… Что я не смог защитить тебя… — голос срывался, но он продолжал, крепко сжимая руку омеги, не желая отпускать. — Твой отец… Я видел его всего несколько раз, когда он приезжал. Добрый был человек. И сейчас… Я просто хочу, чтобы ты нашёл своё счастье. Ту любовь, которую… которую так и не успел получить. Чимин стиснул зубы, чувствуя, как предательское жжение подступало к глазам. Но он не позволял себе плакать. Вместо этого лишь крепче сжал в ответ руку Ахмеда, безмолвно благодаря за эти слова и боль, которую они делили теперь вместе. Они прошли несколько шагов и опустились на скамейку, чтобы продлить эту встречу и наконец-то поговорить по-настоящему. Вечерний воздух был прохладен, а вдали мерцали первые огни фонарей. — В один день я потерял обоих сыновей. Хусейн… разочаровал меня. После смерти Йерима в нём что-то сломалось. Семья перестала для него что-то значить — только этот чёрный бизнес заполнил все его мысли, — Ахмед с горечью покачал головой. — А Юсуф… хоть и не был кровным, но я растил его с десяти лет. До сих пор помню, как он кричал по ночам, не мог оправиться после смерти папы. И тот день, когда впервые назвал меня папой… — омега смахнул слезу, мешавшую видеть и глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Я был счастлив, но в то же время мне было стыдно. Мне казалось, что я предаю память его настоящего папы. Но он не переставал… Юсуф был мне ближе, чем родной Хусейн. Он грубо вытер ладонью слёзы, не стесняясь их. Чимин молчал, чувствуя, как собственное горло сжималось от кома. — А ещё он любил Тахира. Между ними было десять лет разницы, — горько улыбнулся, вспоминая беззаботное прошлое, — но для Тахира он стал как старший брат… — Тахир тоже его очень любил, — тихо уронил Чимин, опустив глаза, пальцами нервно теребя подол рубашки, оставляя на тёмной ткани едва заметные складки. В наступившей тишине Ахмед глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — У меня к тебе есть одна просьба… Чимин поднял взгляд, встречаясь с покрасневшими, но твёрдыми глазами старшего: — Я слушаю, дядя Ахмед. — Пусть Тахир простит меня за всё… Я пытался защитить его, как мог. Пожалуйста, расскажи ему правду, — голос ломался, слова рвались сквозь тихие всхлипы. — Думаю, он уже должен знать. Пусть не приходит ко мне… Заберите его. Я не смогу смотреть ему в глаза. Пусть Чонгук сделает его счастливым… И скажи, что я люблю его. Сильнее всего на этом свете. — Он с трудом поднялся со скамейки. — Чимин, не оставляй моего Тахира одного. Пусть знает, что в Корее у него есть семья, дедушки, которые его ждут. — Дядя Ахмед, пожалуйста… — Чимин вскочил, тут же сжимая омегу в объятиях, боясь, что тот уйдет, если отпустит. Плечи тряслись от плача, слёзы капали на плечо Ахмеда. — Вы говорите так, будто это… будто это прощание. — Этот мир не вечен, сынок, — старший обнял в ответ. — Просто выполни мою просьбу. — Обещаю… — И ещё… — Ахмед чуть отстранился, смотря пустыми глазам, из которых, казалось, жизнь уже ушла, оставив лишь оболочку. — Больше не приезжай сюда. Не хочу, чтобы это место стало для тебя ещё одним кладбищем воспоминаний. — От прошлого не скрыться. Оно настигнет, даже если бежать. А я… я всё равно вернусь туда, где родился. Где осталась часть меня, — улыбнулся Чимин. — Мы ещё увидимся, дядя Ахмед, обещаю. Вы только берегите себя. Он отошёл, поднял руку, в последний раз помахал на прощании, и растворился в густом тумане, уходя к Джинуку, терпеливо ожидавшего его у ворот. Странно — день был ясный, солнце лилось на землю золотыми потоками, но в груди у этих двоих теперь стояла только серая, непроглядная мгла. Терять близких — хуже всего. Чимин оставил здесь своё сердце, и теперь оно будет его вести. Как компас и тихий голос в темноте. Омега знал, что больше не будет той крепкой спины рядом, того редкого, но такого искреннего смеха. Юсуф почти не смеялся, всегда сдержанный, всегда серьёзный. Но с Чимином забывал обо всем. С ним можно было быть просто собой. Жизнь — это череда утрат и обретений. Боль — приходящее и уходящее, как прилив. Но Чимин помнил, что после всех трудностей всегда приходит облегчение.

☽☽☽

Чимин шёл по больничному коридору, не обращая ни на кого внимания, лишь изредка бросая взгляд на Джинука, идущего следом. Чимин не хотел, чтобы альфа ходил за ним по пятам, но Джинук и слушать не желал — ведь на свободе всё ещё был Сяо Ли, и кто знал, на что он способен. Омега остановился перед палатой, за которой скрывался его друг, которого он не видел уже так долго. Чимин пытался подобрать слова, пока не переступит порог и не встретится с ним взглядом. Сердце бешено колотилось, но он дал себе слово, что больше никогда не оставит Тахира одного. И Ахмеду тоже поклялся, что защитит его любой ценой, даже ценой собственной жизни. Но как только дверь открылась, руки предательски задрожали, а щёки вспыхнули жаром. Тэхён сидел на кровати, а напротив, в кресле, расположился Чонгук. Они о чём-то оживлённо беседовали, но стоило Чимину появиться в проёме, как Тэхён тут же оторвался от разговора и посмотрел на вошедшего. Живой, здоровый Чимин стоял перед ним. Время, казалось, остановилось в одно мгновение. Старший сделал шаг к нему, затем ещё один. С каждым разом шаги становились быстрее, пока не дошел до кровати. Чимин четко разглядел боль и усталость в глазах Тахира, эти следы пережитого на этом родном лице. Сердце сильно сжалось, казалось, оно вот-вот разорвётся. Дойдя до друга, Чимин бросился к нему, крепко и отчаянно обнимая, пытаясь защитить от жестокости этого мира. Пальцы судорожно впились в ткань больничной одежды, а горячие слёзы уже текли по щекам, смывая недели разлуки и страха. Они прошли через столько, выдержали столько. А теперь, наконец, могли позволить себе эту слабость. Боль останется, а воспоминания будут возвращаться, но они справятся. Всегда справлялись. Тэхён приник лбом к плечу Чимина, маленькими ручками поглаживая его по спине. — Не плачь… — прошептал он, но голос срывался, слёзы лились уже из его глаз. Он скучал каждый день. Каждую секунду. Молился, чтобы Чимин был жив, чтобы его нашли и вернули домой, к нему. Чонгук молча наблюдал за ними, тепло улыбаясь. Два самых дорогих человека были рядом, в безопасности. Больше ему ничего не нужно было. Чонгуку пришлось сделать выбор, от которого зависели жизни двоих омег. Он сделал правильный выбор. — Тэ, я… — Чимин пытался заставить себя говорить, но не получалось. У него не получалось даже отстраниться от друга и заглянуть ему в глаза. Хотя так долго готовился к этой встрече, продумывал действия, слова, но сейчас все они куда-то испарились. — Чимин, прости меня. — чуть отодвинувшись, сказал Тэхён, а потом поднялся с кровати на дрожащих ногах и вдруг опустился перед другом на колени. Чимин застыл, слегка приоткрыв рот от неожиданности, не понимая, что происходит. — Я должен искренне попросить у тебя прощения… От имени всех, кто был причастен к смерти твоих родителей. — и склонил голову, не поднимаясь с колен. Это было последнее, что он мог сделать для него. — Тэхён, ты что делаешь? — Чимин наклонился к другу, пытаясь приподнять его, но тот сопротивлялся, упрямо мотая головой. — Пожалуйста, хватит… Ты ни в чём не виноват. — Солнце, это они должны стоять перед тобой на коленях, — Чонгук мягко подошёл и опустился перед ними на корточки, тёплым взглядом встречаясь с влажными голубыми глазами Тахира. — Я дал тебе слово, что они ответят за всё. Никогда больше не посмеют приблизиться к тебе. Он притянул хрупкого омегу к себе, чувствуя, как тот мелко дрожит в его объятиях. Казалось бы, самое страшное позади, но Тэхён всё ещё не мог успокоиться. Где-то там остался Хусейн, недоговорённости и тени прошлого. Нужно было встретиться с ним. Посмотреть в глаза. Выяснить правду, какой бы горькой она ни была. И тогда можно будет захлопнуть эту тяжёлую дверь и больше никогда не оглядываться назад. Воспоминания будут шептаться за спиной, это неизбежно. Но теперь рядом был тот, кто однажды ворвался в его жизнь, как луч света в кромешной тьме. Пока эти руки держали его, он знал, что в безопасности. Чонгук останется рядом со своим солнцем, даже если весь мир ополчится против них. Он готов был бросить вызов судьбе. Своё сердце он отдал без остатка — пусть его солнце залечит его раны. А сам тем временем исцелял душу омеги, даже с разбитыми костяшками в кровь. Чон Чонгук, приехавший из Кореи, чтобы помочь брату, обрёл свою судьбу в саду, среди запаха кровавых роз, в образе гуляющего с котом наивного создания. Непорочного Тахира в белых, струящихся одеждах. Чон Чонгук больше не был одинок. Восточное солнце указывало ему путь, мягко звало за собой. Тахир больше не был одинок, ведь Чонгук всегда находился рядом, утопая в бездонном океане его глаз.

☽☽☽

Monsters — Tommee Progitt feat. XEAH.

В лесу, за городом, над землей возвышались темные исполины. Луна пряталась за тяжёлыми тучами, лишь изредка выглядывая из-за пелены, чтобы осветить поляну. Влажный воздух пропитал кору деревьев, мох и прелую листву, смешивая запахи земли и ржавчины. Вдалеке глухо ухала горлица.  Тихо, вокруг никого — только ночь, да тьма, сгущавшаяся между стволами деревьев.  Мустафа пришёл в себя от холода ледяного ветра, что пробирал до костей, а следом пришла боль. Он дёрнулся, но не смог пошевелиться. Запястья стягивала грубая верёвка, въевшаяся в кожу, вздувая вены выше пут. Он сидел в инвалидном кресле, в легкой больничной одежде, в которой его забрали. Ноги были вытянуты вперёд на металлических подставках, зафиксированы в одном положении, что невозможно колени ни согнуть, ни двинуть. Белые бинты вокруг коленей пропитались жёлто-красным. Валид медленно поднял голову. В нескольких метрах от него стояли трое альф в чёрном, сложив руки за спиной, лица скрывали черные маски. А чуть ближе стоял Ан Сохёк, прислонившись плечом к дереву и скрестив руки на груди, смотря на него равнодушным взглядом. Мустафа его сразу узнал.  — Где… — осевшим голосом начал Мустафа и облизал пересохшие, потрескавшиеся губы. — Где этот сукин сын? Сохёк ничего не ответил, как и те альфы, что стояли за его спиной.  В ответ на его вопрос раздался треск ветки под чьим-то шагом. Мустафа дёрнул головой в сторону звука. Сердце забилось чаще, из темноты между деревьев медленно вышел Чонгук.  Хосок всегда говорил ему не натворить глупостей, сохранять здравый рассудок. Но, когда Чонгука это останавливало? Он был тем, кто всегда идет до конца. Хосок не узнает. Ему об этом знать необязательно. А Чонгук и не скажет. Чёрная рубашка на альфе была расстёгнута на две пуговицы, рукава закатаны до локтей. В одной руке блестел длинный нож с рукоятью из чёрного дерева. Таким обычно забивают скот. — Салам, — ласково. — Как коленки? Не болят? Мустафа, хрипло рассмеявшись, закашлялся, сплевывая на землю слюну.  — Кайф ловишь наблюдая за этим, урод? — альфа дернулся вперёд, но коляска дёрнулась вместе с ним, пронизывая раздробленные колени острой болью, заставляя его зарычать сквозь зубы. — Ты труп, Чон Чонгук. — Я это слышал уже много раз, — усмехнулся Чонгук. — Тогда ты тоже много кричал, но закончилось всё тем, что ты корчился в луже собственной крови, — растягивая слова, медленно подошел, вставая сзади. — А когда ты смеялся, говоря, что пришлешь мне моего брата по кусочкам, — наклонился, становясь совсем близко, — я ведь говорил тебе, — прошептал прямо в ухо, — что ты будешь ползать у моих ног. — Резко схватил за волосы, притягивая к себе, заставляя скривиться от несильной боли. — Теперь смотри на себя, даже в туалет без чужой помощи не сходишь. Жалкий, беспомощный кусок дерьма. С силой оттолкнув его от себя, Чонгук отошел от него, возвращаясь на место, становясь напротив.   — И что, гордишься собой? — Мустафа поднял на него взгляд, тяжело дыша. — Но Тахир все равно мой по закону и крови. — Хочешь о крови поговорить? — перебил его Чонгук и, снова резко шагнув вперёд, приложил лезвие ножа к горлу альфы. — Я сейчас тебе про кровь расскажу. — Хватит болтать, — прошипел Мустафа, глядя на него с ненавистью. — Делай, что собрался. Или боишься? — Боюсь только того, что ты сдохнешь слишком быстро, а я хочу, чтобы ты помучился.  Резко отстранившись, Чонгук убрал лезвие, которое оставило на шее альфы неглубокий красный разрез.  Ан, который стоял рядом, отошел чуть в сторону, оставляя своего господина наедине с его жертвой. Мустафа молча прожигал Чонгука взглядом, внимательно следя за каждым его движением.  — Быстрая смерть как подарок, — Чонгук остановился перед Мустафой и медленно опустился на корточки, чтобы их лица были на одном уровне. — А ты подарков не заслужил. Чонгук резко выпрямился и, не раздумывая, всадил нож в плечо Мустафы, прямо между костями, стараясь не задеть артерии. Мустафа дико и надрывно заорал. Крик разнёсся по лесу, спугнув ночных птиц. Он дернулся в кресле, но верёвки крепко держали, а ноги не слушались. — Сука! — крикнул Мустафа сквозь зубы, захлёбываясь слюной. — Тварь! Медленно, с явным наслаждением Чонгук провернул лезвие, заставив Мустафу завыть снова. Затем он вытащил нож. Кровь хлынула обильнее, пропитывая больничную рубашку.  — Ты мразь, Чон, — выплюнул Мустафа, тяжело дыша. — Надеешься, что Тахир будет твоим? Он носит мое имя! Он моя собственность! — крикнув, безумно рассмеялся, зная, как это злит альфу. — Моя! Чонгук на манипуляции не поддался — только низко рассмеялся. — Не тебе мне говорить об этом, — Чонгук обножил белые зубы, наклонив голову. — Когда сидишь в лесу, в собственном дерьме и крови, прикованный к коляске.  И резко схватив альфу за волосы, дёрнул голову назад, заставляя смотреть в небо.  — Луну видишь? Солнце скоро взойдёт. Восточное солнце, — уточнил. — Но ты этот восход никогда не увидишь. Чонгук отпустил волосы, заставив голову Мустафы бессильно упасть на грудь. Пальцем он надавил на раненое плечо, слушая, как альфа завыл от адской боли. — Ты знаешь, что делали с изменщиками в древности? — спросил Чон, отходя от пленника и доставая из-за пояса пистолет. — Им отрезали волосы и уши, а потом пальцы и кисти рук. Но я не буду так жесток. У меня свои методы.  Мустафа смотрел на пистолет, но странное дело, не боялся. — Ты… мелкий уёбок, — прошептал он, запрокинув голову и глядя на Чонгука единственным зрячим глазом. — Если убьешь меня, Тахир не забудет, что был со мной. Он каждую ночь будет видеть моё лицо, слышать мой голос и чувствовать мои руки на своей шее. Чонгук выстрелил. Пуля вошла в левое плечо. Вопль альфы разнесся по всей округе.  — Говори, что хочешь, — спокойно сказал Чонгук. — У тебя есть ещё немного времени, — нажал на курок второй раз. Пуля прошла сквозь те же коленные чашки, разрывая бинты и плоть. Мустафа закричал сильнее. А Чонгук смотрел и улыбался. — Господи, как же это приятно, — сказал он, почти мечтательно, опуская пистолет. — Слышать, как ты орёшь. — Ты… больной… ублюдок… — выдохнул Мустафа, обмякая в кресле. Кровь текла ручьями, капая на подставки для ног.  Чонгук убрал пистолет, отошёл на несколько шагов и, достав из кармана пачку сигарет и зажигалку, выудил из пачки одну и закурил, наблюдая за ядовитым дымом, растворяющимся в ночи.  — Сохёк, бензин! — крикнул он в темноту и снова затянулся. Альфа вышел из-за широкого дерева, неся канистру, и, поставив её перед Чонгуком, отошел. Мустафа застыл, поняв, а глаза расширились от ужаса. — Ты… не посмеешь, Чон. — А это мы сейчас и проверим, — зажав сигарету между зубами, усмехнулся Чонгук, открывая канистру.  Затем он начал медленно поливать бензином землю вокруг коляски. — Знаешь, в чём разница между мной и тобой? — Чонгук остановился и бросил канистру в сторону. — Ты хочешь владеть, поэтому убиваешь. А я убиваю, чтобы защищать. — Какого хуя ты несешь? — истерически рассмеялся Мустафа. — Ты такой же монстр, как и я. — Может быть, — кивнул Чонгук, соглашаясь, и снова щёлкнул зажигалкой. — Но есть одна деталь. — Подошёл вплотную, наклонился и прошептал на ухо Мустафе: — Я победил. Бросив зажигалку на землю, отошел, наблюдая, как лес загорается пламенем. Мустафа закричал от ужаса. Огонь, облизывая бинты на его ногах, поднимался выше. Чонгук стоял в двух шагах и смотрел на него.  — Умоляй меня, — не повышая голоса. — Давай, кричи. Может быть, тебя кто-то услышит. Мустафа кричал, рвал верёвки и дёргался в кресле, пока пламя пожирало его ноги, поднимаясь к животу.  — Сука! — вырвалось сквозь крик. — Просто убей меня! — О, — склонив голову, улыбнулся Чонгук. — Мустафа Валид просит пощады у корейской шавки? — Всё, что хочешь, Чон… только прекрати… Чонгук шагнул чуть ближе, снова вытащил пистолет и направил прямо в голову Мустафы. — Повтори, — сказал он. — Скажи, что Тахир никогда не был твоим. Мустафа, корчась в огне и заходясь в предсмертном хрипе, прохрипел: — Он… никогда… не был моим… — Скажи, что солнце с Востока светит только для Чон Чонгука. — Да, он… светит… только для тебя… — Благодарю за игру, — почти нежно улыбнулся и нажал на спусковой крючок. Один выстрел расколол ночь надвое. А затем стало тихо. Только треск огня и запах горелой плоти, что смешивался с утренней прохладой. Месть свершилась.  Через какое-то время, Чонгук стоял, глядя на догорающую коляску, потом повернулся к Сохёку, который стоял рядом.  — Убери это, — Чон кивнул на коляску с телом. — Сделаем, — коротко ответил Сохёк. Чонгуку пришлось сгореть заживо в собственной душе и восстать из пепла монстром, чтобы защищать свое солнце от таких же, как он сам. Но для Тахира он никогда не был монстром. Он просто лег к его ногам и позволил себя приручить.  Альфа пошёл прочь из леса, не оборачиваясь, хрустя ботинками по валежнику.  Выйдя из леса к дороге, где стоял его Урус, остановился и поднял голову к небу. Тучи рассеивались. На горизонте занималась робкая заря.  Солнце с Востока вставало. Только для него. А Мустафа так и остался в лесу кучкой пепла и воспоминанием о том, как не надо любить.