Escapism

Все повторяется, все, что не было выстрадано до конца и искуплено. Г. Гессе «Сиддхартха»

      Чонгуковы пальцы с силой впиваются в худое плечо Тэхена, но тот не подает никаких признаков болевых ощущений. Лекарь полностью погружен в свои мысли: что это был за импульс? Зачем схватил, куда ведет? Чего добивается? Кажется, у Чонгука профессиональная деформация. Он не хочет, не знает как помочь, но не может просто уйти. Раздражает. Прежде всего непредсказуемость собственных ощущений и поведения. — Чонгук! Пусти… — тихий, приглушенный голос под боком помогает отвлечься от негативных эмоций. Медбрат отпускает чужую руку и останавливает взгляд на Тэхеновом подбородке, смотреть в глаза необъяснимо трудно. Он боится, что если поднимет взгляд и столкнется с чужим, разбитым и усталым, то не сдержится. Накричит или ударит. За то, что выводит из себя, разбивает вдребезги важное для Чонгука "все под контролем". Между ними не так много пустого пространства, но оно как будто с каждым мгновением раздувается все больше, как мыльный пузырь. Что будет, если он лопнет? Ожидание и молчание. У обоих в голове каша, по разным причинам. Если бы Чонгук переборол себя и посмотрел в чужие глаза, то увидел бы в них любопытство, почти детское — живое и нежное. Тэхен изучал черты лекарского лица. Озадаченный и отсутствующий вид того был поразительно знакомым. Кажется, Тэхен мог бы догадаться, о чем тот думает. Он не может сдержать полуулыбки от того, насколько прозрачен поток лекарских мыслей. Чонгук делает резкий глубокий вдох и тараторит на выдохе: — Да, хватай куртку. Я подожду тебя на улице, — оставив озадаченного Тэхена посреди коридора, медбрат деланно спокойным шагом направляется в свой кабинет, где находится его верхняя одежда.

***

      Школьная парковка, черный автомобиль, ожидающий взгляд, недовольство ожидаемого, дверь, сиденье, просторный салон, поворот ключа, сонное урчание двигателя, озадаченность. — Чонгук, что… — Я подвезу тебя, где ты живешь? — лекарь привычными движениями пальцев удаляет предыдущий маршрут в навигаторе и оборачивается на соседнее сидение, желая услышать ответ на вопрос.       Тэхена знобит, скорее всего, его давление скакануло на десятку вниз. Он не понимает, по какому сценарию движется сегодняшний день. Находиться в машине Чонгука, рядом с Чонгуком, комфортно и это единственное, что действительно имеет значение для Тэхена сейчас. Комфорт. Иллюзия убежища и защищенности. В первую очередь — от себя самого. Неважно, где и с кем. Он вспоминает сюжеты своих фантазий о лекаре. Нечто похожее определенно уже было пережито им. Кто-то может возмутиться, сказать, что воспоминания, чувства, опыт, переживаемые не в реальности, а исключительно в собственной голове, ничего не значат. Ноль. Пустое место в багажнике прошлого. Хорошо, Тэхен не будет спорить. Это последнее, на что он будет растрачиваться — кого-то в чем-то убеждать. Приглушенный и искренний, беспричинный для Чонгука смех со стороны пассажирского сидения заставляет лекаря вздрогнуть. — Не хочу домой. — Что? А куда т… — Отвезешь меня в Attalea? — Бар? Серьезно?! — красногрудая птичка продолжает издеваться над ним. Чонгук уверен, птичка догадалась, что он не бросит ее сегодня, когда ей так плохо (не сможет), и нагло пользуется этим.       Сгорая от необъяснимого гнева и возмущения собственной покорности, Чонгук трогается с места. Тэхен чувствует его состояние, впитывает кожей чужое недовольство, но отворачивается к окну и прячет за тыльной стороной ладони улыбку, не желающую сходить с лица. Очевидность лекарского эмоционального состояния слишком очаровательна.       Каждый раз, бросая взгляд в водительское зеркало, Чонгук замечает, как в глазах Тэхена отражается свет фонарей, светофоров, окон многоэтажек. Весь этот искусственный свет — дурацкий, неумелый шарж на дневной — вспыхивает и гаснет на чужой сетчатке. Кажется, исходит из нее. Из него в целом. Обрамляет ореол его волос, контур длинных смуглых пальцев с аккуратными полукружиями ногтей.

***

-… без видимой причины. Разве не жутко? Тысячи случаев самовозгорания людей со времен древности. От тела — только пепел и частички костей. Но одежда остается нетронутой огнем. BBC даже сняли документалку о подобных случаях, хах. Но даже если это миф, разве он… разве он не безумно красивый? Раньше одним из объяснений самовоспламенения был высокий уровень содержания алкоголя в крови. Представь. Вот, мы уже пьяны, и выпьем еще. И еще. А затем ты придешь домой, у тебя даже не будет сил снять чертову обувь и ты завалишься в постель, как есть. Не пройдет и минуты, а ты будешь крепко подвешен между глубоким сном и остаточным чувством реальности. А потом… Потом почувствуешь тепло. Оно будет исходить из тебя. Пульсировать, разгораться… Это тепло успокоит тебя и ты наконец уснешь. Слишком крепко, чтобы почувствовать, как оно превращается в жар, становится невыносимым для тела. Ты растаешь. Как свечка.       Единственным невыносимым для тела (и мозга) Чонгука сейчас является Тэхен. С пьяным блеском в глазах, с ладонью на чонгуковом колене, с чрезмерной близостью к его лицу и проникновенным безумным шепотом в самое ухо. С мягкой пьяной улыбкой.       Бар пуст, из гостей заведения — только эта парочка за угловым столиком. Прошло около получаса, как они забились сюда. Всего пара шотов и у Тэхена развязался язык, а еще (к несчастью Чонгука) повысилась потребность в тактильности. Он даже не замечает, что пьет один. Даже на секунду не берет во внимание тот факт, что Чонгук за рулем. Как бы лекарю ни хотелось не слушать пьяные бредни, он не может не. Похоже, у Тэхена тоже профессиональная деформация: Тэхен рассказывает увлекательно, в конце концов это часть его работы (весьма значительная) — вызывать интерес. — Бред. Никто не сможет спать, горя заживо, — Чонгук в шаге от того, чтобы разложить Тэхену все по полочкам согласно науке и законам реальности, но одергивает себя. Что-то внутри него запрещает вступать в диалог и настойчиво мигает красным, предупреждая об опасности. — Да, никто… И правда. Тогда почему же… — Тэхен не договаривает тоже. Он уходит в себя, Чонгук физически может почувствовать, как увеличивается между ними расстояние, набухает и становится болезненным, как совсем свежий синяк. Становится неуютно и неловко. Невольно медбрат начинает дергать ногой, выдавая тем самым свою нервозность. В противовес ему, Тэхен абсолютно спокоен, когда медленно моргает и приходит в себя. Возвращается обратно. Сюда, в бар, к Чонгуку.       Шелест куртки, звук расстегиваемой карманной молнии, шуршание бумаги. Вспыхивает и гаснет огонек, шумный вдох и выдох по правую руку от медбрата. Шоколад? В туалете дым пах ментолом. Он носит с собой сразу несколько пачек? — Эй, может уже поедем домой? — голос неровный, неуверенный. Чонгука хватает от силы минуты на три молчания и наблюдения за медитативными движениями чужой руки к губам, к пепельнице и снова к губам. — Домой? — почему-то в зрачках напротив вспыхивают огоньки веселья, — ну давай.       Тэхен тушит сигарету пальцами, долго растирая бумагу у самого фильтра. — И тебе не больно? — М? А… Нет. Смотри. Если быть аккуратным, все будет в порядке — смуглая ладонь попадает в поле зрения медбрата, на большом и указательном пальцах черные следы от пепла, но никакого намека на ожог.       Они собираются довольно быстро. Тэхен оплачивает счет за свою выпивку и за чонгуков кофе, объясняя это платой за то, что тот составил компанию. Сколько они проторчали здесь? От силы час. А на улице стало слишком холодно, как будто из начала зимы они попали в самую ее медиану. Машина успела остыть. — Ну, так и куда мне тебя отвезти? — еще одна попытка (отчего-то за нее до смешного неловко) узнать чужой адрес. Опять. Больше всего Чонгук ненавидит чувствовать себя неловко, для этого он уже слишком давно не подросток. — Не знаю. Ты сказал, что отвезешь домой, — снова непонятное веселье в голосе, и снова Чонгук близок к злости от непонимания. Эти странные игры порядком измотали его, медбрат заводится за секунду. — Перестань доставать меня. Просто скажи адрес. — Тебе лучше знать, где мой дом. — Клянусь, если ты не перестанешь, я выкину тебя прямо здесь!       Тэхен раздражающе долго молчит. И раздражающе внимательно изучает сидящего за рулем, прежде чем отвернуться к окну и как-то неуместно разочарованно и с обидой бросить: — Если не знаешь, где мой дом, тогда вези в свой.       Такой ответ ошарашивает Чонгука и выбивает из колеи. Непонятно, как действовать дальше. Бесполезность последующих разборок очевидна — он ничего не добьется от своего пьяного непрошенного пассажира-подопечного. Да и злиться уже нет сил. Машина прогрелась, тепло напомнило о том, который сейчас час и как невыносимо хочется спать.       Не в силах отпустить раздражение, медбрат трогается с места чересчур резко. Из-за неожиданного импульса, Тэхен слегка ударяется лбом о боковое стекло. Чонгук замечает это. Ему требуется три секунды, чтобы насладиться (пусть мелкой и недостойной) местью, и три минуты, чтобы справиться с чувством вины.       Город погряз во мраке поздней ночи. Тэхен больше не излучает света.       Они едут в тишине, мертвой, как и бетонные коробки многоэтажек вокруг. Едут в такую же мертвую бетонную коробку. Чтобы уснуть от мертвецкой усталости. Но оба чувствуют себя как никогда живыми, чувствуют, что эта дорога не кончится никогда.       Атмосфера, царящая в машине, успокаивает. Чонгук даже забывает, что не один. Он включает радио, когда понимает, что еще немного и он отключится прямо за рулем. На старой записи - приятный мужской голос, приглушаемый мелодией. Судя по качеству звука, песня очень старая, но искать что-то более подходящее - бесконечно лень. Лекарь оставляет ее наполнять салон машины на низкой громкости.             Меня не нужно спасать,             Не нужно смотреть, как я тону.             Не надо отдавать мне этого,             Всё, что мне нужно — ты.             Будь рядом       Чонгук не вслушивается в слова.