Escapism

Знаешь, Эсме, если человеку невмоготу как хочется спать,

то у него непременно остался шанс снова стать человеком.

Дж. Д. Сэлинджер «Тебе, Эсме, с любовью и убожеством»

      — Ты можешь принять душ… Я пока постелю тебе.       Тэхен безвольно принимает из рук Чонгука серую рубашку и серые клетчатые штаны и направляется в ванную, туда, куда указывает лекарская рука. Впрочем, в его жилище не заблудиться. Дом Чонгука — однокомнатная квартира на шестом этаже многоэтажки в спокойном и миленьком спальном районе, довольно далеко расположенном от места их работы. Переступив порог чужого дома, Тэхен сразу понял, почему лекарь обитает именно здесь. Это место полностью отвечает его запросам.       В комнате отсутствует кровать, в наличии только узкий диван, шкаф с раздвижными дверцами, пара стульев, нагроможденных неаккуратными стопками тетрадей и книг, по большей части учебных. Лекарь еще где-то учится? На кухне тоже ничего лишнего, как Тэхен успел заметить по пути в ванную.       Он находит выключатель не сразу, а как только находит — щурится. Слишком ярко, как в раю. Первым делом он смотрит в зеркало. Усталость, истерика и алкоголь абсолютно не добавили ему обаяния. Удручающее зрелище. Он все еще пьян. Он все еще не самый желанный гость для Рая. Если бы Тэхена это волновало… Сейчас его даже не беспокоит то, что вряд ли утром он будет выглядеть лучше, а работу никто не отменял.       Снова хочется закурить. По правилам приличия в чужом доме не стоило бы. Ну а впрочем, Чонгук очаровательно злится. Тэхен включает воду и садится на бортик ванной. Струя бьется о керамику с медитативным плеском. Во рту сухо, дым царапает горло. Господи, какой тяжелый день. Он пытается восстановить его в памяти. Восприятие временных рамок подводит. Сколько он с Чонгуком знаком? Недели две. Сколько раз он сталкивался с ним за эти две недели в коридорах и туалетах школы — по пальцам можно перечесть. А кажется, что… Совсем немного времени, проведенного вместе, и в голове все путается: реальность и вымысел. Самое опасное: сливаются во едино реальный Чонгук и вымышленный, нафантазированный его больным (пусть и не в рамках МКБ) сознанием. Тэхен стряхивает пепел прямо в воду, после тушит в ванной и саму сигарету с характерным шипением. Он безапелляционно решает, что не вылезет из ванной ближайшие минут сорок, и пусть Чонгук там с ума сходит от возмущения. Мысль о чужом недовольном лице заставляет улыбнуться. Тэхен попросит прощения позже. И за трату воды, и за дым. Если бы мог, хотел бы попросить прощения и за свои фантазии.

***

      Чонгук сейчас взорвется. Как же угораздило схватить такую занозу? Причем по собственной ведь воле. Вот что самое обидное. Прошло уже пятьдесят четыре минуты, как Тэхен закрылся в ванной комнате, вода за это время не переставала шуметь. Двадцать восемь минут назад он расстелил футон для своего нежеланного гостя. Двадцать семь с половиной сидит на диване в ожидании с абсолютно пустой головой.       Чонгуку совсем немного тревожно. С Тэхеном определенно что-то не так. Между делом возникает мысль о депрессии, или вообще о какой-нибудь смертельной болячке. Вот что ему делать, если птичка решила утопиться и уже лежит под слоем остывшей воды бездыханная прямехонько за дверью его ванной? Может, уже пора врываться и оказывать первую помощь? Чонгук понимает, что это всё глупости, но на всякий случай прокручивает в голове порядок действий при массаже сердца, искусственном дыхании. Давненько ему не приходилось делать массаж сердца, на секунду даже вспыхивает желание попрактиковаться в таких простых, но необходимых навыках, хоть он и знает, что прекрасно разбирается в этом. Подобное — не то, что можно забыть, отучившись в медицинском.       Тэхен так и застает лекаря в позе роденовского Мыслителя, когда неспеша приближается к нему. Босые и влажные ступни шлепают по полу с характерным звуком.       — Нравится жанровая живопись? — хозяин квартиры вздрагивает от чрезмерной бодрости в чужом голосе и понимает, о чем его спрашивают, только проследив за взглядом гостя, обращенным к картине прямо над диваном. Тэхен одет в его одежду. Весь в сером, похож на тень. Наконец-то явился. Отчего-то Чонгуку вспоминается жутковатый образ из стихотворения, которое любила цитировать одна из его бывших девушек. Там было что-то про черного человека у изголовья кровати, а у Чонгука, вот, теперь свой собственный образ и тоже практически у изголовья кровати — серый человек.       — Да. То есть, нет. Я не разбираюсь в живописи. Просто понравилась. Даже не помню, чья это репродукция, если честно… Эндрю Харпер?..       — Хоппер. Эдвард Хоппер. «Комнаты у моря».       — Ясно.       Разговор обрывается. Впрочем, для любого разговора слово «ясно» является отлично заточенными ножницами, да и звучит как щелчок лезвий друг о дружку. Квартиру топит тишиной, пока две пары глаз вглядываются в сумбур синего и желтого на холсте. Чонгук, наверное, впервые по настоящему смотрит на картину, которая висит на одном и том же месте уже лет шесть. Удивительно, как она раньше не умудрялась мозолить ему глаза.       — «Думаю, я не очень человек. Все, чего я действительно хочу, это рисовать свет на краю дома». В этом что-то есть, разве нет? — Тэхен говорит небрежно, настолько нарочито, что абсолютно очевидно: для него в этом действительно что-то есть, — кажется, у Хоппера неплохо получилось следовать своему желанию. Интересно, если потрогать ее, картина и правда окажется теплой на ощупь, м?       Господи, до чего беспардонные руки. Чонгук поклясться готов, что Тэхен — самый ненавистный для экскурсоводов посетитель музеев и картинных галерей, с его этой дурацкой тягой трогать все. И всех. Чужие аккуратные пальцы скользят по полупрозрачной желтой краске прямо над головой лекаря. Аккуратное движение, но его можно услышать, оно едва различимым шершавым звуком оседает где-то в глубине ушных раковин. Ворот мешковатой серой футболки оказывается на уровне глаз Чонгука, слишком близко, потому что Тэхену приходится перегнуться через него, чтобы достать до пресловутой картины.       — Ты много читаешь? — доносится задумчиво и вполголоса. Лекарь открывает для себя еще одну вещь, способную вывести его из себя — непредсказуемые дурацкие вопросы. Он абсолютно не пытается скрыть своего раздражения, когда цокает и цедит предупреждающе о своем маячащем на горизонте нервном срыве:       — «Много» — понятие неоднозначное.       — Ну, судя по тому, как ты изъясняешься, достаточно много.       — Достаточно для чего?       — Для того, чтобы иметь представление о том, как обычно развиваются сюжеты, подобные тому, в котором мы находимся сейчас.       Блядские загадки. Чонгук в секунде от того, чтобы свернуть красногрудой птичке ее тонкую шейку.

***

      У Тэхена в черепной коробке — абсолютная пустота. Он слишком дезориентирован в реальности, слишком устал, чтобы думать. Его стошнит прямо на лекарские брюки, если в голову закрадется хоть одна, хоть самая микроскопическая мысль из всех существующих, будь она хоть о тостах с сиропом, или надоедливости комаров летом, или… в общем, будь она хоть самой посторонней и безобидной из возможных. Поэтому стоит только замелькать на горизонте его сознания «А что если…», как он резко пресекает дальнейший поток связной внутренней речи и просто. Просто.

***

      Чонгук, стараниями своего полуночного гостя, достаточно дезориентирован, чтобы бездействовать и просто наблюдать. Он слишком устал, чтобы как-либо реагировать. И почему-то уверен, что находится в безопасности. Это чувство такое странное, учитывая, что вынужденную компанию ему сегодня составляет такой человек. Хрупкий, не вызывающий чувства надежности, непонятный. Ко всему прочему безумно хочется спать. Восприятие Чонгука ощутимо заторможено, а потому момент, когда на его плечи укладываются чужие ладони, когда его колени берут в плен чужие, кажется мучительно бесконечным.       Неужели доверие к другому человеку может быть таким же иррациональным чувством, как, скажем, неприязнь или любовь?