Escapism

Ночь — это кожа дня, снятая через голову,

так что день будет мучиться.

Мы не найдем покоя, пока ночь не растает;

пока серость ночи не выгноит свой огонь.

Джуна Барнс, Nightwood

      За окном с визгом пронесся автомобиль. Вероятно с не вполне трезвым хозяином за рулем. А может быть даже с пассажиром в багажнике. Еще не остывшим телом, но определенно уже холодным душой. Вот так — имел яркое и счастливое детство, безбашенное отрочество, был душой компании, а потом незначительная ошибка, ком последствий, долги, связь с людьми сомнительной репутации — и ты рассекаешь ночную поволоку, смотря на свое прошлое невидящими глазами, вслушиваясь в жуткий визг колес неслышащими ушами. Кто знает, сколько трагедий разворачивается на лоне тишины и сумрака? Какое бы вы число ни загадали — не отгадаете. Больше. Намного. Всегда.       Один человек, незваный гость в малогабаритной душной квартирке, обрел небольшой вакуумный островок и, кажется, хоть ненадолго спрятался от всех своих бед. Если попытаться набрать ванну воды с особой комнатной температурой и погрузиться в нее с головой, очень легко захлебнуться, потому что пространство воды становится неощутимым. Оно лишь продолжение тела. Или тело — лишь продолжение воды. А может быть — ни тела, ни воды не существует в такой момент. Никаких границ.       В этой комнате — именно такая температура. И только один объект не теряет своих очертаний, горит ярким и чувствуется горячим на ощупь. Влечет, как мотылька в самую беззвездную ночь на пятнышко горящей свечки. Обугливает крылышки-пальцы, скользящие по чужим плечам, прямо по контуру пламени чужой жизни. Настоящей. Весомой. Тэхену кажется, что он впервые касается чего-то по-настоящему реального. Как будто бы призраку был дарован шанс на секунду обрести заново плотность собственного тела за примерное и смиренное поведение в его призрачном существовании.       Боже, почему, почему так невыносимо больно от счастья чувствовать. — Нет.       Четкий и уверенный звук. В противоречии с крепкой хваткой на чужой талии, с ладонями, желающими скользить вверх и замирать под чужими лопатками. Тому, кто на его коленях, даже в полумраке легко разглядеть черные искры страха в глазах напротив.       Время не останавливается, а в их положении и касаниях ничего не меняется. Чонгука эмоционально штормит. Он часто моргает, не смыкая веки до конца, кусает изнутри щеки, попеременно то судорожно сводит брови к переносице, то расслабляет мышцы лица.       Этот человек казался таким очевидным. Скрывающий эмоции, подавляющий постоянное раздражение, буквально совершая насилие над собой. Скорее всего пострадавший когда-то в прошлом от своей склонности к агрессии и поэтому ставший такими сейчас. Ведомый на манипуляции. Компульсивно принципиальный.       От него можно было ожидать грубости, возможно рукоприкладства, или даже согласия на секс из каких-нибудь рациональных соображений с вероятностью в девяносто девять и девять десятых. А потому видеть сейчас его таким по-детски испуганным странно. Пытающимся удержаться от того, чтобы перекинуть бремя ответственности на другого, ничего не оставив себе.       Вакуум лопается. Все предметы отвоевывают себе собственные очертания снова, как будто кто-то увеличил резкость на фотографии на максимум.       Тэхен хочет что-то сказать, но все, что может, это только открыть рот и закрыть обратно. Ждать чужих действий. По какой-то неведомой причине, из-за его нелепого необдуманного жеста, они оба оказываются выбитыми из колеи. Как будто им нельзя было друг друга трогать. Никогда. Даже смотреть в сторону друг друга. Никогда. Как будто так просто не могло случиться, чтобы они существовали оба под одним небом. Никогда. Абсурдно, но… это ощущение вызывает нездоровый восторг. Плакать или смеяться? — Нет. Нет…       Чонгук утыкается лицом в собственную футболку, покрывающую чужое хрупкое тело. До последнего сдерживаемый всхлип оказывается слишком громким.

***

      Лекарю стоит отдать должное — в отличие от Тэхена ему не требуется много времени, чтобы взять себя в руки. Он быстро приходит в себя и мягко отстраняется от чужой ладони, уверенно поглаживающей по волосам. Момент был бы неловким, если бы они оба не были так чертовски измотаны. На стыд просто не остается сил. — Курить хочу. — Можешь. На кухне. М-можно мне тоже? — Если купишь мне пачку. — Блять… Да. Ладно. Хорошо.       Они садятся на бортик ванной, недавно уже облюбованный птичкой, которая почему-то даже не взглянула в сторону кухни, а хозяин квартиры кажется и не заметил чужой своевольности и хозяйничества.       Тэхен не задает вопросов. Он молча достает из своих классических брюк со стрелками, аккуратно сложенных и оставленных на полке, две пачки. Шоколадную «мучительную смерть» из одного кармана и ментоловую «импотенцию» из другого. Безмолвствует даже когда Чонгук неумело затягивается ментоловым Мевиусом и кашляет, что, однако, и правда не вызывает в нем эмоций. Это не его выбор, он не настаивал. Нечего не ждет от этого человека, искренне уверен, что получил уже достаточно. Это, а еще дым в легких и голове, в конечном счете и позволяет Чонгуку расслабиться. Его плечи наконец-то опускаются, тело поочередно расслабляет все узлы мышечных зажимов.       Чтобы потом снова сжаться в желании занимать минимум пространства. — Мне было тринадцать, когда… — новая затяжка и новый приступ кашля, — когда я впервые узнал, что такое… секс? Интимная близость во всяком случае, хах. Она была дочкой друга семьи. На десять, нет, на одиннадцать лет старше меня. Да, ей тогда только-только исполнилось двадцать четыре.       Тэхен отворачивается и с силой сжимает веки. Догадывается, о чем пойдет речь. Понимает, что не готов — абсолютно не готов — слышать это. — Так как я был ребенком, того, чего она хотела, не вышло бы осуществить. Поэтому пальцы, она просила использовать пальцы. Говорила. Много всего. Вряд ли я понимал тогда, что ей от меня нужно и к чему она принуждает меня. И вряд ли понимал, что принуждает. Ну, да, закономерно. Все мои мысли на тот момент были заняты только тем, как выпросить побольше карманных денег на молочные коктейли в Макдоналдсе, и предстоящей поездкой с классом к океану в весенние каникулы. Не могу сказать, этот ли эпизод или что-то другое повлияло… Но, через года два, может меньше, у меня… Ты… Ты знаешь, что такое сатириазис? Неважно. Проще говоря, старшие классы и первые курсы университета моя половая жизнь была довольно… беспорядочной? Даже подхватывал разные болячки по этой части периодически. Сейчас, конечно, могу только благодарить вселенную, что имею вич-отрицательный тест. В общем, кульминацией стало… — третья затяжка, уже уверенная, а сигарета уже почти истлела до фильтра, — Меня обвинили в изнасиловании. Даже суд был. Веских доказательств того, что обоюдного согласия не было, не нашли, так что дело быстро замялось. Мы оба в тот момент были пьяны, она производила впечатление ветреной женщины, по-идиотски сослались на это. Но, думаю, я все-таки… Да.       Слышать беззвучный короткий смех, полный обличительства и ненависти к самому себе, больно. — Что-то повернулось в мозгах. После того случая, у меня не было… Я не. Не прикасался ни к кому… так. Последние шесть лет.       Оба бросают взгляд на вторую пачку. Два очередных щелчка фиолетовой дешевой зажигалки. Тэхен перебрасывает ноги через бортик и усаживается в ванную, обхватывая колени. — Тебя уволят, если всплывет. — Ты не расскажешь. Хотя стоило бы, хах. — Ты совсем не испытываешь желание теперь или подавляешь? — Не испытываю. Ничего, кроме отвращения. Не испытывал. Но пару минут назад, кажется, был готов бы. — Оу. Никогда бы не подумал, что настолько хорош собой, чтобы свести кого-то с пути целибата.       Господи, какая жестокая шутка. Тэхен не ожидал, что может так. Однако же Чонгука она правда веселит. Шутка и чувство дежавю от смены ролей. Медбрат смеется искренне и с настоящим весельем, как будто это самое безобидное, что он мог услышать. Сразу теряет в лице лишний десяток лет. Забирается в ванну тоже, попутно пнув пару раз несерьезно и слабо своего совсем недавно нежеланного гостя. Сообщника и сокамерника в этой жуткой тюрьме ночи с ее кошмарами, монстрами под кроватями и в сердцах заключенных.       Кажется, сегодня было сказано слишком многое.       Кажется, лучше быть в заложниках у ночи, чем однажды встречать утро снова.       Кажется, этой ночью они не лягут спать. Но и свет в окнах этой квартирки не загорится.