Бракованный дуэт

Когда за ней закрылась дверь, Пчёлкин осознал только что произошедшее не сразу. Он закурил ещё одну сигарету, пытаясь прогнать в памяти всё, что случилось за последние пару суток. Он ведь был счастлив ещё недавно, как всё успело развалиться столь стремительно? Контраст меж двух его вселенных был ощутимо ярким. Витя так крепко провалился в сон по приходу домой, неужели проспал нужную остановку под названием «Радостная жизнь» и поехал дальше, в пустоту и неизвестность? Постельное бельё ещё пахнет парфюмом Евы — она была здесь, в его руках всего каких-то полчаса назад. Разбудила, окатив холодной водой реальности, и ушла, оставив без вёсел в той побитой жизнью лодке, в которой они гребли вместе. А куда плыть, оставшись посреди ночного океана, когда в кромешной тьме не видно даже собственных рук? Снова вопросы, снова никаких ответов и тех, кто может их дать. Лишь стеклянный взгляд голубых глаз в закрытую дверь и гробовая тишина, сужающая пространство и спирающая лёгкие до болезненного спазма. Можно, наверное, броситься за ней вслед, остановить и попросить передумать, торговаться и умолять — но какой в этом смысл? Пчёлкин уже давно выучил урок — пытаться удержать того, кто хочет уйти, дело пустое. Особенно если это касается его Евы. Про себя он часто звал её так, хотя вслух произносил крайне редко — слишком свободолюбивая и независимая она особа, чтобы принадлежать кому-то. Конечно, он понимал почему — за этой оболочкой хладнокровной убийцы сидела та недолюбленная и напуганная девочка, отчаянно боящаяся обжечься вновь. Отрицая все привязанности, отвергая тепло и любовь, она строила стену меж собой и счастьем, которое могло закончиться в любую секунду, вновь оставив её наедине со своими демонами и жестоким миром. Любовь и забота со стороны Пчёлкина были для Евы словно многоярусный шоколадный торт для заключённого-смертника, который каждый день своей жизни вынужден есть только тушёнку и слипшиеся макароны. Смакуешь каждый кусочек ароматного тёплого бисквита, от удовольствия закатывая глаза, глотаешь слёзы радости, и вдруг в твою камеру заходит надзиратель, до кровоподтёков бьёт по рукам резиновой дубинкой с металлическими шипами, забирает торт и, презрительно улыбаясь, ставит перед тобой до боли знакомую миску с жижей из макарон и воняющей на весь коридор говядиной. Лучше б не было этого торта в твоей жизни никогда, ведь теперь ежедневное блюдо кажется вдвойне ужасным, к нему снова нужно привыкать. Ты коснулся небес — об этом многие могут лишь мечтать. Как же счастливы они в своём неведении. Философия наёмницы «Не позволяй себе такую роскошь как радость, ведь рано или поздно ты провалишься во тьму» была Вите известна с самого начала, потому он не сорвался за ней. Он устал. Держать, догонять, объяснять и отдавать всего себя. Проблема амурных дел Пчёлкина всегда заключалась в одном — легкодоступные и правильные девушки не возбуждали его мозг. Когда-то он был ярым гедонистом, это свойственно каждому парню, дорвавшемуся до больших денег, возможностей, атрибутов роскошной и пафосной жизни, приправленной ещё флёром беззакония и ощущения безграничной власти. Будучи совсем юным, Витя не пропускал ни одной юбки, проходящей мимо на высоких шпильках. Ему были мало интересны чувства, перспективы, а слово «серьёзность» действовало словно чеснок на вампира. Хотелось больше и больше, количество брало верх над качеством, но чего никогда Пчёла не мог себе позволить — причинить вреда. Женские слёзы вызывали в нём смешанные эмоции: от жалости до злости, но злился он лишь потому, что не выносил их бессмысленности и глупости. О каком разбитом сердце может идти речь после двух недель гуляний за ручку и ночных кувырканий? Не тот это уровень страданий, чтоб слёзы лить. Даже плач Евы сегодня был напрасным — на кой чёрт она мучается из-за своего же решения? В её же силах лечь обратно под нагретое одеяло, обнять его, Витю, уткнувшись в шею, и извиниться, что взбрыкнула почём зря. Но она ушла, тихо прикрыв дверь. И, наверное, до сих пор сотрясается в горьких стенаниях. Давится макаронами с тушёнкой. Пчёлкин смотрел в стену, не зная как жить дальше. Слишком многое он увидел, слишком многое понял — тяжёлое бремя упало на его плечи, едва не придавив к холодному асфальту. Обида и боль на друзей тянула в груди — полученная трещина в доверии уходила всё глубже, и пока Витя не знал, как её залатать. Как дальше смотреть в их глаза, не вспоминая направленное на себя дуло пистолета? Как не вскрывать зарастающую рану, когда вся эта ситуация будет нависать над ними тремя чёрной громовой тучей? Сколько литров алкоголя им придётся залить в себя, чтобы вытеснить яд предательства? И его Ева. Чёртова Ева снова права. Видно, не стоит открываться чему-то хорошему, чтобы потом не было мучительно больно. Не надо было любить её так сильно, рисовать яркие картины совместного будущего и наивно, как какой-то школьник младших классов, верить в то, что она — та самая, о ком с детства рассказывают в сказках. С собой наёмница забрала нечто хуже его сердца. Она отняла у него надежду. Настало время вновь обнажать клыки.

~

— Ты посмотри, обогащаемся, как уран! — провозгласил Белый, держа сигарету в зубах. Перед собой он раскладывал пачки с долларовыми купюрами, пока Космос возился с остальными кожаными чемоданчиками с наличностью. — Главное, чтоб член, как уран, не светился, — Витя усмехнулся, разливая коньяк по стопкам. — Вновь актуальная для тебя проблема, а? — Саша сбросил пепел в пустую чашку из-под кофе. — Да в бабах сейчас дефицита нет, слетаются на Бенджаминов Франклинов, стоит только ими пошелестеть. — Пчёла в «Метелице» уже навёл шороху в прошлом месяце, его триумфальное возвращение в холостяцкую жизнь там должно быть в историю вписано, — тихо засмеялся Космос и опустошил стопку залпом. — Это было нечто, тебе надо с нами ходить иногда всё-таки, как в старые-добрые. — Мне нельзя пока, ещё за Аньку надо все грехи отмолить, одним домом в Майами не обойдёшься. Попозже, братья, дайте время. Белов уселся за широким столом и расслабленно пересчитывал купюру за купюрой — не ради того, чтобы убедиться в правильных расчётах, просто ему нравилось это ощущение толстой пачки наличных, перевязанных тонкой резинкой, которая норовила лопнуть от того, насколько туго она натянута. Запах свеженапечатанных ста долларов нельзя было сравнить ни с чем, ни с какими баснословно дорогими духами от «Givenchy» и «Giorgio Armani». Это запах успеха, запах будущего. — Смотрел я отчётность недавно, сервис у нас есть один, в Филях, что-то прибыли от него нет никакой, хотя вбухиваем по-прежнему. Управляющий тоже не менялся, думаю заехать к нему сегодня, узнать в чём там маза, может прессует кто или просто в теневую стал работать. Витя протёр перстень на указательном пальце, делая безразличный вид. Внутри всё бушевало — до головокружения хотелось, чтобы нерадивый управляющий сервиса действительно их обворовывал. Около трёх недель Пчёлкин искал хоть какую-то организацию под эгидой Белова, до какой можно было докопаться. Наконец найдя тот священный грааль, он едва сдерживался от распирающего желания броситься в бой сию секунду. Словно маниакальный позыв, эта мысль не давала ему ни спать и ни есть, он думал о наказании, которое хочет совершить, даже держа очередную голую девушку за талию, пока она стонала, искусно скача на нём верхом. — Ну поезжай, раз вопросы есть. Шмидта возьми, чтоб не мараться, если что, — Белый увлечённо перекладывал деньги в сейф, не заметив, как на лице друга на секунду появился довольный оскал. — Ага, — кивнул Витя равнодушно. — Ну, поеду тогда, расскажу потом что и как. Парень вышел на улицу, небрежно набросив чёрное пальто поверх чёрной рубашки. Его Ева всегда любила, когда он был в чёрном. — Шмидт, поехали, дело есть! — Пчёлкин закурил, по пути бросив пустую пачку сигарет прямо на зеленеющую свежую траву. Новый начальник безопасности молча кивнул, садясь на пассажирское сиденье Витиного белоснежного «Volvo». Каждый раз встречаясь с Пчёлой взглядами в офисе, Шмидт чувствовал презрение в свою сторону, но причины до конца он понять не мог. Наверняка в Вите сидела злость за то, что именно конвой Шмидта тогда привёз его на лобное место, но это было малозначительно по сравнению с тем фактом, что из всех обитателей «Курс-Инвеста» только один начальник по безопасности продолжает держать связь с Романовой. Шмидт по дороге молча смотрел в лобовое стекло, вновь прокручивая в голове тот день, когда Ева заявилась к нему на порог квартиры. Она была похожа на оживший труп самой себя — кожа светло-оливкового цвета, белёсые обветренные губы с кровавыми свежими ранками, глубокие синяки под опухшими раскрасневшимися глазами. Даже распущенные тёмные волосы выглядели мёртвыми сосульками. — Привет, поговорить нужно, — тихо сказала она. Её звонкий голос будто тоже изменился, утратив былую энергетику. — Конечно, проходи. Он усадил внезапную гостю за маленьким квадратным столом своей узкой кухни, где было слишком мало места даже для двоих людей. Мужчине вдруг стало неловко за бардак — гора немытой посуды, от ковша на плите шёл едкий запах горелого молока — неудачная попытка сварить себе овсянку утром, а у деревянного столика, накрытого дешёвой клеёнкой, давно уже надо было подкрутить ножки, да всё никак руки не доходили. Шмидт обычно не ждёт гостей, но сейчас торопливо поджигает спички, чтобы поставить чайник на единственную свободную конфорку. — Да ты не усердствуй так, я к тебе на пару минут, — также едва слышно произнесла Ева. — Я насчёт конторы нашей общей. — А что с ней? — Мужчина сел напротив, внимательно всматриваясь в собеседницу. Казалось, что можно было смотреть сквозь неё, насколько тонкой и бледной она сейчас выглядела. — Рома побудет на моём месте какое-то время, мы договорились. Ты как учредитель должен знать. Он справится, лавку свою оружейную же держит уже столько лет. — В нём я не сомневаюсь, — Шмидт закивал головой. — А «какое-то время» — это сколько? — Сколько мне потребуется, — наёмница трясущимися пальцами убрала волосы за ухо. — Чтобы вновь стать человеком. Бывший наставник, конечно, знал причину её увядания — в мужском коллективе, даже если это ОПГ, слухи распространяются со скоростью болида «Формулы-1». В первый же день появления одинокого Пчёлкина в офисе, когда выглядел он ничем не лучше Евы сейчас, всем сразу всё стало понятно. Эпатажная счастливая парочка улетела в кювет, не удержав управление в заносе. — Тогда, в аптеке… У них ничего не было, я свидетель, — слова вырвались наружу вопреки разуму. Если бы взглядом можно было снять скальп, лысина Шмидта уже бы улетела в узкую форточку хрущёвки. Блёклые зелёные глаза наёмницы почернели до цвета зрачков — и если именно это обычно видят её жертвы перед смертью, то надо было платить ей за работу вдвое больше. Есть в этой мрачности что-то магически пугающее, пробирающее до холодного пота и затягивающее тебя в бездну подобно болотной тине. Мужчину передёрнуло. — Я не хочу ничего слышать о нём или нас, Шмидт, — Ева жёстко отчеканила каждое слово. — Спасибо, что дал добро на рокировку. В дело я обязательно вернусь. Не дожидаясь, пока хозяин квартиры встанет со стула, девушка вышла на морозную улицу. В окно Шмидт увидел, как она села на пассажирское кресло Роминого иссиня-чёрного «BMW». Спорткар умчался в сторону центра столицы, ярко переливаясь в свете новогодних гирлянд на фонарях, склонившихся над снежным серпантином. Канун тридцать первого декабря — последний раз, когда Шмидт видел свою подопечную воочию, с тех пор они держат связь только через Рому. Сегодня — двадцать третье апреля. Серьёзный Пчёлкин заезжает во двор автосервиса. — Ты можешь тут остаться, я тебя только по просьбе Белого взял, мне помощь так-то нахер не нужна, — Витя достал из бардачка пачку «Camel», зажигалку и пистолет Макарова, предварительно проверив запас патронов внутри. Пчёла представлял этот день слишком часто и детально, чтобы что-то пошло не по плану. — Я на стрёме постою, — лысый мужчина вышел на улицу, не спрашивая на то разрешения. — Как я говорил — это без надобности, но дело твоё, — Витя пожал плечами и выдвинулся в сторону чёрного входа, которым пользовался персонал автосервиса. Сделав глубокий вдох, он постучал по двери и принялся ждать. Чем больше они испытывают его терпение, тем хуже для них обернётся внештатная проверка руководства. — Оглохли там что ли, алло?! — Парень постучал ещё дважды, цепляясь костяшками за шершавое дерево. Дверь открылась, и перед Пчёлкиным, который уже надел на себя хищную улыбку, предстал тот самый управляющий — толстый мужчина невысокого роста с бегающими напуганными глазками, похожими на поросячьи. Близко посаженные, глупые, непонятного серого цвета. — Напомни, тебя как там? — уверенно произнёс Витя, ступая за порог без приглашения. Он вальяжно подошёл к столу и сел на его угол, взяв в руки первые попавшиеся листки бумаги с печатью. — Эдуард… — Управляющий смотрел на владельца сервиса с громко бьющимся сердцем. — Ё-моё, как ты с этим именем до таких преклонных лет-то дожил, — Пчёлкин усмехнулся, всматриваясь в цифры на ведомости. — Ну рассказывай, Эдуард, в чём проблема? — Никакой проблемы нет, у нас всё хорошо, — мужчина сел на небольшой диванчик в углу узкого душного кабинета и вытер проступающий пот со лба тряпичным платком. — Цифры вот говорят об обратном, — Витя сложил листки бумаги в трубку и постучал себе по колену, осматривая обшарпанные стены вокруг. — А цифры не врут в отличие от людишек, Эдик. Цифры всегда предельно честны. — Сейчас у всех мало денег, Виктор Павлович, вы ведь заходили в продуктовые? Откуда у людей деньги на машины, когда на еду нет? — управляющий запричитал, запинаясь в словах. — Думаю, тебя не удивит то, что я сейчас скажу, Эдик, — Пчёла цокнул языком и покачал головой. — Но мне плевать, что там у людей. Мне важно, чтобы у меня, у моей компании всё было хорошо, понимаешь? Парень поднялся и медленно, угрожающе приблизился к вжимающемуся в диван управляющему. — Все сервисы по всему городу приносят прибыль, кроме твоего. Мне это кажется странным вдвойне, ведь местечко у тебя лакомое. Рублёво-успенское шоссе в десяти минутах езды, наш сервис тут второй по размерам и первый по новизне оборудования. Я когда заезжал, три «Кадиллака» насчитал, а ты будешь мне заливать про голод? Витя встал перед мужчиной и нагло посмотрел на него сверху вниз, засунув руки в карманы чёрных брюк. Ответа от Эдуарда не последовало — только громко сглотнул и ещё активнее начал стирать пот с лица. — Я считаю прибыль. И считаю, что ты пиздабол. Докажи мне, что я не прав, Пидуард, я жду, — Пчёлкин едко улыбнулся. — Тут уже правда дышать нечем, кроме твоих испарений, да и терпение у меня на исходе… Управляющий поднялся и засеменил короткими толстыми ногами в сторону шкафа с документами. Витя ждал именно этого момента. С размаху он ударил мужчину по лицу, отчего тот навзничь упал на холодный бетонный пол. От соприкосновения с лицевой костью руку свело до плеча, а на и без того поцарапанных костяшках появились кровавые ссадины. Эдуард перевернулся на спину, жалобно скуля. Пчёла отошёл от шока — новое, яркое чувство, которое он искал так давно, поразило его, как удар молнии. Он размял шею, улыбнулся хищно и ударил лежачего ногой в толстый живот, чувствуя, как твёрдый нос ботинка коснулся пары нижних рёбер. Их треск, который был слышен, казалось, на весь небольшой кабинет, пробудил в Вите что-то животное, и оно требовало продолжения. Оно брало верх. Парень опустился на колени рядом со скрючившимся Эдуардом, умоляющим прекратить избиение сквозь горячие слёзы и кровь, плавно стекающую вдоль виска. Витя ударил его по лицу ещё раз, вкладывая в твёрдый, словно металл, кулак всю накопленную ярость. От болевого шока мужчина отключился — сломанная челюсть съехала набок, несколько зубов разлетелось по полу, из лопнувших губ сочилась алая тягучая струйка. Щёки синели и прямо на глазах впадали глубже в череп. «Этого мало!» — кричал голос внутри. Пчёла ударил ещё раз, искривляя переносицу выключившегося управляющего. Горячая кровь потекла прямо в его раскрытый рот, и Витя провёл ладонью по его изуродованному лицу. Пальцы тут же окрасились в красный. Не было цвета ярче. Не было чувства ярче этого с тех пор, как его Ева закрыла за собой дверь. Витя поднялся с колен и расправил плечи. Сделал глубокий вдох, осмотрелся, взмахнув мокрыми прядями волос. На стенах висели многочисленные сертификаты качества, напечатанные конвейерным принтером для всех их сервисов. Ни слова правды не было в этих каллиграфичных витиеватых буквах. Пчёлкин достал пистолет и выстрелил в каждый из них, не прячась от разлетающихся по сторонам стеклянным осколкам от пластиковых чёрных рамок. Все они вместе с липовыми бумажками попадали на пол, грохот эхом отдавался в четырёх узких стенах. Парень медленно ступал на стекло, наслаждаясь мелодичностью его хруста под твёрдой подошвой своей обуви. Кровавой рукой он провёл по деревянному столу и бумагам с финансовой отчётностью, заменяя стекающими каплями печать юридического лица. Перед уходом Пчёлкин обернулся на лежащего на полу Эдуарда. Пузырьки крови вырывались из его рта, лопались и невесомо растворялись в покрытии пола. «Спасибо», — тихо бросил Витя напоследок. Выйдя на улицу, где открытые свежие раны на руках обдувал мягкий апрельский ветерок, парень потянулся в карман пальто, в котором его ждала пачка «Camel». Расслабленно выпустил дым, загипнотизировано наблюдая будто впервые в жизни, как тот медленно поднимается ввысь и растворяется в воздухе. Голова чуть закружилась от ударившего никотина — этот привычный, давно знакомый горький вкус сигареты на языке казался в эту секунду особенно острым. Пчёлкин не помнил три месяца своей жизни. Будто заснул тогда, в декабре, упал на дно ледяного колодца. Всё шло какими-то обрывками: новогодняя ночь в «Метелице», поездка в Германию на две недели — сделку с Асланом Витя решил сохранить при себе, море «Хеннеси» и череда одноразовых любовниц, чьи имена даже не хотелось запоминать. Он произносил лишь одно, прикрывая глаза во время тусклых оргазмов. В эту минуту, когда на штанинах болтались осколки и пыль, прилипшие к крови искалеченного вора-Эдуарда, Витя почувствовал себя вновь живым. Столько времени он хотел быть слепым, закрыть глаза на всё произошедшее в тот злополучный день, когда считал мгновения до своей смерти. Саша и Космос не смогли бы его убить. Ева не могла сбежать в очередной раз. Отрицание действительности и вера в то, что всё тебе показалось, разъедают, как кислота. Теряя эту веру, ты становишься свободным.