Бракованный дуэт

«Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете»

— Л.Н.Толстой, «Война и мир»

— Я так и знала, что он не приедет, я чувствовала! — теребя каёмку белоснежной короткой фаты, произнесла Ева. Её мутило с самого утра, словно вместо свадьбы с близким человеком ожидало очередное дело, которое необходимо выполнить с особой жестокостью, а вместо клятвы о вечной любви в невзгодах и радостях — последнее слово в суде перед приговором о пожизненном заключении. Радостный мандраж от скорого замужества был потерян где-то между тремя шотами терпкой текилы на девичнике, куда приглашена была лишь одна Люда, с невообразимым энтузиазмом взявшая в свои руки всю организацию мероприятия и партию подружки невесты. В тот день, когда Ева позвонила ей и анонсировала поход в ЗАГС через две недели, Людочка, по заветам крылатой фразы из фильма Гайдая, чуть не умерла — такие сжатые сроки и внезапно бодрый голос Романовой, до этого не произносившей и слова после смерти лучшего друга, сыграл с разумом злую шутку. Она, конечно, согласилась стать свидетельницей уже давным-давно, но и подумать не могла, что после всего случившегося ей-таки удастся сыграть эту роль. На волне восторга Люда предложила свою помощь буквально во всём: от выбора конвертов для приглашений до меню в ресторане — пока у будущей четы Пчёлкиных вновь не случилось чего-нибудь в их фирменном стиле, и грандиозное событие не сорвалось, не дай бог, теперь безвозвратно. Все две недели Людмила носилась с будущей Пчёлкиной подобно волчку, не обращая внимания на недовольно ворчащего Космоса, забывала принимать пищу хотя бы пару раз в день, а в офисе «Курс Инвеста» между разносом в кабинет коньяка и кофе умудрялась обзванивать магазины цветов, дабы выбрать идеальный букет, который сама же намеревалась поймать в конце праздничного вечера. Но чего гиперответственная девушка точно не могла предвидеть, так это того, что жених со свидетелем не явятся во дворец бракосочетания, когда до входа в высокие расписные двери оставалось каких-то пять минут. — У нас ещё есть время, в крайнем случае просто заплатим тройную цену и очередь сдвинут как нам будет угодно, ну что ты, не знаешь, как это работает что ли? — не подавая волнительного вида, начала успокаивать невесту свидетельница. — Да причём тут вообще это! — вспылила Романова. — Я стою тут выряженная, как баба на чайник, и вместо счастья, которое по идее должна испытывать, еле держусь, чтоб не уйти, потому что нет ничего более унизительного, чем быть брошенной в ЗАГСЕ, Люда! — Он тебя не бросил, что за панику ты тут наводишь? Мало ли что случилось, это же вы, всё у вас всегда через одно место! — Знаешь что?! — Сердито посмотрела на подругу Ева сверху вниз. — А ты права. Этой свадьбы вообще не должно было случиться, Витя это просто вовремя понял. Вот, возьми, — девушка всучила Люде ароматный букет из розовых тюльпанов и пушистых белых пионов. — А я пойду куплю пивка и подумаю, как жить дальше. С трепещущим сердцем Люда наблюдала, как невеста, высоко задрав голову, ретируется восвояси, игнорируя то и дело раздающиеся вопросы всех приглашённых. Нельзя дать волю слезам, которые за последние три месяца и так чудом не оставили на впавших щеках колею, действовать следует чётко и без лишних чувств — надеть пальто перед выходом в бушующую метель, сесть в попутку с удивлённым болтливым водителем и забрать все личные вещи из квартиры на Кудринской. Ева слишком расслабилась, нарисовав когда-то детальный красивый мир, полный светлого счастья и гармонии на двоих, а в итоге реальность взяла бразды правления в свои костлявые руки. Снова шквалистый ветер ударил по разукрашенному лицу, а на длинных ресницах осели снежные хлопья, традиционно не желающие покидать центральную Россию в начале марта. Холодная серая погода под стать холодному серому сердцу жителей холодной серой страны. Спешно спускаясь по крутой скользкой лестнице и держа длинное струящееся платье, которое то и дело желало измараться о пожелтевшие керамические ступени, неудавшаяся Пчёлкина ошпарено бежала подальше от очередного травматичного места, будто их и без того было недостаточно в её судьбе. Как там говорила мама? «Не были счастливыми, нечего и начинать» — стоит узнать у Космоса контакты тату-мастера и впечатать себе этот чудо-девиз на весь лоб. — Снова сбегаешь? — послышался из-за угла голос, владелец которого едва виднелся сквозь снежные вихри. Сердце упало в пятки и взлетело вновь за долю секунды, отдаваясь тяжёлым эхом не только в груди, а в каждой клеточке тела. Он приехал. И они правда женятся. По-настоящему. Как взрослые. — Ты не появился, и я решила, что бросил меня, — пожала плечами девушка и неловко улыбнулась, до сих пор не осознавая всё происходящее. Она вздохнула полной грудью, скованной в корсет, позволяя воздуху вытравить любой намёк на беспокойство. Но совсем ей полегчало в ту секунду, когда она перехватила на себе взгляд жениха — он стоял в паре метров, и Романова сквозь расстояние отметила, как дёрнулся его кадык. — Вряд ли я мог так поумнеть за двадцать четыре часа разлуки, — ухмыльнулся Пчёлкин, пряча трясущиеся руки в карманах брюк. Всему виной точно холод, а не волнение. И выдыхал он настолько резко, что лёгкие едва не отказывали, тоже из-за начинающейся пневмонии, не иначе. — Вы внутрь-то зайдёте или сразу тут умрёте в один день? — Космос громко хлопнул дверью чёрного «Мерса» и поправил выбившиеся пряди чёрных волос, глядя в собственное отражение через тонированные окна. — Пошли, пока и моя причёска не превратилась в мочалку окончательно, — Ева протянула покрасневшую от холодного ветра ладонь будущему супругу. — Но историю вашего опоздания мы все хотели бы услышать.

~

Женщине в ЗАГСе стоило бы дать орден — какой-нибудь за заслуги перед обществом нудных штампованных фразочек. Ева закатывала глаза от «кораблей любви, пришвартованных в одну гавань» так часто, что могла поклясться: она увидела те оставшиеся извилины мозга, чудом дожившие до третьего десятка лет. Даже Пчёлкин перестал трястись, как старый советский холодильник «Бирюса», настолько монотонный нудёж успокоил внутреннюю взвинченность от осознания грядущего нового статуса. — Согласны ли вы, Романова Ева Николаевна, взять в мужья Пчёлкина Виктора Павловича? — цепляясь за красную папку с двухглавым орлом на обложке, неожиданно звонко спросила регистратор с пышной химзавивкой на голове. Картинно Ева прошлась взглядом по жениху, как бы прикидывая: «А оно мне точно надо?» — Согласна, — лучезарно улыбнулась Романова не оценившему игривый жест парню. — Согласны ли вы, Пчёлкин Виктор Павлович, взять в жёны Романову Еву Николаевну? — Согласен, — ответил Витя громче, чем стоило бы, а в подтверждение своих слов кивнул, будто показывая всем, что никаких сомнений и быть не может. — С вашего взаимного согласия… — дальше брачующиеся уже не слушали. Регистратор растекалась в безликих речах о каких-то там свидетелях, про важность и их согласия тоже, будто кому-то было не плевать. Ева с искренней радостью посмотрела в глаза человека, аккуратно взявшего её за руку, и не смогла сделать вид, будто случившийся ритуал, дань бюрократии и будущий штампик в паспорте — ерунда. Простая формальность. Сквозь лазурь Витиных глаз сияло такое абсолютное счастье, что хватило бы для освещения всего дворца — Ева не смогла сдержать подкатывающих слёз, но на этот раз не горьких, привычных, а доселе неведомых. Эта влага на кончиках смазанных тушью ресницах взялась из ниоткуда и совершенно не поддавалась приручению, словно до слёзных желез всё произошедшее дошло раньше, чем до мозга. — Подпись, Ев, — бархатным голосом пробормотал Пчёлкин и тихо усмехнулся, разглядывая растворившуюся в моменте невесту. — А? — та быстро заморгала, пытаясь выйти из транса. Глаза любимого гипнотизировали не хуже Кашпировского, отгораживая девушку от внешнего мира. Он будто схлопнулся и заточился в одной точке, не желая сдвигаться с тех широты и долготы, по которым волею Лужкова возник этот пафосный дворец бракосочетания. Девушка подбредала к столу, держала меж пальцев гладкий паркер с позолотой, оставляла размашистую подпись там, куда ткнула указкой регистратор, а весь земной шар отставал на несколько секунд. Голос Космоса, поздравляющий Витю где-то позади, цокот каблуков Люды, громкие аплодисменты Шмидта и тихие всхлипы матери Ромы — всё это осталось за пределами сознания, по ту сторону бетонной стены, за которую удалось проникнуть только ладони Пчёлкина, которую тот заботливо положил на спину своей уже супруге. — Именем Российской Федерации объявляю вас мужем и женой! — донёсся голос сотрудницы ЗАГСа, словно со дна колодца, стоило только Люде расписаться. — Поздравьте друг друга! Ева потянулась к Вите на долю секунды позже, чем тот сам притянул её за талию. В этот раз он целовал любимую иначе — она не могла припомнить ни один такой их поцелуй. В нём было всё: что-то про обещание всегда быть рядом, про верность и любовь до гроба вопреки невзгодам и болезням. Про что-то такое, что принято говорить, когда вступаете в брак. Все эти речи, как правило, до невозможности формалистские, пахнущие чем угодно неприятным: от нафталина из-под вождя мирового пролетариата до чёрствого обветренного каравая, но сейчас всё было совершенно иначе. Особенно. Этот поцелуй стал клятвой и признанием, чем-то, что вызывает мурашки по всему телу от искренности. Наверное, именно так выглядит и ощущается любовь.

~

Ресторанная посиделка четы Пчёлкиных совсем не походила на тот парад тщеславия со столами в виде буквы «П», бархатным багровым ковролином и кучей приглашённых чванливых гостей. К празднику, которого девушка вообще не ожидала увидеть в калейдоскопе своей жизни, у неё была лишь одна просьба — хотелось, чтобы этот и без того некомфортный вечер был наполнен только теми, кто точно рад присутствовать. Бизнес-контакты вроде Аслана, Кабана и прочих должны были остаться за порогом интимного и сокровенного, их пышные алые розы в целлофановой упаковке и рядом не стояли с теми букетами, которые тщательно подобрала Люда, а то ружьё, что могло бы достаться в подарок, с точностью до девяносто девяти процентов уже красовалось в укромном шкафу наёмницы. Родители Пчёлкина разместились рядом с мамой Ромы, единственным представителем со стороны Евы. Украдкой виновница торжества посматривала на стул, предназначавшийся лучшему другу, и с грустью прикрывала веки — ей так хотелось бы видеть Игнатова рядом в этот важный момент. Наверняка бы он уплетал любимые тарталетки с красной икрой за обе щёки, шумно рассказывал истории из детства и ободряюще игриво улыбался, ловя на себе взгляд подруги. Они бы наверняка станцевали медленный танец под «Stanger in Moscow», во время которого обсудили сюрреалистичность того, что Ева теперь чья-то жена. Перекинулись бы уймой шуток о том, кому не повезло больше — ей, что вышла замуж за москвича, или Пчёле, ведь угораздило же из миллиарда женщин выбрать самую непутёвую. Но жизнь не имеет сослагательного наклонения, а потому вместо друга — лишь шкатулка со всякой мелочью, которую на берегах Невы подбирали жители Казначейской улицы. И крышки из-под бутылок импортной колы, и ракушки, и камушки необычной формы, фантики от конфет фабрики «Красный Октябрь» — всё это богатство было обнаружено у Ромы под кроватью и доставлено Еве в качестве подарка на память. Надежда Владимировна Игнатова после смерти сына продала коммуналку в центре Петербурга, а все заработанные деньги пустила в переезд к тёплым краям. Туда, куда не доходят суровые зимы, грузные свинцовые тучи и воспоминания о том самом звонке, поделившим жизнь на «до» и «после». — Мне показалось, что та регистраторша в ЗАГСе на транквилизаторах сидит, — пробасил Космос, заметив, что новоиспечённая Пчёлкина что-то посмурнела. — Наверное, смотрит на всех этих счастливых молодожёнов и отсчитывает сколько лет они проведут вместе в браке, — присоединился к увлекательному диалогу подвыпивший Шмидт. — На своей свадьбе точно попроси кого-нибудь веселее, а то попы на похоронах и то пободрее кадилом над мертвецом машут, чем эта дамочка в счастливую семейную жизнь отправляет, — Ева усмехнулась и отпила шампанского из натёртого до блеска бокала-флюте. Филатовым на свадьбе точно повезло с задорной дамой из ЗАГСа, и, приди они сегодня, наверняка оценили бы контраст… Вот только Валера ещё не вышел из комы, а Тома продолжает верить в чудеса, не отходя от мужа, незаметно для всех борющимся за жизнь. Дабы отвлечься от то и дело накатывающих мрачных мыслей, девушка прибегла к своему единственному лекарству — сидящему рядом Вите. К мужу. Своему. Этот перешучивающийся с Беловым парень с мягкими светлыми волосами, тёплыми глазами цвета морского штиля и улыбкой, дающей искру к пожару внутри — теперь носит обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки и именуется её супругом. Эта белая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, как и всё, что скрывается под выглаженной накрахмаленной тканью, просто обязана покрыться следами от алой помады… От кончиков ушей до низа живота под аккомпанемент тяжёлого сбивчивого дыхания. — Ты слишком откровенно меня глазами раздеваешь, — улыбнулся Витя. Так, как умеет он, с хитрым огоньком в глазах и чуть склоненной набок головой. — Странно, что ты этого не делаешь в ответ, — парировала Ева и состроила пухлые губы бантиком. — Еле держусь, но успокаиваюсь тем, что совсем скоро мы останемся вдвоём, — парень мягко сжал колено любимой под столом, от чего та тихо втянула воздух и выпрямила спину. — Платье к тому же красивое слишком, даже жаль его рвать. И тут Пчёлкин оказался прав — Ева выглядела утончённо, не изменяя своему вкусу даже сегодня. Пошитое по фигуре атласное платье жемчужного цвета с открытыми плечами и скульптурной линией декольте завораживающе контрастировало с тёмными волосами, собранными в гладкий низкий пучок. Мешающая короткая фата, держащаяся на атласном банте, была снята вместе с галстуком жениха по приезде в ресторан, и единственным украшением, кроме обручального кольца, остались серьги-гвоздики с бриллиантовыми вкраплениями. — В сегодняшнем опоздании муженька твоего я виноват, кстати, — вклинился вновь в мир фантазий Холмогоров. — Там Кутузовский перекрывали из-за кортежа, не рассчитал я такую подлянку… Я думал, меня Пчёла прям в машине застрелит. — А позвонить или хотя бы трубку взять нельзя было, да?! — возмутилась Люда, нанизывая на вилку кусочек слабосолёной форели. — Ты сама запретила нам сутки контактировать, а я приказы не нарушаю! — Космос поднял руки кверху и глупо улыбнулся. — И давно ли тебе Люда начальником стала? — осмотрела бедового свидетеля Ева. — Ой, у нас чуть ли не все отношения в мире на терпении женщины строятся, иногда можно и покомандовать, — невозмутимо ответила Люда, даже не представляя, насколько грустно прозвучала эта простая бытовая истина. После традиционного вручения подарков в виде акций зарубежных компаний и суперкара, зажигательных танцев всех поколений и букета невесты, претенденткой на который была целая одна Люда, долгий вечер наконец подошёл к концу. Свадебный флёр не был испорчен даже одиноким Беловым, предпочитавшим таинственно отмалчиваться большую часть праздника, и Шмидтом, упавшим лицом в греческий салат ещё до выноса двухярусного торта с шоколадным кремом и клубникой. Невероятно романтичной казалась даже дорога до дома по ночной Москве, освещаемой тёплыми лучами долговязых фонарей. Музыка выключена, а из звуков — лишь шум ветра, пробирающегося сквозь приоткрытые окна, шорох шипованной резины о промёрзший асфальт и стук сердца, плавающего в бризе эйфории. Витя, кажется, и сам не понял, когда пропал в этих изумрудных глазах, сидящих напротив, он и помыслить не смел, что подобное явление как женитьба произойдёт с ним когда-то, уж слишком приятной казалась праздная жизнь. Все семь смертных грехов — это расписание на неделю, а круги ада по Данте — личный пентхаус с лифтом и встречающим на пороге ручным Цербером. Мама в детстве часто повторяла, что беда приходит откуда не ждёшь, но, видно, к любви эта поговорка относится в той же степени. И эта наёмница, почти восемь лет назад с наглым видом явившаяся на пороге «Курс Инвеста» сделала его, Пчёлу, не только счастливым, но и целостным. Взгляд голубых глаз внезапно застыл на шпиле пролетевшей мимо гостиницы «Украина», на верхушке которого за облаками скрылась коммунистическая звезда в обрамлении колосьев пшеницы. Невольно в голове парня пролетела мысль: «Как же больно будет падать, взобравшись так высоко?»