Дневники синоби

«Я провел довольно большое количество времени со своими соратниками, чтобы доверить им свою жизнь. Я не мог тогда сказать то же самое о Тимуре, но оказалось, что он действительно надежный товарищ в бою. Разговор с сестрой северянина заставил Карасу впасть в состояние тревожности и беспокойства. И я всеми силами пытался уверить его, что она ошиблась в своих суждениях. Я сам хотел в это верить. Не желал посмотреть правде в глаза и признать, что он чертовски похож на Кураи, если уж не по чертам лица, доставшихся от матери, то по глазам, выдающих его демоническую сущность. «Он просто опытный заклинатель, » — уверял сам себя я. Несвойственная для людей энергетика, исходящая от его души, ничего не доказывала мне. Я не хотел верить в то, что человек, к которому я так привязался, был членом семьи моего заклятого врага. Иначе мне было бы суждено распространить кровную месть и на него… Он и вёл себя совсем по-другому! Вечное рвение помогать своим ближним и родным не позволяли даже задуматься о его скверном происхождении. Его нежность и дружелюбие по отношению к Шэду и Оками, отзывчивость и почтение к семье Сталь, скромность и застенчивость ко мне делали его невинным юношей, который всего лишь хотел познать мир во всех возможных проявлениях. Я все больше стал замечать, как он смотрит на меня. Этот странный живой огонёк в глазах мне приходилось видеть у девиц, которые раньше признавались мне в любви, но я был вынужден вежливо отказывать им, поскольку ставил своё обучение навыкам нюндзюцу превыше всего. Мысли о том, куда я подамся после того, как свершится моя месть, все чаще и чаще стали тревожить меня. Карасу замечал мою растерянность, и спрашивал, отчего я тоскую. Мне не хотелось делиться с кем-либо своими печальными мыслями, однако… именно он вызывал к себе доверие. И порой я открывался ему. Каждый раз, когда я наблюдал за ним, как он с особой осторожностью шепчет заклинание, освящая мой меч, я чувствовал, как мне приятно ощущать излучение от его ауры, её тепло, её запах, её нежно-сиреневый свет. Возможно, это было от моего частого взаимодействия с освящённым им клинком, но я готов поклясться, что до этого никогда я не чувствовал себя так, как это было с Карасу. Я рассказывал ему о традициях и обычаях моего клана, а он, словно завороженный ребёнок, внимал моим словам. Я рассказывал ему о том, как ходил со своими соплеменниками в далекие походы на обучение в самые разные точки материка, и даже за океаном. И он с особым восхищением просил меня не останавливаться, продолжать, ведь он так мечтал узнать больше. Я особенно удивился, когда на мой вопрос: «О чем ты мечтаешь?» — он ответил: «О семье». Юноша не отрицал, что хочет повидать Мир, раскрыть все его секреты или хотя бы меньшую их часть, но больше всего он грезил о сплоченном семейном очаге. Хотя это было не удивительно. Он вырос в такой среде, где семья является главной ценностью в жизни. Для него это понятие не было каким-то бременем, это было новой главой. Для него это была возможность полностью познать сущность взаимоотношений между людьми, понять что такое настоящая любовь. И его слова растрогали меня. Я с особой горечью переживал потерю родителей, своих друзей и наставников. А ведь мы и были той самой сплочённой семьёй. Именно из-за того, что я упустил возможность защитить их, когда это было необходимо, я и начал свой путь. Этот юноша слишком сильно притягивал меня к себе своими мыслями, своей лаской и чувственностью. С ним я ощущал себя снова дома, в том самом доме, где царил покой и благодать. И я в тот момент снова поклялся себе, что не дам его в обиду, что защищу его любой ценой… О, небеса, каким же лжецом я в конце концов оказался!» — Хару перестал писать, его рука дрожала. Все размылось перед глазами. Синоби поспешил протереть глаза от влаги, не желая терять хватку. Он сделал глубокий вдох, а затем выдохнул. На улице уже была глубокая ночь. Ветер шевелил листву деревьев. Их шелест довольно успокаивал. Шэд и Оками спали рядом на одном футоне. Целитель бережно прижимал супругу к своей груди, а та наслаждалась теплом его тела. Было слышно их умеренное дыхание. Небольшой напольный светильник тускло освещал комнату, оставляя большую её половину во мраке, но для ниндзя этого было достаточно, чтобы продолжить писать в дневнике. Совсем недавно он так же был в комнате, окутанной во тьму, вместе с Карасу, который помогал ему зализывать раны, после того, как они впервые встретились с Кураи. Он до сих пор помнит тревожный шёпот монаха, когда он проводил по ранениям синоби своей нежной рукой, от которой струились импульсы магии, а Хару не мог тогда стереть с лица слабую улыбку, наблюдая за его дрожащими руками, обеспокоенным лицом, чувствуя его невесомые касания…

***

Синоби смутно помнил, как именно они добрались до того самого музея, как пробрались внутрь. Ниндзя тут же телепортировался и притаился на одной из балок на потолке, готовясь в любой момент нанести удар. Тимур и Карасу же аккуратно подкрадывались к центру помещения. В главном зале на самой вершине алтаря почетно лежала отломленная половина той заветной свирели, послужившей оружием массового поражения в годы войны. Хару тогда не особо обращал внимание на декор или же другие экспонаты памятника культуры, больше всего ниндзя зацепил вид молодого человека, протягивающего руки к волшебному артефакту. Он походил больше на шестнадцатилетнего мальчика с детскими чертами лица, с отметинами рецессива возле глаз и взъерошенными пушистыми чёрными волосами, делавшими его похожим на ёжика. Он был одет в серую военную форму, не придававшей ему взрослость, с красными погонами на плечах и на воротнике гимнастёрки, рукава были засучены по локоть, поэтому было чётко видно, как метка светилась на его правой руке, показывая его духовную и физическую близость с представителем расы найтоулов. На шее на веревочке висело обручальное кольцо. Вены на руках, щеках, лбе, висках вздулись, по ним текло что-то более тёмное и вязкое, от чего чёрные полосы сосудов были видны на открытых частях тела, особенно на лице. Глаза его светились токсичным малиновым светом, радужка же отливала ярко-фиолетовым, и они очень были похожи на правый глаз Карасу. Это был Блейк. Одержимый юноша, чьё тело изнемогало от количества скверны, что переполняла не только его душу, но теперь ещё и тело. От долгого пребывания демона в теле человека одержимый постепенно начинает переполняться черной вязкой жидкостью, что разъедает изнутри как дух, так и физическую оболочку. Никто полностью так и не познал сущность скверны, но она чаще всего размножается в душах грешников, из-за чего им приходится пройти долгий путь в загробном мире, чтобы отчиститься от этой «грязи» и заслужить шанс на вторую жизнь. В противном случае им так и не удастся спастись. От чего-то Карасу охватывал страх. Внутри у него все сжималось от одного вида парня, которым управлял демон. Монах по приказу Тимура начал нашептывать слова для ритуала экзорцизма, чтобы восстановить связь со своим духом и совершить обряд. Но уже тогда Карасу понимал, что его же душа этому противится. Потому что ему страшно от того, что он успел увидеть и услышать об Аядзаве. Лёгкое, слабое сиреневое сияние стало исходить от Карасу, но с таким напором ему явно было не суждено спасти Блейка. Синоби, с ужасом в глазах наблюдал за тем, как руки одержимого мальчишки касаются стеклянной витрины, за которой лежала отколотая половина свирели. Северянин понял по лицу ниндзя, что пора действовать, после чего красный серп, призванный младшим Сталь, влетает прямо в стекло, разбивая его, отбрасывая артефакт в другой конец зала подальше от Кураи. Аядзава в теле Блейка закрывается от разбившегося, разлетающегося во все стороны стекла. По залу эхом проносится разъярённое рычание демона. Он переводит свой испепеляющий взгляд на пришедших. Синоби сливается с тенью и телепортируется прямо к свирели, хватая её, уже чувствуя искрящееся от неё излучение магии. Ниндзя вновь оказывается рядом с Тимуром, готовя свой меч. — Щенок! — злобно прошипел он, направляя свои налитые кровью глаза на найтоула, а затем на синоби, потом внезапно он замечает Карасу. Тот всеми силами пытается заставить свою душу выпустить как можно больше энергии, чтобы её хватило для совершения ритуала, но страх не давал ему собраться. Кураи показывает явную заинтересованность в монахе. Он уже хочет переместиться к нему, как вдруг на его пути встаёт ниндзя. — Даже не думай об этом, — Хару проговаривает это с особым презрением. Он вытаскивает меч из ножен, и сиреневое сияние обволакивает его клинок. Мана с бешеной скоростью течёт по венам ниндзя, заставляя его глаза побелеть и начать светиться. В руках северянина вновь появляются серп и топор, которые горят до боли в глазах от переполняющей их магии. Кураи хмурится от вида этих двоих. От его рук начинает исходить фиолетовое сияние и в них появляется нагината. Кураи отпрыгивает от парней на три метра, как только синоби делает выпад в его сторону. Меч ниндзя рассекает воздух, и волна от его магии отталкивает демона. Сталь подстраховывает Хару, нападая на демона с другой стороны. Они должны были его всего лишь обездвижить, но Аядзава слишком быстрый. Несвойственная для людей скорость поражала и даже пугала как восточника, так и северянина. Они вроде бы и нападали одновременно, но Аядзава словно наперёд знал, как они будут двигаться. Внезапный выплеск энергии отбрасывает Тимура и Хару в стену, когда Кураи, отразив атаку обоих, ударяет наконечником посоха от нагинаты по земле. — Жалкие отбросы! — фыркает он, оказываясь рядом с Тимуром и синоби, переводящих дух, без сил лежавших на холодном полу. Парни собираются было встать, но тут Аядзава говорит что-то на демоническом языке, и те не могут пошевелиться. — Особенно ты! Грязный мальчишка! Видимо, ты так и не усвоил урок, когда оказался в моих владениях, — он грубо наступает ногой на грудь Тимура, вдавливая его в кафель. Парень не подает вида, что ему больно, он терпит, и Хару тщетно пытается бороться с заклятием, но он точно так же, как и Сталь не может его снять по крайней мере сейчас. Острое холодное лезвие нагинаты касается грубой кожи шрамов на лице желтоглазого. — Было недостаточно того, как я украсил тогда твоё личико? Посмотри-ка, раны затянулись, какая жалость! — Кураи надавливает сильнее лезвием оружия на шрам у правого глаза парня, на что тот шипит. Маленькая капля крови скатывается по его щеке. — Может, пришло время освежить их? Тут Аядзава обращает своё внимание на меч ниндзя, в который тот намертво вцепился, а затем поднимает глаза на Хару. — Мне знаком этот клинок, — спустя некоторое время он заливается смехом. — Так вот о чем говорила гадалка! Ты?! Ты — тот самый выживший из клана Накахара?! — безумный смех вновь вырывается из его глотки. — Как же это нелепо! Совсем ведь ещё ребёнок! Какой от тебя прок?! — Кураи замахивается оружием, собираясь нанести последний удар. По щекам Блейка текут слезы, перемешавшиеся со скверной. — Наивный мальчишка пытается противиться мне, но он слишком слаб, — Аядзава усмехается над сентиментальностью Блейка, его нежеланием причинять боль зятю и ни в чем неповинному ниндзя. — Даже его попытки одержать верх над своим же телом тщетны. И эту тряпку полюбила твоя сестра, представляешь? — разъярённый рык вырывается из груди Тимура. Он готов разорвать демона на части, но это бы причинило вред его члену семьи, его лучшему другу. — Я избавлюсь от вас обоих! И мне все равно, что вы — просто наглые дети, решившееся встать на моем пути… — Не смей их трогать! — не выдержал монах, выбежав из своего укрытия. Он не мог сосредоточится, когда его товарищи терпят избиения со стороны безжалостного убийцы. Тут Кураи оказывается непозволительно близко к монаху, от чего тот забывает, как дышать, сердце уходит в пятки. Кураи чуть наклоняет голову набок. В его глазах проскакивает удивление, но улыбка не сползает с лица. — Очаровательный, — Аядзава внимательно разглядывает юношу. От этого странного комплимента монаха передернуло. — Ты кого-то напоминаешь мне, — он касается локонов у висков Карасу. — От твоей души очень сладко пахнет… Я хочу её. Ты ведь не против? Юноша вздрагивает и пятится от демона назад, но прислоняется спиной к стене. Кураи тихо смеётся, медленно сокращая расстояние между собой и монахом. Он, словно кошка, был готов уже вот-вот накинуться на тушку беспомощной мышки. — Я освобожу тебя, — Тимур через силу шепчет это синоби. — Мои силы на исходе, но их хватит, чтобы снять заклятие. Тебе нужно ранить Блейка, но я, прошу тебя, не убивай его. Твоё оружие ослабит демона, — на это Хару еле заметно кивает, после чего Сталь начинает шептать нужный заговор. — Твоя аура сравнима с моей… — мышцы монаха напрягаются. От его тела начинает исходить слабое свечение. Все его нутро дрожит, когда он видит, как правая рука Аядзавы тянется к нему, переполняясь магией, желая коснуться души монаха. И тут Кураи разъярённо рычит, чувствуя, как освященное лезвие проходит по спине, а затем по животу, когда Хару наносит удар, телепортировавшись между ним и Карасу, отталкивая демона. Из ран начинает сочится скверна вперемешку с кровью. — Я не позволю тебе его и пальцем тронуть! — со злобой в глазах заявляет синоби. — Семпай… — еле слышно шепчет монах, не в силах отойти от стены. Неистовое беспокойство и страх видны на его лице. Оружие синоби сияет, отзываясь на порыв его духа, но вдруг… — Крыса! — в ярости кричит демон, сокращая внезапно расстояние между собой и ниндзя. Хару несколько раз отражает удары Кураи, тому удаётся его зацепить. Затем Накахара вскрикивает от неистовой боли после того, как лезвие нагинаты вонзается в его грудь, оставляя после себя багровый след от пролившейся крови. — Хару! — с ужасом кричит Карасу, когда видит, как Кураи откидывает синоби энергетической волной. Накахара врезается в какие-то экспонаты, разбивая собою стекло и ударяясь головой. Свирель выпадает из его внутреннего кармана и откатывается в сторону. У ниндзя все плывёт и кружится перед глазами… — Твой клан всегда славился тем, что нападал со спины! — Аядзава снова рядом с синоби. Он до хруста в костяшках сжимает пальцы у его горла. — Они предали меня! Своего повелителя! Хотя сами клялись мне в верности! Твой клан не имеет ни капли чести и достоинства! От таких как ты нужно избавляться, как от мусора! Хару задыхался. Он чувствовал, как жар в груди становится все сильнее и сильнее, как сердце неистово сжимается, как хочется кричать, но выходит лишь тихий хрип. Силы демона превышали силу синоби. Потому его попытки убрать чужие руки со своей шеи были для Кураи ничтожными. — Я истреблю всех из клана Накахара, — со сладостью в голосе прошептал Аядзава, видя, как ниндзя потихоньку начинает терять сознание. — Всех до одного! Кураи снова шепчет что-то на демоническом языке. Неистовая боль пронзает все тело синоби. Огонёк нежно-голубого цвета светиться в грудной клетке Накахары. Он медленно начинает покидать его тело. Демон делает глубокий вдох, уже готовясь поглотить душу, как вдруг сиреневая аура монаха отталкивает Аядзаву. Глаза Карасу выражали гнев, осуждение, презрение. Его глаза светились от переполняющей его маны. — Его. Душа. Только. Моя, — чётко и твёрдо проговорил монах, испепеляя взглядом кажущегося ему сейчас жалкого, ничего из себя не представляющего демона. Разноглазый стоит рядом с синоби и его душой. Кураи злобно оскалился, готовясь уже покончить с юношей. Монах протягивает свои тонкие изящные руки к огоньку, который сам потом оседает на них. — Хару, — с искренней тоской шепчет Карасу, обращаясь больше к огоньку, чем к бездыханному телу ниндзя. Душа отзывается, одаривая руки Карасу теплом, и тот этому грустно улыбается. На уровне подсознательного инстинкта монах подносит душу ближе к своим губам, «вдыхает» её свет, тем самым поглощая. Аура Карасу внезапно выбрасывает большой поток энергии. Вся комната наполняется сиянием от магии, что излучают души Хару и Карасу, слившись воедино. — Полудемон! — в возмущении восклицает Аядзава, направляясь к юноше для того, чтобы нанести удар, но… — Я призываю к очищению, — совсем тихо произносит монах, скрепляя свои руки в замок, оттопыривая наверх указательные и средние пальцы. Свет от пиктограммы в виде семиконечной звезды в круге, появившейся под его ногами, распространяется на всю округу. Ударная волна доходит до Аядзавы, и чёрная тень тут же покидает тело Блейка. Он судорожно выплёвывает скверну из своего тела, когда Карасу произносит нужное заклинание для очищения тела и души. Заклятие демона снялось с Тимура, и тот тут же побежал залечивать раны зятя, не позволяя тому погибнуть от потери крови. Тёмная тень Кураи корчится от невыносимой боли, от отсутствия физической оболочки, как вдруг он замечает свирель, и касание к ней делает его теперь больше похожим на человека. Он все ещё был лишь чёрным силуэтом, будто чей-то тенью с демоническими глазами. Кураи встречается взглядом с Карасу. Он говорит что-то на языке демонов, и Карасу с испугом осознаёт, что понимает его. «Я чувствую родную кровь…» После чего он исчезает, унося с собой часть свирели, превратившись в столб чёрного дыма, вылетев в куда-то в раскрытое окно. Монах вздрагивает. Некоторое время смотрит Аядзаве вслед, а затем с печалью в глазах подбегает к телу синоби. Карасу проводит ладонью по его окровавленному лицу. — Хару! — монах прижимается лбом ко лбу ниндзя. Тот не дышит. Слезы намереваются политься из глаз монаха, но тот старается не терять надежду. Карасу снова и снова шепчет имя Накахары. Он не знает, что нужно делать. В груди монаха что-то тепло пульсирует. Это тепло Карасу каждый раз чувствовал, когда синоби защищал его. — Хару, прости… Только не покидай меня! — он проводит рукой по влажным волосам ниндзя. В голове Карасу вновь и вновь проскакивают тихие, успокаивающие слова Накахары. Монах чувствует, как в груди становится горячее. Он нежно поглаживает его щеку, его подбородок, его губы. Карасу был готов сделать все что угодно, лишь бы тот открыл глаза. Сердце неистово билось у него от одного только взгляда на синоби. Это приятное, щекотливое, сладкое чувство, что распространялось по телу каждый раз, когда они встречались взглядами… это чувство, которое заставляет душу ликовать, излучать теплый свет, желая получить взаимность… «Вернись ко мне… Вернись ко мне. Вернись ко мне!» — умолял он в своих мыслях. Карасу тихо всхлипывает, приближается к лицу синоби, он едва касается его губ. В груди словно разгорается пламя, но оно вовсе не обжигает, лишь проходить по всему телу, доходя до самых кончиков пальцев. Сиреневая аура вновь светиться от Карасу. Монах не знает, почему он это делает, но им сейчас двигает его же душа, неистово желающая возвращения защитника. Карасу очень медленно делает продолжительный выдох, тем самым наоборот «вдыхая» жизнь в тело Хару. Частицы духовной силы начинают передаваться синоби благодаря этому «дыханию». Душа ниндзя медленно перемещается через монаха к своему обладателю, и в конце концов появляется на своём законном месте от невесомого касания монаха. Синоби вздрагивает и начинает судорожно кашлять, с жадностью глотать воздух. — Хару, — со слезами на глазах шепчет разноглазый, не веря тому, что видит. — Хару! — Синоби шипит от боли, что разносится по телу. От неё он закусывает губу. Карасу бережно прижимает его к своей груди. Тимур, наконец оказав помощь Блейку, который уже приходил в себя, подбежал к этим двоим. — Это какой-то кошмар! Никогда больше с вами на задание не пойду! — со злостью в голосе прорычал Сталь, прижав свои руки к ранению ниндзя, начав проговаривать необходимое заклинание, чтобы остановить кровотечение и хотя бы на время закрыть рану. Хару чуть вздрагивает от боли, но послушно терпит, слушая как Карасу шепчет ему какие-то милые глупости, слова успокоения, накрывая своим сладко-пахнущим сиреневым магическим полем. Накахаре ничего не остаётся, кроме как уткнуться лицом в его шею, принимая его нежные объятия, зарываясь носом в локоны коротких волос… Кейден выделила для каждого комнаты для отдыха, в которых восточники могли остаться на время прибывания в Северных краях. — Я ошибалась насчёт вас, — сказала Кейден, подходя ближе к Карасу и Шэду с Оками, которые аккуратно укладывали раненного ниндзя на кровать. — Сначала я не хотела принимать вашу помощь. Воспоминания о войне сформировали у меня плохое впечатление о Восточных землях, но затем я решила довериться совету дочери и не пожалела об этом. Вы спасли моих детей. Я у вас в пожизненном долгу. Вы можете считать мой дом своим убежищем и рассчитывать на поддержку с нашей стороны в случае беды. Тимур кивнул, задумавшись, стоя рядом с матерью. Если бы Чарли узнал, что его родные и он сам имеют дело с восточниками… он бы пришёл в ярость. — Набирайтесь сил. Мои люди позаботятся о вашей безопасности, — после этого женщина вместе с сыном поспешила удалиться. Хару то терял сознание, то снова просыпался, шепча что-то невнятное. Шэд аккуратно обрабатывал его раны, обматывая бинтами в груди, Карасу же придерживал ниндзя, позволяя целителю заниматься своим делом. Душа Накахары излучала слабую ауру, но этого было достаточно, чтобы осознать, что он жив и вскоре поправится. Оками с недовольным лицом сидела возле супруга, подавая ему необходимые препараты для обработки ран. Она бурчала себе под нос, что её друзья совсем себя не берегут, а особенно Накахара. Шэд с усталостью вздохнул. Ещё никогда ему не приходилось так часто использовать свои способности хилера. Он достал из-за спины посох с лунным камнем, начиная освящать светом от него тело синоби. Закончив нужный обряд, Шэд откладывает свой артефакт и отстраняется от Хару. — Дальше я сам, — с грустной улыбкой произносит Карасу, смотря на изнеможённого целителя. Монах перевёл взгляд на Оками. — Позаботься о Шэде, сестрёнка. Лучше тебя ему никто не поможет набраться сил. — Асу, я в порядке, — уверял его хилер, но затем почувствовал острые клыки девушки на своём плече, после чего тот айкнул. Она с недовольством смотрела на него. Шэд смиренно вздохнул, сдаваясь и позволяя ей увести его в их комнату после того, как они пожелали спокойной ночи Карасу и синоби, что все ещё отходил от контузии. Комнаты отдыха сами по себе выглядели одинаково. Обои были в бежевых тонах, на полу красовался какой-то коричневый пушистый ковёр с незамысловатыми узорами, большую часть занимала двуспальная кровать, по обе её стороны стояли тумбочки со светильниками, над кроватью висела картина с совой среди ветвей в лесу. Шэд без сил падает на кровать, уже сняв с себя оборудование, отложив посох и лежа уже в лёгкой одежде. Оками неторопливо убирала его вещи, напевая какую-то грустную мелодию. Целитель почти провалился в сон, но без ощущения супруги рядом ему было некомфортно. — Любимая, — позвал он её, как вдруг заметил, что Оками с печалью в глазах смотрит в окно, что находилось сбоку от кровати. По её щеке покатилась слеза. — Родная, иди ко мне, — с особой лаской произносит он, протягивая ей свои руки. Оками тихо вздохнула и закрыла шторы, чтобы лунный свет не мешал во время сна. Она погасила светильники. Девушка залезла под одеяло в объятия целителя, закрывая своё лицо. Она начала хныкать. Сначала он ничего не говорил и нежно проводил пальцами по её волосам, целовал её подрагивающие пушистые волчьи ушки, её лоб и щеки. — Что не так? — шепчет Шэд, поднося к губам её ладонь, начиная целовать каждый палец. — Я просто ничтожество… Шэд округляет глаза. Он с непередаваемым удивлением смотрел на супругу, та не могла подавить в себе вырывающиеся наружу всхлипы. Целитель давно не слышал её голоса, она не разговорчива, но, если уж сказала подобное, значит, Оками это действительно волнует. — Ну, как ты можешь такое говорить? — улыбается он и крепче обнимает девушку, кладя свой подбородок ей на макушку. — Без тебя… мы бы давно с ума сошли. Лишь благодаря тебе я до сих пор не сломался… — он продолжал её успокаивать до тех пор, пока та не заснула. Блейк сразу же кинулся в объятия Шекер, как только переступил порог штаб-квартиры семьи Сталь. Девушка снова и снова бормотала слова благодарности в адрес Карасу и Хару, брата, когда они только вернулись с задания, прижимая ближе черноволосого юношу, чьи глаза были фиалкового цвета. Ему было тогда совершенно плевать на режущую боль в спине и животе. Он не боялся, что швы, которые ему недавно наложил Генри, разойдутся. Он просто хотел почувствовать тепло своей жены. Шекер уже могла встать на ноги, после появления мужа её состояние тут же улучшилось. Блейк наконец-то был дома, в их с Шекер комнате, в её объятиях. Блейк прижимался всем телом к любимой, когда он наконец-то сумел коснуться её. Шекер снова и снова проводила рукой по его волосам, не веря, что её возлюбленный наконец-то рядом. Она была предельно осторожна. Ей не хотелось причинить ему боль после пережитых ранений. Он словно котенок терся носом о её щеки, шею, ключицу, все глубже и глубже вдыхая её феромоны. Она целовала его руки, лоб, щеки, подбородок, жадно впивалась в губы, уже совсем позабыв их вкус. Блейк с особым облегчением простонал, когда её клыки впились в его кожу на запястье, потом на шее. Она жадно пила его кровь, впрыскивая свою ману в его тело через укус. Так найтоулы обменивались энергией с возлюбленными. Возможно, это было довольно дико, но обоим это вовсе не приносило какого-либо дискомфорта. Найтоулы вообще не способны причинять боль помеченным. Если больно помеченным — им тоже больно. В этом и состоит вся суть духовной связи. Не только у представителей этой расы, но и у любых других, кто заключил контракт душ, пообещав делить вместе все радости и невзгоды. — Я скучала, — томно шепчет она, зализывая след от своего укуса, отчего он тут же затягивается. — Прости, что я не защитила тебя… прости, что я не- Блейк закрывает ей рот ладонью, качая головой и хмуря свои брови. — Это в любом случае — моя вина. Я не должен был стать твоим слабым звеном, и вообще идти за тобой, пока ты была занята на границах. Мне нужно было дождаться, но я как всегда не выдержал. Из-за этого я все чаще и чаще убеждаюсь в том, что от меня одни проблемы, — доминант хотела было возразить, но Блейк опять отрицательно покачал головой, все ещё удерживая ладонь у её рта. — Я не хочу сейчас спорить об этом, правда. Я просто хочу уже до конца осознать, что ты действительно здесь со мной… Поэтому, пожалуйста, покажи, как сильно ты любишь меня… — последние слова он едва произносит, стыдясь себя же, но девушка услышала это и впилась клыками в его ладонь. Парень громко выдыхает, не сопротивляется, позволяет жене набраться сил. Он с нежной улыбкой смотрит на неё, когда за её спиной появляются чёрные, как смоль, крылья. Несколько перьев опадает на подушки и покрывала кровати супругов. Он тянет к ней свои руки, обнимает за шею, когда снова чувствует её тёплые сухие губы, а затем блаженно тихо мычит, когда с инициативы девушки их поцелуй становится влажным. Запах феромонов раззадоривал обоих. Блейк любил чувствовать его. От Шекер пахло миндалём и яблоками. Аура доминанта накрыла парня. Души влюблённых начинали восстанавливаться, все больше разгораться от переполняющей их любви и страсти. Раны рецессива затягивались… Хару пришёл в себя, когда на часах уже было два часа ночи. Луна освещала комнату. Так же ярко сейчас в темноте светились и глаза монаха, который сидел рядом с ниндзя. В голове Накахары было пусто. Он не мог вспомнить, как именно оказался здесь, но он тут же успокоился, когда монах сообщил ему, что Карасу удалось провести ритуал экзорцизма, но каким именно способом не сказал… Перед тем, как отправиться в штаб-квартиру семьи Сталь, Карасу взял с Тимура слово, что тот никому не расскажет, что конкретно случилось в музее. Способность поглощать чужие души никак не радовала монаха, он хотел поскорее забыть об этом, и больше никогда не пользоваться этой возможностью. Сам факт того, что он способен на такое, пугал юношу, если б об этом узнал Хару и тот разочаровался в нем, он бы не смог пережить этого. — Ты такой безрассудный, Хару, — дрожащим голосом произнёс Карасу, проводя кончиками пальцев по перебинтованной груди. — Если ты каждый раз будешь подобным образом жертвовать собой… — Я хотел защитить тебя, — тихо отвечает синоби, не сводя глаз с лица монаха. При лунном свете его черты казались ещё красивее. Слишком красивыми. Подобной внешностью правда могли похвастаться только дети лукавого. — И какой ценой? — с горечью в голосе спрашивает юноша, проводя тыльной стороной ладони по лбу Хару, щупая его. Жар спал. — Это стоило того, — Накахара сам не ожидал от себя, насколько нежно он это скажет. Он коснулся руки монаха, что была прижата к его лбу, сплёл их пальцы в замок. — Я ведь обещал тебе… — Спасибо, Хару, — юноша уже и забыл о каких-либо именных суффиксах и уже уверенно звал ниндзя по имени, тем самым показывая себе и самому синоби их близость. — Спасибо… Накахара коснулся ладонью другой руки щеки разноглазого. Карасу послушно прильнул к ней, начал аккуратно касаться губами сухожилий на его запястье. Монах опустился ниже к синоби так, чтобы между их лицами оставалась пара сантиметров. Они проводили время в тишине, общались с помощью языка тела, прикосновений. Где-то на комоде часы отбивали свой монотонный ритм, из открытой форточки слышались отдаленные стрекотания сверчков. Время будто остановилось для этих двоих. Все тело Хару ныло от пережитых ранений, ему до сих пор было стыдно, что он не сумел до конца противостоять чарам Кураи. Душа в его груди предательски колола. Он не должен терять бдительности. Придет день, и Аядзава поплатится за все, что совершил. Сейчас было необходимо набраться сил, сделать передышку, хотя, учитывая серьезность повреждения души и тела ниндзя, его реабилитация могла затянуться на месяцы. А у него не было столько времени. Со стороны Карасу послышался тихий всхлип. — Я чувствую, что скоро умру, — это разноглазый юноша произнес с особой печалью. — Я боюсь, что больше никогда тебя не увижу… — Я ведь сказал, что не допущу этого, — серьезным тоном прохрипел ниндзя, приподняв подбородок Карасу, заставив его встретиться с ним глазами. Монах кивал, но слезы все же покатились по его щекам. Карасу аккуратно прижался к груди ниндзя, чтобы ненароком не сделать ему больно. Хару терпеливо ждал, пока юноша успокоится. Он распутывал его непослушные короткие локоны на затылке, шептал что-то ласковое ему на ухо. Аура монаха вновь пробудилась. Приятные мурашки прошлись по телу ниндзя, когда он снова ощутил ее тепло и сладкий запах. Болезненные покалывания в душе вмиг улетучились. Оба внимательно разглядывали друг друга, монах робко теребил концы повязки ниндзя, но не решался попросить разрешения снять ее. За это синоби был ему благодарен. Он сам, обязательно, снимет ее перед юношей, а затем повяжет на его запястье, как это когда-то сделал отец ниндзя с его матерью, но это будет потом, после того, как Накахара поквитается с Аядзавой. Хару опять начало клонить в сон. Блаженная истома охватила все его нутро, когда он почувствовал влажные губы монаха на своих. В голове всё перемешалось. Слишком хорошо. Слишком приятно, чтобы сопротивляться. Он ответил на поцелуй. Все начало мелькать отрывками. Мантия вместе с туникой сползли с плеч юноши. Ниндзя чувствовал, какая гладкая у него кожа. — Я люблю тебя, — искренне шепчет монах, утыкаясь носом в его шею. Накахара чувствовал через дрему, как ладонь Карасу гладит его непослушные волосы, как тёплые губы монаха касаются его мокрого от пота лба, затем правой щеки, снова губ, а затем опускаются к его груди. — Если мне суждено умереть, то предпочту погибнуть только от твоей руки, — пару соленых капель упали на перебинтованную грудь голубоглазого. Синоби не понимал, о чем он. Он хотел что-то возразить, но у него не было сил даже сказать хоть слово. Тело не слушалось его. Карасу тихо проговаривал что-то на непонятном Хару языке, его руки снова и снова проходили по бинтам, сиреневое сияние заструилось от рук юноши. Накахара чувствовал его частое дыхание, его нежные прикосновения, его дрожь, каждое движение. Синоби не мог ни о чем сейчас думать. Он был полностью во власти разноглазого мальчишки, который слишком сильно запал ему в душу. Волна омута накрывает обоих, когда Карасу впивается клыками в его правое плечо. Ниндзя не понимает, зачем монах это делает, и почему он сам получает удовольствие от того, что на его коже оставляют с виду болезненный укус, от которого стекают струйки алой крови. С губ Хару срывается тихий стон, когда он чувствует, как горячий язык Карасу проходит по месту укуса. Монах притягивает к себе ниндзя, заключая в свои объятия, после чего синоби полностью проваливается в сон. В его руках он больше не чувствовал головной боли, не вздрагивал при каждом шорохе, кошмары не мучали его. Этой ночью Хару спал спокойно. Кейден вместе с Тимуром твёрдыми шагами направлялась из главного зала в свой кабинет. Женщина была раздражена. Крайне сильно. Младший Сталь это заметил, но не решался спросить до этого в чем причина. И теперь почувствовал, что его час настал. — Что-то не так? — поинтересовался он, догоняя Кейден. На что та что-то невнятно пробурчала себе под нос. Тимур не любил, когда она такая. Он без особого напора взял её за запястье. — Мам, поговори со мной. Женщина остановилась. Глаза найтоулов встретились. Недовольство читалось на её лице, которое было красивым, несмотря на несколько морщин. Хотя, возможно, Тимуру так казалось, именно потому что Кейден — его мать. Мы перестаём замечать изъяны во внешности людей, которых искренно любим, потому они для нас прекрасны, хоть другие могут это отрицать. — Я тобой не довольна, — на данное заявление младший Сталь усмехнулся, но подавил в себе улыбку. Он уже и не помнит, когда эта женщина была в последний раз им довольна. — Кураи удалось сбежать, более того первый фрагмент свирели у него! Если б мои люди знали, что возвращение из мира мертвых возможно, они бы лучше позаботились о защите артефакта, а не выставляли бы его на всеобщее обозрение без какой-либо охраны, — Тимур все ещё не понимал в чем заключается его оплошность, но скорее всего в том, что он упустил демона, хотя понятия не имеет, как его можно убить. — Мы должны уговорить Брауна отдать второй фрагмент, — При упоминании имени президента андрогин вздрогнул. — Если Кураи удастся собрать свирель, то ещё одной войны не миновать. Придумай что-то, но не смей ему говорить об Аядзаве. Иначе у нас будут проблемы, — женщина скрылась за дверью своего кабинета, после чего младший Сталь с печалью вздохнул и направился уже к своему рабочему месту, однако, едва переступив порог, его тут же накрыла паника. Чарли Браун вальяжно сидел в кресле Тимура, закинув ноги на его рабочий стол. Он был одет в розовую кофту с капюшоном, что была расстегнута и чуть приспущена, открывая его плечи, в сетчатую майку, облегающие кожаные рваные джинсы, какие-то синие кеды очень дорогой фирмы, на левом ухе были три серебрянные клипсы и брильянтовая серьга, а на шее красовался чокер. Он всегда вызывающе одевался вне работы, особенно если шёл на какую-то неофициальную встречу, а именно к семье Сталь, если это, конечно, не касалось политики. В этот раз, безусловно, касалось, но журналистов рядом не было, место для собрания не назначено, поэтому можно было не волноваться по поводу формальностей. В руках он держал копии секретных материалов из архива. Он сам не мог читать, что там было написано ввиду слепоты, но специальный прибор, встроенный в его тёмные очки, сканировал текст и проговаривал его. Не зря же Западные республики признаны страной с самым высоким уровнем научно-технического прогресса. У Брауна были именно те секретные отчеты, в которых говорилось о потерях, связанных с поглощением душ демоном. «При нападении выявлено двадцать тел новобранцев, чьи души оказались поглощенными. У командира отряда Шекер Сталь выявлены сильные сбои в функционировании души, которая претерпела колоссальные повреждения…» — проговаривал виртуальный голосовой помощник, встроенный в очки слепого. Младший Сталь с разинутым ртом смотрел на западника, а затем, встряхнув головой, резко сократил между ним и собой расстояние. — Какого черта ты здесь делаешь?! — его переполняло негодование от наглости Брауна. — И тебе привет, сладкий, — он снова что-то просканировал своими очками, а затем, убрав ноги со стола и подорвавшись с места, выставил чуть вперёд свою трость, при каждом шаге чуть ударяя ей о землю, чтобы тем самым «видеть» препятствия перед собой. — Соскучился по мне? — Как тебя только охранники пропустили в таком виде? — парень с подозрением осмотрел Брауна. — Брось, малыш, я всегда неотразим! Ну, хватит обо мне! Ведь я пришёл сюда по более важной причине, — улыбка на лице рыжего была странная. Нельзя было точно сказать, что именно он сейчас чувствует, так как с толку сбивали тёмные очки. — Как ты смеешь вообще врываться сюда без предупреждения? — глаза черноволосого горели от злости. В такие моменты Чарли его нереально бесил. — Это простительно, если одна из сторон договора, подписанного после Тридцатилетней войны между странами-победительницами, нарушает свои обязательства, — хитрые, самоуверенные нотки слышались в голосе мужчины. — Мы не нарушали условия договора, — с раздражением в голосе произнёс Тимур. — Да ну! — захохотал слепой, тыча прямо в лицо младшему Сталь конфискованные из архива копии отчетов. — Как ты объяснишь это? Любое утаивание информации, связанной с членами Ордена демонов, считается преступлением! Соучастие с жителями Восточных земель, страны, признанной виновницей войны, считается преступлением! — Откуда это у тебя? — Тимур был на пределе. Браун часто суёт нос не в своё дело. — Откуда это у меня? Все предельно просто! Мои люди везде! Они — мои глаза и уши, могут достать нужную мне информацию когда угодно и где угодно! Моя задача как главы своего государства контролировать все, что происходит вокруг, включая внутреннюю и внешнюю политику Северных краев, — хитрая ухмылка растянулась на губах западника. Он был доволен собой. — Ты вмешиваешься во внутренние дела моего государства да ещё и крадешь секретную информацию из нашей базы данных. Этого достаточно, чтобы объявить Западным республикам войну, — на данное заявление Браун снова захохотал. — Это не сравнимо с тем, что творит твоя мать! Попросить помощи у граждан страны, из которой и пошло учение о демонизме, это верх сумасшествия! — Тимур зарычал и схватил на грудки Чарли, чуть приподнимая его от земли, но рыжий даже бровью не повёл. — От тебя за километр несёт этими дикарями! — он прошептал это с особым недовольством и с отвращением фыркнул, вновь почувствовав запах восточников от найтоула. — Я ещё понимаю проделки твоей матери, Тимур, но ты! У тебя ведь есть голова на плечах! Неужели ты думаешь, что в один прекрасный день эти грязные варвары не воткнут тебе нож в спину?! — Ты ничего о них не знаешь! — повысил голос черноволосый, грубо отталкивая от себя западника. Тот ударился боком о сзади стоящий стол, но тут же выпрямился, оскалившись. Если бы его глаза видели, они бы сейчас с ярым недовольством смотрели прямо на младшего Сталь. — Я не потерплю оскорблений в их адрес, просто потому что они — жители Востока! — Тимур, одумайся! — развёл руками слепой, всеми силами пытаясь докричаться до найтоула. — Они — восточники! У них это в крови заложено! Они никогда не будут до конца честны с нами! Они дикие, самовлюбленные, самоуверенные, наглые прохвосты, которые ради сохранения своих несчастных традиций готовы вырезать полмира! У них нет ни капли толерантности или даже элементарного сострадания к тем, кто не похож на них! — Это не так, — стоял на своём Сталь, не отрывая глаз от выходящего из себя рыжеволосого мужчины. — Да почему ты их защищаешь?! — Чарли сдёрнул с глаз темные очки, представляя свои стеклянные глаза взору северянина. — Ты забыл, что они сделали со мной?! Посмотри! Посмотри на меня, Тимур! Они лишили меня зрения! Я больше никогда не увижу тебя! — сердце у того в тот момент словно сжало в тиски. Когда Чарли ещё не потерял зрение, черноволосому было семь. Браун часто тогда приходил к семье Сталь, чтобы обсудить с Кейден план следующей военной операции. Уже тогда Браун и маленький найтоул общались на равных. Тимур им тогда восхищался. — Я уже не говорю, что они сделали с тобой, — с особой горечью произносит западник, проводя ладонью по щеке желтоглазого, чувствуя грубую кожу шрамов. Тимур смягчается во взгляде и невольно трется щекой о ладонь мужчины, слегка касается её губами. От этого разговора младшему Сталь становилось тошно. — Это они причинили боль тебе и твоей семье! Восток — твой враг, а не я! — Нет, ты многое не понимаешь! — отрицательно покачал головой найтоул, отстраняясь от Брауна. — Они никак не связаны с тем, что было во времена войны! Они ещё дети! Но уже хотят помочь нам избавиться от Ордена демонов раз и навсегда! — глаза Чарли были направлены куда-то в пустоту, он снова надел свои темные очки, его лицо ничего не выражало. — Нам нужна твоя помощь, Чарли… мне нужна твоя помощь! — он взял мужчину за руку, но тот не сжимал её в ответ. — Если Кураи заполучит вторую часть свирели, то это обернётся катастрофой для всех без исключения! У нас нет времени на споры! Мы должны объединиться против общего врага. Только так нам удастся одержать победу. — Почему ты ставишь этих дикарей выше меня?! — Чарли грубо выдернул свою руку из хватки северянина. — С каких это пор мое мнение стало для тебя пустым звуком?! Я никогда и ни при каких обстоятельствах не буду сотрудничать с жителями Востока! С людьми, которые погубили миллионы жизней! Ты правда настолько наивен?! Думаешь, что у их предводителя получилось заполучить первый фрагмент по счастливой случайности?! Да они сами в сговоре с ним! А ты думаешь, что они пытаются сделать все, чтобы та могущественная сила не вернулась к их лидеру?! Ты — глупец, если поверил в это! — Чарли, прекрати! Сколько можно ворошить прошлое?! Они не те восточники, что были тогда! — в ярости прокричал Тимур, прожигая рыжего взглядом. Руки Брауна сжались в кулаки, метка на правой жутко зудела и начинала светиться каждый раз, когда тот думал, как Сталь к нему несправедлив. — Либо ты гонишь этих вонючих вандалов в шею обратно в их же земли, — Браун скрипел зубами. Он показал в ту сторону, где по идее располагались комнаты, в которых устроились товарищи Хару. Президент их уже отсюда чуял, они были неподалёку, — либо ухожу я, и на этом все заканчивается. Внутри Тимура все кипело. Он едва сдерживался, чтобы не придушить западника, но вместо этого, как ни в чем не бывало, пожал плечами и открыл дверь перед Брауном. — Как вам будет угодно, господин президент. Брови Чарли в изумлении поднялись. Он некоторое время не двигался с места, не верил тому, что Тимур его выгоняет. Метка начала ещё сильнее зудеть, и Браун начал её чесать. Мужчина надеялся, что он для найтоула нечто большее чем просто временная пассия для интрижки или же коллега на политической арене, однако действия черноволосого говорили обратное. Браун резко направился к выходу и ушёл прочь. Сталь захлопнул за ним дверь, а затем облокотился на неё. Черноволосый тяжело дышал. Он стоял неподвижно, пытаясь утихомирить частое сердцебиение, но у него не получилось. В груди стало неприятно щекотно, все тело словно бросило в жар. Парень специально больно ударился затылком о деревянную дверь. Он больше не мог вернуть себе ясность ума. Крики собирались вырваться наружу, но Тимур все свои силы потратил на то, чтобы их подавить. Он медленно сполз на пол, ухватился руками за голову, начиная оттягивать свои короткие локоны. Сталь ещё больше возненавидел тот факт, что родился сыном вождя. Душа начала отзываться колющими ощущениями. Всё потому что северянин чувствовал, как любимый человек все больше и больше отдаляется от него…