p(u)ink, madness, sweet sugar

В маленькой душной ванной комнате стоял едкий, химический запах, окутывающий до неприятного головокружения. В волосах Шиён плутают умелые длинные пальцы, и она смотрит в отражение Минджи в напротив висящем квадратом зеркале, стараясь не ёрзать на неудобном пластиковом стуле. Минджи непривычно долго молчит, и этим молчанием Шиён заражается. С цоком Минджи укладывает вымазанную розовой краской кисть в глубокую чашку, опускает в чёрных перчатках руки на шиёнову макушку и бормочет, нечаянно пропустив в голос раздражение: – Прекращай измываться над Борой. Глаза в глаза через зеркало, мутное и в пятнах. Шиён закусывает до сих пор саднящую нижнюю губу, чтоб не вырвалось: «Кто ещё над кем измывается». Она откидывается назад, плечами задевая тело подруги, и, подняв голову вверх, смотрит в чужие зрачки почти виновато. – Бора жаловалась? – Отказалась приходить на наш концерт, – Минджи распределяет остатки краски по кончикам шиёновых волос. Немножко закрашивает пряди, чтобы блонд отливал цветом рассветного неба. – Тогда причём тут я? – она складывает губы в трубочку, становясь похожей на ребёнка, что вот-вот получит нагоняй от старших. Минджи отворачивает её голову, вынуждая снова смотреть в зеркало. – Я же не глупая. И вижу всё, что между вами происходит. – А что между нами происходит? – в вопросе кроется истинный интерес. Для Шиён самой окончательно невдомёк, что случилось, что случается, что случится. Из Пусана вернулась младшая минджина сестра, на первый взгляд милая и заботливая, на второй взгляд – очень красивая и интересная. Она в первую встречу Шиён заранее невзлюбила, но смотрела так – будто пред искусство из других галактик. Шиён забавило, как избегала Бора встречаться взглядами, как хмурилась от каждого слова, но с какой жадностью и жаром осматривала тело, тревожа безмолвным желанием шиёново сердце. Незатейливая увлекательная игра начала превращаться в безумную историю из песен, которые Шиён слушает каждодневно, где искры из глаз, где чувства настолько неясны, что пьянит и вынуждает вести себя безрассудно. Что между ними происходит? – Ну, – говорит Минджи, – она считает тебя… Горячей. – Да неужели, – от неё раздаётся хохот. – У меня нет сильного желания лезть в ваши дела, – то, как давит девушка ладонями на голову, уже без толку размазывая краску, немножко пугает, потому что Минджи вся очень серьёзная и взрослая, которую видеть удается нечасто. Когда она такая, становится бурей и одновременно штилем. – Но? – предлагает Шиён, но уже без сарказма. – Но это мешает. Бора начинает тебя избегать, а группа без тебя играть не сможет, значит – она будет избегать группу. Мне это… Мне от этого больно. Мутное зеркало отражает её грустные глаза, как на брови падает чёлка, как она замерла на месте, удерживая руки над шиёновыми плечами. В груди, там, где у Шиён чаще хаос и позиция не думать, а делать, неистово свербит сожалением. Она оборачивается, едва не сваливаясь со стула, и перехватывает руки Минджи в грязных перчатках, грязня собственные ладони в краске. – Не расстраивайся, пожалуйста, – Шиён терпит желание провести по её лицу рукой. – Я с ней поговорю, ладно? Мы всё разрешим. – Шиён, – тихонько говорит она, – мне уже даже неловко, как упорно ты стараешься наладить с Борой отношения из-за меня. – Не только из-за тебя. Я и сама хотела… ну, начать общаться с ней по-нормальному. В непроизнесённом остаётся шиёнова мысль – что, по правде, очень невелик шанс, что у них получится общаться нормально, без взаимных подколов, долгих друг на друга взглядов, недосказанности в предложениях. Тем более, когда у Шиён губы печёт от грубых поцелуев до сих пор. Для Минджи постараться можно хотя бы не ругаться и сносить компанию друг друга. Минджи вглядывается в чужое лицо, будто ищет подтверждение, и спрашивает: – Почему? Отстранившись от девушки, Шиён горестно улыбается, словно Минджи должна была без вопросов отыскать причину. Она, вставая со стула, включает кран и моет руки, томя с ответом. Шиён могла бы отшутиться или вовсе свалить на Минджи факт, что там, совсем недавно, Бора прижала к стене, отчего на спине появились тусклые синяки, и без спросу поцеловала, нагло кусаясь, трогая горячими руками. А потом добавить, что, между прочим, Шиён, ненароком вспоминая обо всём вечерам, чувствовала в животе жар, потому повторить с Борой – хотелось. Но всё будет не совсем правдивой причиной, а врать же Минджи не находилось духу. Стоит выключить кран, ванную комнату вместо шума воды заполняет ожидающая тишина, что прерывается голосами взбудораженных Юбин и Юхён, которые за стеной обсуждают скорое выступление. Шиён, повернувшись и опершись об края раковины, формулирует единственный достойный и правильный ответ: – Мне бы не хотелось, чтобы Бора была обо мне дурного мнения. Это, ты знаешь, сильно утомляет. А теперь, как скоро мне смывать краску? Уже начинает щипать.        \        Тучное серое небо с высоты будто напоминает, каким недолгим будет лето, заносит пока что тёплым ветром в переулок привкус цветущей яблони и изредка сквозь облака пропускает солнце – оно не жжёт, не припекает, оно блестит в редких лужах на асфальте от вчерашнего дождя. В одну из с шипением падает докуренная сигарета. Бора курить бросила, но, сама того не осознавая, принялась снова, выпрашивая на обеденном перерыве у Намджуна сигарету. Дерьмовый способ избавиться от стресса. Но Боре горький вкус табака на языке заменяет вкус чужих сладких губ, и, пусть даже на минуту, совсем незначительную и быстротечную, оторваться от реальных проблем, представляя, что она всё ещё в средней школе, впервые попробовала покурить вместе с Минджи, прячась ото всех на крыше многоэтажки, и не натворила многих глупых поступков. Но сигарета обратилась в бычок. А пыхтящий напротив Намджун не позволяет остаться наедине со своими мыслями. – И нафига ты его притащил? – Бора скользит взглядом по чёрному мотоциклу, который Намджун ласково называет монстром и гладит по рулю. Несколькими минутами ранее Намджун, блестя радостью в прищуренных глазах, позвал Бору за угол салона, как мальчишка прыгая вокруг байка, припаркованного у стены – к ней Бора прижимается спиной, и спину обогревают нагретые за день кирпичи. – Ты с недавних пор стала какой-то раздражительной. – Ближе к делу, – фыркает Бора, с досадой припоминая все события, отчего нервы накалялись до предела. Намджун вытаскивает из кармана поношенных джинсов пачку, закуривает и, прикусив фильтр, размеренно говорит: – Короче, мне мой друган вчера подогнал новый байк. Точнее, как: я на этот байк слюни пускал какой год, но мне его никак не хотели продавать. Но тут внезапно, такой, приходит, говорит, вот тебе моё сокровище, храни и береги, или типо того. Я хер понял, что это было. Но друг этот свалил в этот же день из города, ничего не объяснив. В итоге: у меня два байка, один из которых не слишком нужен. – И? – несдержанно и устало вырывается Боры. Кратко Намджун объяснять не мог. Если рассказывал: обязательно долго и муторно, захватывал во все детали и иногда забывал суть, из-за чего история получалось отрывочной, неясной. Но может потому, что у Боры на лице читается желание кого-то придушить, он не стал мучить подробностями, а лишь прерывисто вдохнул сигаретный дым, едва пахнущий ментолом, и выдохнул: – Ты вроде говорила, что по городу запарно передвигаться. Я и решил отдать тебе свой старый байк. Умеешь вроде ездить, да? – Шутишь? – с удивлением она делает несколько шажков ближе, детальнее рассматривая мотоцикл, ухоженный, расписанный рисунками. – Скажи, что нет, иначе я тебя ёбну. Намджун хрипло смеётся, смахивая отросшую чёлку со лба, и лезет в задний карман джинсов, мигом выуживая ключ, звонко стукнувшийся с брелоком медведя. – Будем считать, что подарок на наступающую днюху, – он протягивает ключи. Бора, не думая ни секунды, выхватывает ключ, зажимая в своей ладони и благодарно смотрит на Намджуна. – Уже и не знаю, что мне в таком случае дарить тебе. – Да забей, – он передёргивает плечами, – мне в радость мысль, что мой монстр не будет пылиться в гараже. Кивнув, Бора на проверку трогает руль, мягкую ручку, обводит пальцами сидение и, улыбнувшись, сладостно стонет: – Чёёёрт, он прекрасен. Я могу сгонять, опробовать? – Конечно, – Намджун приподнял уголки пухлых губ. – Только вернись через часа два. Мне по делам к вечеру надо, поэтому закрывать салон снова будешь одна. Бора ещё раз кивает, ещё раз улыбается, ощутив лёгкость и чуждую радость, что перерывает мучавшие угрызения, и ловко, в один мах запрыгивает на мотоцикл. Забытое до одури приятное чувство. Последний раз на мотоцикле она ездила в Пусане – её научили по пьяни, несерьёзно, просто чтобы развлечься. Бора вспоминает недавнюю поездку на хандоновом мотоцикле. Кривится, в горле встаёт неприятный ком, руки непроизвольно сжимаются на руле. Та ночь была чересчур удачна на проёбы. – Ты, это, только, не разбейся там, – спохватившись, просит Намджун. – Окей, – она заводит мотоцикл, торопливо осматривается по сторонам, думая, как выехать и куда поехать; самой первой мыслью поселяется заехать на репетицию к сестре, и мысль отметается мгновенно. Ей просто нужно разгрузиться, проветрить голову, выжать из двигателя предел, и, желательно, избавиться от десятка непрочитанных сообщений от бывшей, и от записанного шиёнова номера, куда отчего-то так сильно желается, в припадке вспыльчивого гнева, что заставляет гореть лицо и что-то внутри, отправить весь всплеск эмоций, которыми Бора мучается который день.        \        К закрытию тату-салона дел остаётся немного: Бора прибирается после клиентки, которой на рёбрах била какую-то пафосно-наивную цитату, вновь расставляет краску в цветовом спектре, и за уборкой расслабляется, ловит в себе спокойствие, настраивается на волну тишины и блаженного покоя. Тем более после мощного и быстрого монстра с приятным звуком рёва мотора; на мотоцикле она объехала весь район, ненароком чуть не вписалась в фонарный столб, не успев вырулить на перекрёстке, и заглянула в магазин к Хосоку, прикупив ужин. Бора игнорирует любые звонки и сообщения, обещая себе, по возвращении домой, крепко обнять Минджи за плечи, сказать «извини», признаться, что погорячилась, отказавшись идти на концерт. Она же знает, как Минджи это важно, и она знает, что перетерпеть шиёново присутствие, её лукавый взгляд чарующих тёмных глаз – сможет. Но, если раньше проблемой были бесконтрольные к Шиён чувства, то сейчас Боре стыдно, потерянно, непонятно и так, словно она затерялась в толпе и не видит дороги. Когда Бора отходит к дальней стенке салона, куда каждодневным ритуалом прицеплять эскиз – будь карандашный или разноцветный маркерами, над входной дверью звонкой песней разносится звук колокольчиков. Не обращая внимания на гостя, Бора, тянясь на носочках вверх, бросает: – Мы скоро закрываемся. Приходите завтра. Вновь колокольчиков не слышно. Не слышно ни «ох, тогда простите» или «пиздец, уже работать никто не хочет», не слышно ничего. Бора слышит только своё тяжелое дыхание, пока ухитряется приколоть лист скетчбука к остальным. Иногда захаживают очень упёртые клиенты. Боре не ново выпроваживать чересчур грубых или невежливых; они с Намджуном вполне сделают тату пьяному до потери сознания, но вот грубым – нет, до свидания. – Я же ска… – начав говорить, она оборачивается и осекается, вопит в мыслях простое и самое подходящее «блять», застывая на месте, под светом ярких потолочных ламп, пока в окне переливами красного солнца расцветает закат. Летом ночи светлые, поздние, тёплые и пахнут парным молоком. Боре мнимо в нос въедается запах приторных сигарет. На растянутых в неловкой улыбке шиёновых губах, вместо заката, блестит малиновый тинт, и у Боры собственные, словно по команде, начинают жутко изнывать. – Что ты здесь делаешь? – вместо хриплого рычания, говорит с лёгким испугом; потому что она пока не готова видеться с Шиён. Наедине. Ни к чему хорошему это не приведёт. – Не заводись, – она отзывается шутливым тоном, старательно сохраняя не напряжённую атмосферу. Шиён не сокращает расстояние, чтоб, мало ли, не разозлить Бору, и мнётся в дверях, украдкой поглядывая на обстановку. – Я просто забежала… Сделать татуировку. – Татуировку? – Бора в вопросе выгибает бровь и Шиён совершенно не верит. – Это же тату-салон? Я не ошибаюсь? – Не ошибаешься, – но тебе я тату делать не буду. Шиён продолжает улыбаться, и Бора, неотрывно глядя на её лицо, словно видит, как она отвечает на борино «не хочу, не буду» – «захочешь и будешь». – Я уже сказала, мы закрыты, – добавляет Бора, находя в себе силы сдвинуться с места. Она подходит к своему столу, приближаясь к Шиён, и намерено на девушку не смотрит, но чувствует её внимательный взгляд, рассматривает разбросанные чернила – которые Бора не успела прибрать – и тату-машинку, иглы от которой она только простерилизовала. – Сделаешь исключение? – она потихоньку подходит поближе, будто дали зелёный свет, и просит нежно, безропотно, так, что ей сложно отказать. – Одну маленькую татуировку? Бора недолго думает, водит пальцем по столу, не сразу решается снова встретиться с шиёновым взглядом своим, а когда поднимает голову, когда видит затихшую в Шиён просьбу, когда видит, как осторожно она держится, не говорит лишнего, словно пришла вечером в тату-салон с белым флагом и протянутой для рукопожатия рукой, то говорит, но жалеет тут же, не договорив: – Кто ты и что ты сделала с настоящей Шиён. Шиён пару раз глупо моргает, теряется и, заметив, как смущённо в плечах уменьшилась Бора, смеётся чисто и приглушённо, по-летнему светло. – Садись уже, – резко прерывает Бора, указав рукой на кресло рядом. Сердце бьётся так по-дурацки неприятно. Шиён волнует, нарушает найденное спокойствие. Ведёт себя нетипично, выглядит уж слишком прекрасной, Бора никак не привыкнет, каждый раз поражается, каждый раз хочет быть к ней поближе, но от поближе – не выдержит сердце, начнут дрожать руки, а от воспоминаний потом можно будет сойти с ума. Сумев не задеть Бору по пути к креслу, Шиён присаживается, уже уверенней крутит головой, усматривает рисунки на стенах, фотографии портфолио, а потом спотыкается взглядом об Бору, что достаёт бумагу, хмурится едва и впервые близко выглядит спокойно и серьёзной, не готовой взбунтовать. У Боры собранные в хвост волосы, уже растрепавшиеся за день работы, оголённые простенькой майкой руки, тонкие, сильные, усыпанные родинками; у Боры очерченный идеалом профиль, тоже весь в родинках. И Шиён, удобно усевшись в кресле, глядит на девушку слишком очевидно, не пытается скрыть интереса. Она специально смотрит так, обводит взглядом каждую деталь в Боре так, чтоб Бора заметила, чтоб почувствовала. Бора замечает и чувствует. Кусает внутреннюю сторону щеки, концентрируется на деле, чтоб рука не соскользнула во время работы мимо, и стойко держится. Было бы проще, пойми Бора, отчего Шиён так себя ведёт, почему смотрит, словно зеркалит борино поведение, и почему в клубе – ответила на поцелуй и сказала издевательское «в следующий раз». – Что будем бить? – борин голос в создавшейся атмосфере прозвучал приглушённо и хрипло; интимно. Шиён облизывает губы. Сидит в кресле так, словно королева, растеряв всю ту робость, сбившую Бору с толку. – У меня есть одна идея. Это будет что-то по типу дань нашей группе. – Ты же не станешь бить на всё тело это вычурное Midnight Wolves? – А чем тебе не нравится? – Шиён, кажется, обижается. Закидывает ногу на ногу, отгораживаясь от Боры, а Бора, вздохнув, подтягивает к себе скетчбук, карандаш и присаживается на стул рядом, подвинув его правее, чтобы увидеть девушку. – Ну так, что там за идея? – переводит она тему. – Хэй, нетушки, – Шиён, внезапно наклонившись, подаётся вперёд. Бора едва удерживается от того, чтоб отпрыгнуть. Но удерживается. Ощущает на лице горячее, обжигающее дыхание. Крепче сжимает в пальцах толстый скетчбук. Шиён будто сама поражается, что Бора не вздрогнула, но показывает это не очевидно, лишь блестит в радужках вопросом, но скоро скрывает, заменяя тягучей чернотой, та давит, проходит мурашками по позвоночнику. – Тебе что, название нашей группы кажется глупым? – чеканит Шиён, суетливо бегает глазами по бориному лицу, и ей думается невероятным, что каждую встречу Бора другая, что за каждую встречу Шиён в ней способна найти нечто новое, совершенное, вдохновляющее до одури множеством стихов. Сейчас Бора сдержанная, может, из-за того что в салоне чувствует себя уверенней, здесь ей не выбьют почву из-под ног, либо потому что – Шиён не провоцирует; и они ведут вполне нормальный диалог. Сейчас Бора сама отодвигается, скрипя ножками стула, и открывает скетчбук на чистой странице. – Не кажется глупым. И не тяни моё время, я хочу домой. Что за идея? Волк на всю спину? – Не волк, – недовольно Шиён опрокидывается обратно. – Луна в четырёх фазах. От месяца к полнолунию. Бора удовлетворённо укает, кивает сама себе, спрашивает ещё: – Где? – Тут, – она поднимает руку запястьем к Боре и указательным показывает размер максимум в пять сантиметров. Внимательно изучив шиёново запястье и стараясь не думать, какими мягкими выглядят ладони, Бора принимается рисовать эскиз под наблюдением острых карих глаз. Тем Шиён ловит себя в ловушку, потеряв спокойное дыхание – Бора, молчаливая и тихая, на расстоянии двух метров очень красива и завораживает. Она похожа на утихомиренное после грозовой бури море. Сдувает со лба выпавшие из хвоста на затылке пряди, сосредоточенно глядит на рисунок, пачкает нехотя руку в грифеле и превращает застывшую тишину в мелодию. Её – эту мелодию – Шиён хватает ладонями, трактует по-своему, лирично, обзывая Бору августовским солнце. Бора до безобразия яркая снаружи и внутри, но не жжёт глаза своими светом. Шиён осознаёт, что влипла. И в отличие от Боры её это не беспокоит. – Пойдёт? – закончив, Бора показывает эскиз. Шиён кивает и прячет в себе удивлённый восторг, что Бора с первого раза угадала правильное видение татуировки; в прошлые разы, когда Шиён била другие, по нескольку раз объясняла-поясняла, что доходило до некого бешенства. Поселяется желание, чтоб Бора была постоянной шиёновой тату-мастеркой. Но она догадывается, что Бора никогда не согласится. Просто сегодня странный день, виной тому влияние Меркурия, подозрительная борина невозмутимость или неизвестная фигня, но Шиён всё рано кажется, что подобное нет-нет никогда не повторится. Либо у Шиён уж слишком неправильное обо всем мнение. Но зато – они точно обсудят все недомолвки. Наверное. – А теперь без тупых отмазок, – заговаривает Бора, пока переносит рисунок на трансферную бумагу, – зачем ты пришла? – Твоё недоверие ко мне расстраивает, – с усмешкой отвечает она и следит за движением бориных рук с новой одержимостью. Костяшки у неё разбиты; Шиён припоминает, что в последнюю встречу ран не было. Видимо, её сильно колыхнуло случившееся. – Неужели ты и впрямь притащилась на другой конец города, только ради того, чтобы я набила тебе фазы луны на запястье, после… – После чего? – и вновь она не отпускает просто так, и вновь наклоняется, чтоб быть ближе, а на лице – неясное, словно вот-вот вновь начнёт играть свои жестокие игры. На этот раз Бора не ведётся на шиёнову уловку. Она, продолжив тонкими линиями накладывать эскиз на бумагу, будто между делом, будто сама секундой назад не запнулась об несказанное, отвечает: – После того, как я пьяной тебя поцеловала. У Шиён внезапно начинают гореть уши, она во второй раз загнала себя же в ловушку. Уводит смущённый взгляд и радуется, что Бора на неё не смотрит, чувствуя знакомое горячее и тягучее ощущение. – И после того, как ты, – не унимается Бора, – меня отшила, а потом сказала… Стоп. Бора, прекратив обводить линии маркером, с внезапной догадкой пялится вниз, на свои оцепеневшие пальцы. Секундочку. Если позабыть, что Бора всё их знакомство думала, что Шиён ищет любые способы, чтоб быть засранкой, и если предположить – что в ней имеется хоть капля честности, а её прожигающие внимательные взгляды что-то да значат… Зачем ты пришла? Когда будешь целовать меня в следующий раз. В следующий раз. Бора очень затупила. Шиён тянет улыбку довольной волчицы, упирается щекой об руку и глядит, как паникует Бора, зрелищем наслаждаясь. В помещении жарко, едва работающий кондиционер не спасает от горящих щёк – Бора не решается полностью обернуться на Шиён, а только, примолкнув, чиркает небольшие чёрные штрихи маркером. Сердце в груди громкое-громкое. Картинки в голове чёткие-чёткие. Там, в этом многообразии красок, Боре представляются причины, зачем Шиён взаправду пришла. И по телу в мгновение спускается дрожь; воспоминания оживают на коже. Они друг за другом перенимают смущение, поначалу Бора чувствовала, что словами заставляет Шиён краснеть, то теперь – своими же словами вызывала внутри бурю, а Шиён, словив перемену, прожигает взглядом. Но в животе едва свербит этим волнением; совсем немножко. – Бора? – сладостно тянет Шиён, двигается на кресле поближе, чтоб заглянуть в чужое лицо. – Чего? – сухо бросает она. Окончательно запуталась, чего Шиён хочет и чего добивается. – Ты, вроде как, спешила закончить. Может, уже начнёшь? – возвратившись обратно, Шиён кладёт левую руку на подлокотник. Закатывает чёрный рукав бомбера чуть выше локтя. В этот момент Бора решает на девушку посмотреть, кидает через плечо недовольный взгляд – встречая шиёнову усмешку. Уж лучше бы она была, как парой секунд назад, ошарашенной и покрасневшей. Избегая дальнейших неприятностей, Бора намерено молчит, намеренно избегает смотреть на чужое лицо и намеренно хочет сделать татуировку чересчур болезненно. Но мысли разом обрываются, коснись она шиёновой горячей кожи запястья. Руки Боры в латексных перчатках едва чувствуются. Пальцы осторожно ведут по запястью, влажная салфетка для разгорячённого тела, как куски айсберга. Вся спина изводится в мурашках. Шиён кусает язык. Задерживает дыхание на считанные секунды. И ощущения – совсем странные. Трепетные и тихие. От таких сносит пуще других. В подобных условиях для Шиён пытка – молчать. При молчании обостряются нервные окончания, и любой судорожный борин выдох – обжигает по тонкой кожи; туда, где вены; там, где сердце разносит от макушки до ног болезненное желание поцеловать. При молчании она вынуждена смотреть, как, склонившись, Бора сосредоточенно переносит рисунок на запястье, как осторожно прикасается, лишь бы не сделать лишнего. При молчании – Шиён кажется, она слышит чужие мысли, и ей кажется, что Бора слышит её собственные. Когда Бора убирает трансферную бумагу, рассматривая отпечатавшийся эскиз, Шиён, не сумев совладать с волнением, заговаривает: – Наверное, тебе будет приятно делать мне больно. И всё, что ей достаётся от Боры – на миг поднятый взгляд, громкий цок языком и: – Не отвлекай меня. Шиён, надувая обижено губы, откидывается головой на кресло, но никак не успокоится. Рядом ощущает Бору: звуки, исходящие от неё, движения, едва цепляющие и это колошение воздуха – оно нагревается до опасного и слишком пекущего, пусть за дверью салона прохлада и вечер. – Почему именно четыре фазы луны? – О, так теперь ты решила со мной поговорить? Бора тяжело выдыхает. – Просто ответь, – она, также не смотря на девушку, подготавливает инструменты: достаёт тату-машинку, насадки, иглы, краски. Шиён на ловкие борины руки ненароком засматривается. – Нас же четверо в группе. – Всё так просто, – хмыкает Бора. А Шиён думает, что, будь эта фраза от Минджи, – Бора бы обязательно тихонько засмеялась. Бесспорно ей понятно, что сама вынудила их отношения быть такими. Но Шиён совсем не ожидала, что Бора будет ещё хуже, чем она сама, и никогда, ни одно слово, брошенное просто так, не забудет. Поэтому боязно прямо сейчас начать тему, мол, давай, мы, может, постараемся общаться нормально. Из-за чего у Шиён будет новая безрассудная, необдуманная татуировка. – Если тебе не нравится, последний шанс сказать, что исправить, – Бора, собрав и подключив машинку, пододвигается на стуле ближе и всматривается в шиёновы глаза. – Да, не. Мне нравится, – для вида она пробегает взглядом по нечётким лунам, крошечным и серым; от месяца к полнолунию. Кивает. Бора кивает тоже. – Ладно, – на выдохе говорит Бора, и студию заполняет приглушённое жужжание. От первого прикосновения иглы к коже Шиён жмурится, но быстро свыкается – ей не в первой, а на запястье не так мучительно, как на рёбрах и плече. Она метается в желаниях то смотреть на Бору, как та, не отрываясь, аккуратно наносит краску, то на потолок – потому что становится слишком. Боль смешивается с ощущением бориных пальцев на руке. Это, внезапно, как-то дурацки перечёркивает всё остальное. От всего – от запаха шампуня с забранных в хвост волос, от близости рук, от интимности происходящего, от собственного клокочущего сердца, без причины начавшего вести себя глупо-глупо, от спокойного боринова взгляда карамельных радужек, от её прохладных ладоней и знающих движений, от всего – у Шиён мир вертится по осям. И она снова, чтобы сбросить наваждение: – Это, кстати, интересно, почему у тебя у самой нету тату. – Я думала, ты тут будешь зубы крошить от боли, а ты поглядите-ка, ещё говорить можешь, – тем же ровным тоном отзывается Бора. – Не первое же, – фыркает Шиён. У Боры из-за майки и положения красиво видны ключицы, шея – открытая, тонкая, привлекающая к касаниям, несколько прядей волос заправлены за уши – и Шиён, ну правда не специально, представляет, как будет кусать Бору за мочку. Ей от мыслей хочется выть. – Так быстро привыкаешь к боли? – Бора стирает излишки краски салфеткой, в промежуток поднимая на Шиён взгляд, сама толком не осознав, с какой целью было сказано предложение. Шиён втягивает носом воздух и криво усмехается. Когда только Бора умудрилась сделать так, что Шиён – становится ведомой; что Шиён – изводится в мыслях, которыми ранее вся извелась Бора. – Смотря к какой, – хрипло отвечает она. Бора, вновь усмехаясь, качает головой и возвращается к работе. – Так что? Почему у тебя нет ни одной тату. – У всех тату-мастеров обязательно должно быть забито всё тело? – Не всё тело… Но хотя-бы одна? – Мне просто нравится рисовать, – Бора сильнее прошлого надавила второй рукой ниже эскиза, и Шиён глухо застонала. Бора едва удержала тату-машинку, – а не делать татуировки, – продолжила она с трудом. – Тем более, я не нашла что-то такое, что хотела бы набить у себя на теле. – Тогда почему не пошла рисовать манхву? Или, может, мультфильмы? Есть много всего же. – За разговор будешь доплачивать, – шуткой отзывается Бора. – Ты вредная, – бормочет под нос Шиён. – За разговором время проходит быстрее. Тату-машинка перестаёт жужжать. Бора, гулко выдохнув и нахмурившись, поднимает на Шиён голову и с такой серьёзностью смотрит в глаза, что Шиён тут же захотела убежать. – Что с тобой сегодня? Если тебе нужно было поговорить, то нафига я делаю тату и трачу время? А если тебе и впрямь нужна татуировка, то, пожалуйста, не отвлекай. – Всё, молчу! – правой ладонью Шиён показательно затыкает себе рот. – Отлично, – и помещение снова заполняется лишь жужжанием; гудением кондиционера; тяжестью в шиёновых мыслях. За окном растворился закат, делая небо тёмно-синим, из-за чего свет белых потолочных ламп создаёт ненужную атмосферу уединения. Бора во всем растворяется, точно как алый во мгле. Растворяется в цвете малиновых шиёновых губ, растворяется в рассыпанном, как звёздная пыль, алым по её щекам, в оттенке малинового солнца на её светлых, тоже солнечных, волосах. Нос щекочет слегка уловимый цветочный запах. Кожа под кончиками пальцев очень мягкая. И водить острой иглой машинки по ней – приятно; до одури. Бора почти каждую секунду скашивает взгляд на шиёнову ладонь, что тоже на вид – мягкая мягкая мягкая. Чувства снова выводят из себя. Первым – хочется поскорее закончить, отправить Шиён вон; Вторым – хочется растянуть на подольше, чтобы, может, выведать, понять причину шиёновых поступков. Звенящее безмолвие не даёт никакого покоя. Растущее внутри желание – подавно. Шиён послушно молчит весь сеанс, наблюдает, как потихоньку на запястье появляются луны, и не дергается, даже когда Бора, задумавшись, ненароком вонзает иглу глубже необходимого. У Боры в эту секунду с языка чуть не сорвалось флиртующее замечание. Но она себя останавливает, ведь им ещё одну искру – и весь пропитанный динамитом воздух раскрасится в ярко-красное пламя. Причём неясно, поссорятся или начнут второпях целоваться, словно в лёгких закончился кислород. Закончив, Бора с несколько секунд внимательно рассматривает получившееся. – Всё, наверное, – устало говорит она. Отъезжает на стуле, хватает со своего стола тюбик специальной мази и спешно наносит на участок татуировки. – О, а неплохо вышло, – Шиён довольно улыбается. – Тебе не нужно объяснять, как правильно ухаживать за тату, да? – Бора глядит на девушку исподлобья, вдруг подметив, какие искусанные у неё губы. – Да. Я в этом деле ничуть не уступаю тебе в знаниях. – Ага, конечно, – издевательски посмеивается Бора. Снимает с рук латексные перчатки, бросает их на стол и с блаженным стоном тянется вверх, разминая затёкшую спину. Остаётся ощущение, что так просто день не закончится, но Бора, правда, собирается уходить домой. Она встаёт под неисчезающее шиёново наблюдение и заново начинает прибирать инструменты. А Шиён, откинувшись на кресло, чтоб лучше было видно, проходит по девушке оценивающим взглядом. Бора всегда носит обтягивающие штаны либо уж очень короткие шорты. – Сколько с меня? – решает она поинтересоваться, заполняя хоть чем-то тишину. Подумав и выкинув все испачканные салфетки в мусорку под столом, Бора отвечает: – Девяносто одна тысяча. – Это с доплатой за поздний визит и разговор? – в голосе слышна беззлобная улыбка. – Думаю, с доплатой ты не осилишь, – вторит ей Бора; она подходит к краю стола, где оставила краски, из-за чего – ногой касается шиёновой коленки. Нечаянно. Но касается. Её вдох обрывается и застревает в горле. Шиён этой заминкой пользуется. Не слишком долго думает, чтобы, мало ли не загнаться странными мыслями, что всё между ними какое-то непонятное и безрассудное. Она медленно отрывается от спинки, бомбер шуршит тканью об кожаную обивку обклеенного плёнкой кресла. Выпрямившись и неосознанно подавшись вперёд, Шиён поднимает к Боре голову, потолочные лампы слепят глаза. Или же слепит Бора. Девушка над растерянная и на мгновение застывшая во времени, как рисунок, как искусство, как полотно девятнадцатого века – красивая и блистает, и Шиён до боли кусает давно искусанные губы, когда чувственно сжимает борину ладонь в своей. Сжимает очень сильно. Боре неудавшийся вздох рвёт изнутри горло. Не успевает ничегошеньки сделать. Только ощутить в голове мимолётный импульс, который скоро растекается по каждой клеточке изнывающего тела. Шиён просовывает пальцы в петельки на бориных джинсах, рывком припечатывает к себе, хватает Бору за талию, сама поднимается выше, отрываясь от кресла. Бора под ладонями всё такая же пылающая и тонкая. Суетливо, едва держась на подогнутых ногах, она находит борины губы своими, слышит сдавленное и яростное «Блять, Шиён», опалившее подбородок, и целует. Целует так, что Бора жалобно стонет и путает короткие пальцы в светлых пахнущих цветами волосах. Через секунду с громким хлопком обе падают на кресло. Бора в слепом желании обнимает Шиён за шею, чтоб не упасть, и носом утыкается в чужую щёку. Ощущает, как сильно сдавливает Шиён талию, как отказывается отпускать, и целует – мокро, вкусно, настойчиво, до вспышек под веками. От неё слишком хорошо пахнет. Она слишком хорошо целуется. Её касания – слишком приятны. До мурашек. У Боры нога, согнутая в коленке, упирается об краешек кресла. Шиён давит ей на низ спины, безмолвно принуждает сесть на коленки, забраться повыше. Но Бора противится. – Понятно, зачем ты пришла ко мне, – шепчет Бора в шиёновы приоткрытые и влажные губы. Лениво водит по её шее, отчего у Шиён дрожат веки. Шиён, не сразу, открывает затуманенные глаза, встречается с потемневшими бориными и тянет на лицо лукавую усмешку. – Нет, я… – голос у неё от пришедших ощущений хрипит. Бора произносит в голове очередное «блять» и несдержанно затыкает девушку поцелуем. Издевательство, что Шиён вся из себя чересчур сексуальная, что не сделает, что не скажет, как не посмотрит. Бора от несправедливости до крови кусает шиёнову нижнюю губу, слизывает железный привкус, ловит выдохи и глухие шиёновы стоны и отключает тормоза насовсем. – Потише, зверь, – смехом чеканит Шиён и корябает ногтями борину талию, будто просится, чтоб она разделась. Но Бора лишь терзает губы, наматывая светлые волосы на пальцы и прижимая за затылок без шанса отстраниться. Шиён отстраняться не хочет, она хочет побольше соприкосновения тел. Из-за того меняет тактику, меняет положение. Она мягко отталкивает Бору, а Бора пугается и одновременно злится. Жаром впечатывает слова «хрен тебе, а не снова сбежать» и поцелуи в губы, делает больно тем, как тянет пирсинг, но Шиён на её протесты улыбается, как-то свежо и не то чтобы любовно, и добивается того, чтоб спустить Бору на пол. Бора хватает Шиён за ворот футболки, ведёт за собой, когда шагает назад. Не даёт Шиён шанса сказать, что я, вообще-то, именно это сделать и хотела. Останавливаются лишь тогда, когда Бора ногами ударяется об стол позади, заваленный эскизами и разномастными цветными ручками. Шиён наваливается на Бору, вжимаясь бёдрами. – Можешь уже отпустить, – сказанное выходит с насмешкой, за которую Шиён получает новый укус. – Ты слишком много кусаешься, – не выдерживает она. – А ты слишком много дразнишься, – парирует Бора и не отпускает шиёнову футболку. Она, будто извиняясь, проводит слегка-слегка своими губами по губам Шиён, цепляет колечко пирсинга – оно так приятно ощущается возбуждёнными нервными окончаниями. – Тебе всё-таки нравится делать мне больно? – взамен Шиён ползёт горячими ладонями по не менее горячему бориному телу вверх, она большим пальцем обводит позвонки, острые лопатки и ловит дрожь Боры, ею услаждается. – Ты же, вроде как, к боли привыкаешь? – она чуть ослабляет хватку. – Тем более, заслужила. Зачем надо было придумывать эту фигню с татуировкой? Шиён отодвигается, чтоб снять бомбер, раздумывая над ответом. Бора с раздеванием помогает: судорожно накрывает шиёновы ладони своими, стаскивает с её плеч ткань, на левой руке стягивает осторожно, чтоб не задеть луны. Но отбрасывает бомбер совсем без аккуратности. Одежда глухо плюхается на пол. А Шиён на Бору смотрит с осуждением и улыбкой. – Я не придумывала, – она опускает руки на борины бёдра, слыша в свои губы недовольный выдох, подхватывает девушку за ноги и заставляет сесть на стол. Сразу же вклинивается между. Тянется к тонким бориным губам, красным-красным и ставшим очень нужными за пару минут поцелуев. – И пришла я не за… – прерывается, чтоб поцеловать в шею. Бора покорно откидывает голову назад, подставляется, безотчётно обхватывает шиёнову талию ногами, делаясь с ней ещё ближе. Целовать Шиён, касаться её оголённых плеч такой же оголённой кожей рук, прижиматься к ней горячо и вплотную, чувствовать на своём теле длинные мягкие пальцы – это всё совсем иначе на трезвую голову. Бора будто изучает заново, познаёт – заново. И пропадает в том, какие красивые у Шиён глаза. Какие вкусные поцелуи. Какое приятное под ладонями тело, пахнущее до одурения прекрасно – чертово поле цветов распускается прямо тут, в тату-салоне, под ярким светом ламп. Боре хочется Шиён много больше. Шиён не хватает даже тогда, когда она шепчет щекотно на ухо: «Пришла не за сексом», там же оставляя мокрый поцелуй. – Да ну? Правда пришла за тату? – проворные борины ладони забираются под широкую футболку, по памяти находя подушечками пальцев жёлтые нарциссы, набитые на животе. Шиён довольно урчит, тычется горчим носом Боре в шею, целует ключицы, целует голые худые плечи, кусая родинки и на спине шлёпает застежкой лифчика. Бора резко втягивает носом воздух, рвутся хриплые стоны. Но она, из-за упёртости, намерено молчит, но довольно красноречиво сжимает Шиён ногами. – Я пришла к тебе, – тихо, но чётко отзывается Шиён. Оглаживает Бору по бёдрам, дразнящими движениями опускает на внутреннюю сторону, но тут же убирает руки. Боре от недостаточного давления невыносимо. Ко всему душно. Ко всему Шиён – ведёт себя совсем ново, к такому поведению Бора не успела приспособиться. Внизу живота растёт возбуждение. От него дрожат пальцы. От неё адски печёт губы, словно Бора целует демона, облачённого в огонь. – Нечаянно, значит, – попытка усмехнуться у Боры была проваленной. Она приподнимает шиёнову голову к себе за подбородок. Пальцами обводит контуры опухших губ и смотрит на них так, словно ничего кроме не хочется. Шиён от её взглядов только хуже. Пытается податься вперёд – но Бора отодвигается, качает головой и в каком-то самозабвенном припадке большим пальцем чертит по пирсингу, по малиновому цвету. Шиён под касаниями приоткрывает губы. Тяжело дышит. – Точно такое же нечаянное, которым ты отправила мне те фотографии? – продолжает говорить Бора и выпадает за вселенную, когда наблюдает за Шиён, что ластится под руку, прикрыв глаза, и вся – близкая, дозволившая прикасаться. – Я правда нечаянно, – она смешно морщит нос, приоткрывает один глаз, растрепавшиеся волосы спадают на лицо. Бора их убирает за ухо. Что-то болезненно защемило в груди. – Серьёзно? – Да, – она кивает и вновь подаётся вперёд – на этот раз успешно; губами касается других губ. – Правда нечаянно. – Пиздец, – Бора хохочет в подступающей истерике. – Блять, Шиён. – Ты повторяешься, – сказанное звучит приглушённо, потому что сказано в губы, сказано во время поцелуя. Шиён лезет языком в чужой рот, делает всё невыносимо развязанным и более влажным, чем было. Она медленно тянет с плеч Боры лямки майки, намекает, что пора раздеваться. С бархатным смехом Шиён вновь целует – глубоко и несдержанно, с такой искренностью, что по чувствам они обе будто под текилой или абсентом. Бора вслепую трогает чужое лицо пальцами, гладит пирсинг в брови, родинку под, острую линию челюсти, жгучими касаниями спускаясь к открытой шее. Шиён каждый раз, когда Бора касается чувствительной кожи – хочет, задержав дыхание, в этих ощущениях раствориться. Но вместо она суетливо подцепляет тугую пуговицу на джинсах, тянет молнию вниз, а Бора, как-то непонятно, зажимается и поддаётся навстречу, будто хочет, но не настолько уверена, что правильно. Шиён, оставив попытку стянуть с Боры джинсы, начинает дразниться снова – водит едва ощутимо по бёдрам, наблюдает за собственными руками и, подняв голову, говорит: – Забавный следующий раз получился, не находишь? Боре до нестерпимого хочется её стукнуть, за всё самодовольство, пестрящее в зрачках. – Ага, – тихо бросает Бора, одним движением стаскивая с себя майку. Оставляет Шиён захлёбываться от неожиданности в душном воздухе. Вот теперь в шиёновых зрачках никакого самодовольства, там восторг и желание. Пару раз моргнув, Шиён жмётся губами к ключицам, спускается ниже, чуть прикусывая кожу, а Бора откидывается на стенку позади, больно ударяясь головой и пропустив мгновение, когда инициатива перешла к Шиён. Вроде – именно Бора хотела до синяков кусать шиёнову кожу, держать её руки в своих, целовать каждый участок тела. Но сидящей ночью на столе в тату-салоне оказалась именно Бора. Не то чтобы она была против. Фишка в том, что им, в любую сторону, слишком нужно выплеснуть скопившееся напряжение. Бора хватает шиёново лицо в ладони, поднимает выше, к себе, впивается поцелуем и смещает руки на затылок – когда Шиён едва проводит пальцами по рёбрам, рисует дорожки под лифчиком. И Шиён, в поцелуях ловя судорожные борины выдохи, на грани со стонами, своим привычным довольным тоном хрипит: – Аххх, у тебя, младшая сестрёнка, пиздец какое красивое тело. С этих слов Бора громко шикает, пинает Шиён коленкой в живот, извивается, бормочет много матов, на которые ответ – шиёнов приятный уху смех. Шиён хватает Бору за запястья, вынуждая успокоиться. Смотрит упрямо глаза в глаза. Закидывает её руки себе на плечи, рывком приближается ужасно близко к лицу и одним взглядом упрашивает о большем. – Тебе не надоело быть такой скотиной? – вырывается от Боры необдуманно. – И это – говоришь мне ты, – она фыркает прямо в борино лицо и целует. Торопливо справляется с застёжкой джинс, тянет пояс, чтоб снять, на этот раз Бора с радостью помогает, приподнимается, чтоб Шиён, по-подростковому вспыльчиво, откинула её одежду неоправданно далеко. Как только кожа ног оголилась – Шиён тут же уложила на бёдра ладони, сжала. Обожгло. Бора отзывается чувствительно; ёрзает на месте, кусает то свои, то шиёновы губы и дышит тяжело, прерывисто, кратко и редко. Сводит с ума. Шиён сыплет краткими громкими поцелуями подбородок, скулы и давит большим пальцем у нежной кожи внутренней стороны бедра, желая услышать от Боры больше. Но Бора, намерено, закрывает глаза и лезет щекой к щеке шиёновой, касается губами мочки уха, чтоб шептать, до мурашек пронизывающее: – Если не будешь двигаться, я буду молчать. Месть, да? Будто не она с первого знакомства смотрела на Шиён так, словно хочет взять прямо сейчас и без промедлений. – Ладно, – безразличие у Шиён фальшивое, – можешь молчать. И Боре на секунду показалось, что Шиён отойдёт, подберёт свой бомбер, кинет на прощание деньги за татуировку и одно-два бессмысленных слова, скроется в ночной темноте, оставляя – вновь – одну. Но Бора просто снова не так её понимает. Их недосказанность во всем мешает постоянно, что боязно открыть зажмуренные глаза. Вместо ожидаемого холода, от отсутствия нужной девушки, Бора чувствуется парадоксально больше солнца; жгучего, очень нестерпимого. Оно напирает, оставляет ожоги, будто прямо сейчас – на борином теле бьются вечные касания чужих губ в сладком малиновом тинте. Горячее чувствуется у низа живота, ниже, ниже, цепляя кромку нижнего белья, чтоб проникнуть глубже. Бора ловит ртом воздух, но натыкается на мягкие губы. Шиён целует, касается так по-правильному хорошо, что Бора хватается за шиёнову чёрную футболку, мнёт в ладонях, чтоб удержаться на планете, и дышит горячо-горячо; но не горячее того, что внутри. У Боры проявляется от Шиён зависимость чересчур скоро. И Шиён снова мажет губами по лицу, будто понимая, что Боре сейчас не до поцелуев. Она зарывается носом в пахнущие мятно-лесным шампунем волосы, уже выпавшие из неаккуратной причёски, и слушает близко-близко, как сдавленно и красиво стонет Бора. Ей это кажется чем-то невероятным, что хочется записать. Но всё, что Шиён удаётся запомнить, это вкус кожи на косточках ключиц и ощущение влажности на пальцах. Секс получается сумбурным и ярким, никаких долгих прелюдий, они только бестолку болтали и говорили нечто похожее на флирт, а с шиёновых плеч вовсе был снят один бомбер. Бора всё равно чувствует себя так, словно пережила месяцы и годы каждодневно изводившего возбуждения и наконец избавилась от него, выдохнула с облегчением – вдыхая шиёновы духи с её же вспотевшей кожи. Она опирается на Шиён, вымотавшись, и не знает, отталкивать ли девушку, либо нежно поцеловать. Но принимает решение, когда Шиён, кусая за ухом, отправляет куда-то в растрёпанные и влажные волосы: – Как думаешь, сойдёт за оплату тату? Бора пинает её ногами, так внезапно и неожиданно для обеих, что Шиён едва не падает, испугавшись. Она отходит, смотрит на румяную и полуголую Бору как-то по-другому, даже заворожённо. А Бора, тем временем, прикрывается, и раздражённо говорит: – Вот обязательно было портить момент? Шиён бурчит что-то похожее к: «Я просто хотела пошутить» и не рискует подойти ближе. Вытерев пальцы об штаны, она издалека смотрит, как Бора, ловко спрыгивая со стола, на подкашивающихся ногах находит свои джинсы и майку, поспешно натягивая. Запоздало Бора осознаёт, что Шиён, видимо, сама даже не планировала раздеваться, и чувствует, что её гордость была уязвлена лишь сильнее.        \        На небе давно появляются первые звёзды, когда они выходят из тату-салона. Бора мнётся от Шиён на расстоянии, по-быстрому закрывает дверь, говоря себе, что произошедшее обдумает дома, а не сейчас, когда Шиён всё ещё рядом и до сих пор чувствуется на коже. Шиён нашаривает в кармане пачку сигарет, небрежно закуривает. До Боры доносится приторный запах. Низ живота предательски сводит. Сладкий вкус – остался на языке, губах, пальцах, шее, плечах, бёдрах и Боре понадобится слишком много времени, чтобы от него избавиться. Несколько минут в тягостной тишине они смотрят на звёзды, Бора дрожит от резкой перемены температуры и Шиён скашивает на неё взгляд: – Ты всегда ходишь исключительно в лёгкой одежде? – Лето же, – она жмёт плечами, – таскать что-то кроме запарно. Вдумчиво угукнув, Шиён закусывает сигарету, освободив руки, и тянется, чтоб снять бомбер. Бора её опережает: – Не надо отдавать мне свою куртку, – и говорит так, словно Шиён её только что оскорбила. – Почему это? – Шиён нелепо застывает в смешной позе, наполовину сняв бомбер. – Эм… – она теряется; наверное, из-за того, что всё ещё не пришла в себя. – Потому что? – Ты предлагаешь или утверждаешь? На шиёновом лице привычно играет усмешка, и Бора, как ни старайся, злиться по-прежнему не может. – Просто не… – пока она думала ответ, Шиён успевает спустить с плеч одежду, зайти за борину спину и без слов накинуть на девушку бомбер, – надо. Блять. – Не выёбывайся так много, ладно, – чеканит Шиён, стряхивая пепел указательным пальцем. Рыжие искры падают на асфальт. В воздухе пахнет так, словно недавно прошёл ливень. Я выёбываюсь? Помнится, то же самое говорила про тебя Минджи. – Не поучай меня, Шиён. Бора, вроде как, смирилась с насмешливым шиёновым тоном, учась потихоньку не видеть в нём всемирное зло. Но выводит из себя, когда сначала Бора ей проигрывает, поддаётся на секс, а потом – она такая благородная отдаёт одежду. И так раздражало, когда такое постоянно делала Хандон. Под недовольный, но ничуть не удивлённый шиёнов взгляд, Бора снимает бомбер и кидает хозяйке. Шиён тяжело выдыхает. Улыбается. Какая ты сложная. И осматривается по сторонам, думая, как добраться до дома. Прежде заговаривает, очень неуверенно: – Бора… Ты… Ты придёшь на наш концерт? Она же вроде пришла сегодня потому что пообещала все проблемы разрулить. Ни черта не получилось. Проблем стало только больше. Бора, обернувшись на неё: – И как я не догадалась! Тебе Минджи прислала по итогу, да? Ну, конечно… Как иначе ты бы узнала адрес. Шиён слышит в её голосе угрозу и очень не хочет ругаться. Ей становится так странно, что десятью минутами ранее Бора обнимала за шею, была такой довольной, когда целовала и была целованной, а теперь – враждебно смотрит, боится приблизиться хоть на шаг. Бомбер отдала даже. Потому что неприятно чувствовать Шиён? Потому что он пропах ею? – Минджи переживает, – кратко отвечает она. – Но пришла я не только поэтому. А потому… – Да-да, потому что ты хотела. Я помню, – Бора прикрывает глаза и трёт уставшие веки. У неё тело никак не угомонится после Шиён. Это мешает адекватно воспринимать реальность. – Мне… Мне и впрямь нужно перед ней извиниться. Шиён согласно кивает, делает затяжку приторных сигарет и выбрасывает окурок, придавливая огонёк тяжёлым каблуком ботинка. Поворачивается к Боре лицом. – Мир? – она тянет длинную, сухую и мягкую ладонь вперёд, а Бору бесит, как быстро захотелось схватит шиёнову руку, чтобы ощутить в своей. – Между нами, вроде как, войны не было, – нехотя отвечает Бора. – Только если холодная, – она упрашивающе наклоняет голову, делаясь как раньше милой, что не получается сказать «нет». – Ну так? Вздохнув, Бора протягивает свою руку, но не так, как нужно было, касается шиёновой. Она неосознанно переплетает их пальцы, поздно поняв, из-за чего на щеках Шиён вновь выступил румянец. – Мир. Бора сжимает её ладонь и неосознанно притягивает к себе, вынудив Шиён сделать неуклюжий шаг вперёд, от неожиданности чуть не упав. Шиён широко и смешливо улыбается, сводя с ума стучащее в груди сердце. Прокашлившись, Бора предлагает: – Тебя довезти до дома? И смущается очень очаровательно. Шиён наклоняется, чмокает Бору в уголок губ и: – На чём ты меня довезёшь? И Бора смущается сильнее. Ей непросто стоять на асфальте, под пристальным взглядом Шиён, в котором хорошо читаются все мысли, и словно она хочет поговорить о произошедшем, к чему всё было, словно хочет обсудить ещё что-то, но молчит о важном, но говорит о чём-то несуразном и отчего-то всё равно важном. У Боры горит лицо от чужих малиновых губ, и тело, по шее, по ключицам, по животу и бедрам – в малиновом, как варенье липком, не сходит, раздражает; и вместо ожидаемой лёгкости после желанных касаний Боре хуже, мучительней, и на Шиён смотреть – во много раз труднее. И голос её немножко хриплый после стонов, уставший и тихий, которым и нужно разговаривать ночью под звёздами: – У меня с сегодня есть мотоцикл. – Вау, правда? – их руки всё ещё касаются друг друга, будто бы так оно быть и должно и шиёновы слова звучат непосредственно. – Ты же не пытаешься изощрённо заманить меня в переулок? Бора закатывает глаза, а Шиён негромко посмеивается. – Хорошо, я вееерю тебе. Но давай на сегодня закончим, – иначе, скорее всего, мы обе не выдержим. Честно, Бора надеялась, что Шиён откажется. Не представить, как вытерпит ночную поездку с ней, обнимающей со спины, чтоб не упасть, пока она будет цепляться судорожно за одежду, специально-ненароком забираясь под ткань, доставая до оголённой кожи живота. – Ты же заглянешь завтра на репетицию? – прежде, чем уйти, просит Шиён. – Загляну. – Точно? – Мне тебе что, клятву на мизинчиках дать? – Смешная ты, – ласково измывается Шиён. – Ты уходить собиралась. Самое время. Шиён выставляет вперёд руки, тем самым отбирая ладонь от бориной, и показывает, мол, хорошо, ты победила, но победившей Бора себя не чувствует. Скорее проигравшей в том, что словила на невыносимую блондинку краш. С этим мыслями Бора впопыхах срывается с места, в последний момент хватает уходившую Шиён за ворот и притягивает к себе, чтоб несмело поцеловать. Жмётся губами в губы, отчаянно и совсем невинно, словно обе ранее не терзали беспечно тела друг друга. Шиён от неожиданности рвано выдыхает и глядит на зажмуренные с силой борины веки. И только желает обнять девушку за талию, приблизить к себе, как поцелуй обрывается. Бора надолго не задерживается. Потому что ей и так – чересчур. Она отпускает удивлённую поступком Шиён. Облизывает свои саднящие губы. – Теперь я могу идти? – охриплым низким голосом первой говорит Шиён, смущённо и широко улыбаясь. – Да. Теперь можешь.