p(u)ink, madness, sweet sugar

Сон получается скомканным и вовсе не сном. Бора бессчётно ночью просыпается, вскакивает на кровати из-за лезущих в голову воспоминаний, вызванных и подаренными чужим приторно сладким хаосом. Возвращаясь домой, Бора думала, что получается избавится от всего душем, сном, хоть на немного, хоть на чуть чтобы забыть её. Не избавилась. Не избавилась от липких ощущений везде, касаний, отпечатков, набитых горячими, как пекло губами, прожигающих тонкую кожу даже по утру. За стеной, пока Бора мучается беспокойным недо-сном, мирно спит Минджи – с ней они, за час до того, как разойтись по комнатам, неуклюже, по-сестрински обнимались за плечи, и Бора ей в шею просила тихие прощения, оставив обещанием поговорить подольше на завтра. Ошибочно считая, что к утру получится привести мысли и себя в порядок. К рассвету руки до сих пор пахнут чужими сладкими духами. Ощущения душат у шеи, заседают мерзким в солнечном сплетении, жгут стыдом, и Боре не ясно, чем вызвано. Шиён вчера была нежной, осторожной, обходилась с ней, как с хищным львом, смотрела без насмешки, чего-то неприятного, была совсем другой. И Боре непонятно. С собой непонятно. С Шиён непонятно. Её хочется ненавидеть, но ненавидеть не получается. И Боре страшно предположить, что она влюбилась намного сильнее, чем рассчитывала. Назавтра Бора, открыв глаза, долго всматривается в белый потолок, прокручивает случившееся и от стыда не сбегает; но она, вроде как, не жалеет; но она, вроде как, не уверена, что если возвратится в прошлое с возможностью исправить ошибки, и впрямь их исправит. Бора нашаривает телефон под подушкой. Неосознанно, безотчётно тянется ладонями. Открывает галерею, листает скриншоты названий песен и эскизы для татуировок, чтобы найти это. Что-то вынудило фотографию оставить. Будто зная – что Бора, пройдя через бесчисленное количество ступеней отчаяния, ранним утром буднего дня захочет увидеть выкрашенные красным губы, которые целовала в беспамятстве на протяжении десятка минут. И залитую солнечным светом блестящую золотом шею – то, что поцеловать забыла, забывшись в ощущениях шиёновых поцелуев. Накатывает разом. То, как касались длинные пальцы, как проводили по лицу боясь причинить боль, но как сжимали за предплечья, боясь отпугнуть; какими желанными были поцелуи, с каким довольным смехом Шиён прижималась до одурения близко, дышала на кожу, водила губами, сводила с ума. Бора чувствует на себе всё. Телефон, как бывало ранее, с оглушительным треском валится экраном вниз, но уже на пол, а Бора, резко уткнувшись лицом в подушку, надрывно стонет, кусает губы до кровоточащих ранок и ищет в жизни отправную точку, когда она заслужила эту демонессу по свою душу. В сердце неумолимо жжётся. Как и на бёдрах, на шее, на плечах, сильно, ужасающе сильно у уголка губ. Бора не может избавиться от желания застывшего внутри, то ли в разгорячённой крови, то ли выжженное по рёбрам, словно присутствие Шиён наносит татуировки потихоньку на всю кожу, мягко, но очень мучительно. Хочется очень. Поцеловать её. Даже страшно, насколько.        \        В гостиной приглушённо работает телевизор, закадровый голос рассказывает что-то про дикую природу, на экране кадр за кадром появляются жирафы, мирно живущие под объективом камер, а из открытого окна доносятся громкие голоса и гул машин, что ничуть не отвлекают Минджи, внимательно смотрящую документалку. Скрестив ноги на диване, она лениво зачерпывает хлопья из керамической чашки. Минджи проснулась несколькими минутами ранее, и её вид больше напоминал сонную коалу, с собранными наспех наверх тёмными волосами. Такой её находит Бора, наконец заставив себя встать с кровати. – Доброе утро, – глухо говорит она, прокашливается и идёт на кухню, чтобы смочить пересохшее горло. Пушистые пурпурные тапочки шлёпают по ламинату. – Доброе, – бормочет в ответ Минджи. Глотает хлопья. Ждёт, пока в документалке начнётся что-то не особо интересное, и поворачивается назад, закинув руку на грядушку дивана. – У нас сегодня последняя репетиция перед… – Минджи, – взмолилась Бора, роняя голову на открытую дверцу холодильника, – я только встала. Подожди со своими репетициями хотя бы десять минут. – Ну, мне уходить через пятнадцать. – А ты смотришь свою скучную документалку про жирафов сидя в пижаме и даже не собираешься? – Успею, – она безразлично машет ладонью, оборачиваясь. – И она не скучная. – Да ну? – усмехается Бора, выуживая с одной из полок холодный апельсиновый сок, тут же принимаясь пить. – Ага, – Минджи закидывает ещё одну ложку хлопьев, жуёт и продолжает: – Ты знала, что жирафы общаются с сородичами с помощью разных звуков? Рычание, например. – Очень интересно, – фырчит Бора. – Мне показалось забавным. Общаются, прямо как вы с Шиён. Бора давится апельсиновым соком. Громко и смачно. Кислый сок оказывается на покусанных губах, Бора громко шипит, пока Минджи, не сразу поняв случившееся, старается скрыть смех переживаниями. Теперь у Боры вся футболка заляпана оранжевыми пятнами. А всё тело заляпано мягкими губами малинового цвета. Хорошее начало прекрасного дня. Она вытирает рот тыльной стороной ладони и уничтожающе зыркает в сторону сестры. У Минджи дрожит подбородок в смехе. – Смотри на своих скучных жирафов молча, пожалуйста. – Извини, – искренне отзывается девушка, – не думала, что тебя это так заденет. Меня не задело, – в мыслях произносит Бора, но молчит, наблюдая, как Минджи возвращается к телевизору. Бора забрасывает наполовину разлитый на себя сок обратно в холодильник. Несколько секунд пялится на ящички, чистые-чистые, их Бора не так давно заставила сиять. Безуспешно пытается привести себя в норму. Она что, теперь от любого о Шиён упоминания будет вздрагивать? Если раньше Бора вздрагивала только внутри, то теперь удержать эмоции труднее. Их слишком много. Они едва не разрывают нутро. – Я пойду схожу в душ, – предупреждает Бора, прежде чем уйти. Направляется в сторону своей комнаты, чтоб захватить одежду. – Окей. Я подожду тебя, – Минджи уже не отрывается от происходящего на экране. И удивительно аккуратно ест хлопья, не смотря в тарелку. – Зачем? Тебе же в уник скоро? – Ну… – она тушуется; начинает волноваться. Бора это замечает. Закатывает глаза. Минджи, по идее, не должна знать, что Шиён приходила вчера. А Бора знать не должна, что именно Минджи послала Шиён в тату-салон. Но без разницы – Минджи очень нужно расспросить Бору обо всём, это видно по тому, как она активна с утра; чаще всего Минджи утром никогда не заговорит с тобой первая, потому что хочет, чтобы все отстали. И она не вынесет, если придётся ждать вечера, чтобы обо всём узнать. Бора это понимает и слишком любит сестру, чтобы её обломать, пусть ей не нравится идея, что придётся придумывать что-то другое вместо правды – правду рассказывать рано. Её либо не выдержит Минджи, либо не выдержит Бора. Она, немного подумав, говорит: – Ладно. Пофиг. Если хочешь, жди. От Минджи раздаётся тихий облегчённый выдох.        \        Из душа Бора выходит более вымотанной, чем была, и кажется ей ещё шаг в бездну, она свалится на тёплый пол, навсегда отказываясь вставать. Проводить собственными руками по собственному телу после чужих рук и чужого тела на своём – сложно; кожа зудит, требует касаний, но свои ладони, внезапно ставшими ватными и неправильными, доставляют лишь больше дискомфорта. Может быть, если дать телу разрядку, оно бы успокоилось, но Бора не слишком в это верит, и не хочет тратить силы – которых и без этого мало – попусту. Она, разбитой и угрюмой, шлёпает уже мокрыми босыми ногами по ламинату, капли воды стекают по шее, а сама она словно стекает куда-то низко-низко, падает, падает. Губы продолжает жечь. Минджи продолжает смотреть бесконечную документалку про жирафов; и Бора заслушивается про индивидуальные пятна, прямо отпечатки пальцев у людей, такие же неповторимые, пока достаёт из холодильника молоко, а из навесных шкафчиков хлопья. Хотелось бы чего-нибудь сытнее, вреднее, но Бора слишком обессилена на готовку. Она сыплет кукурузные хлопья с мармеладом в похожую минджиновой керамическую чашку; они у них с детства; у Минджи розовая, у Боры фиолетовая. Следом молоко. За спиной ощущается пристальный взгляд. Минджи ждёт, когда Бора присядет рядом, когда ей некуда будет деться от вопросов. Но Бора медлит, потому что спешить ей некуда. На работу не надо. Других увлечений у неё нет. И, скорее всего, в этом вся проблема – от скуки у Боры мозги набекрень, мысли только о Шиён, и выбить их нечем. Она плюхается на диван, едва не расплескав молоко, и Минджи, из вежливости и своей нетерпеливости, делает звук на телевизоре тише и поворачивается на пару сантиметров к Боре. Бора молчит, ест завтрак, чувствуя себя снова в детстве; около Минджи у неё вечные непреднамеренные флешбэки. Иногда раздражает. Но в воспоминаниях часто много хорошего, пока Бора не начинает углубляться в прошлое, вспоминая и плохое. Глубоко вздохнув, она ворчит: – Дырку во мне просверлишь. – Я знаю, что вчера ты виделась с Шиён, – не выдерживает Минджи. Говорит небрежно, очень умело скрывает нервозность. Но Боре не нужно видеть сестру, чтобы знать, какие темы её тревожат. И было достаточно времени понять, как сильно Минджи волнуется о вражде Боры с Шиён. – И что? – Бора отвечает также небрежно. В гостиной стоит сладкий запах молока и хлопьев, летнего воздуха, медового геля для душа; недосказанности. Минджи, задумавшись, кусает нижнюю губу и очаровательно хмурится. – Как всё прошло? – Нормально, – она неопределённо ведёт плечами. Подбирает под себя ноги в шортах. И тоже поворачивается лицом к собеседнице. На ответ Минджи цокает языком. – Можно более понятно? – А если я отвечу, что нельзя? – Борааа. Минджи тянется вперёд, ловит ладонью чужое плечо, и Бора не сразу понимает, что девушка вообще хочет. Но потом Минджи убирает тарелку на низкий стеклянный столик. И валится на борины ноги. Бора едва успевает поднять свою тарелку вверх. Скомкано ругается. Довольная Минджи укладывается на бёдрах, встречается с взглядом сестры. Выглядит очень осуждающей. – Ты как ребёнок, честное слово, – сетует Бора, но девушку не прогоняет. – Так что? – Минджи беззаботно продолжает. – Вы со всем разобрались? Бора воровато уводит взгляд. – Да… Разобрались. Это даже не ложь, если подумать. Бора узнала, что Шиён не преднамеренно сводила её с ума. Наверное. Но фотографию отправила точно случайно. Ещё они объявили мир. И обменялись рукопожатиями. Чтобы потом Бора их пальцы переплела. – Мы поговорили обо всём, – Бора судорожно находит слова, чтоб не ляпнуть мысли, крутящиеся в голове. – Признали, что обе были не правы. Можно сказать, помирились. – Правда? – минджин тон нечто среднее между ликованием и недоверием. Она тянется ладонью к Боре, тянет за ворот футболки, чтоб опустила взгляд. И Бора неволей слушается. Не-врать-но-врать глаза в глаза трудней. Но Бора же не может сказать, что, хэй, сестрёнка, я переспала с твоей лучшей подругой, точнее она меня трахнула на одном из столов, где мы храним папки с эскизами татуировок, и да, я всё ещё питаю к ней неприязнь, и да, я всё ещё безумно сильно хочу её вновь поцеловать. Минджи и без этой истории переживает, ходит взвинченная, ищет любые поводы, чтобы наладить между ними отношения. Бора теряется в догадках, что Минджи сделает и что почувствует, узнав обо всём. И ладно узнает; но пока Бора толком не способна объяснить. Почему, зачем, что дальше. Рано признаваться всему пусть дорогому, но другому человеку, если ещё не призналась себе. Либо всё просто оправдания, а Бора струсила. Поэтому Бора очень тупит, смотря в минджины блестящие глаза, не зная, что сказать. – Правда, – наконец шепчет она. – Шиён уговорила прийти на ваш концерт. Но это я… и вчера сказала. Но не сказала, что… Что я пообещала ей прийти. Блин, Минджи, ты выглядишь слишком довольной, аж противно. – Извини, – Минджи тихонько смеётся. – Я правда рада. Рада, что вы смогли начать общаться. И, спохватившись, добавляет: – Общаться нормально. Без этого странного напряжения, – не то, чтобы Минджи не понимала, из-за чего оно. – Вечных распрей. И то, как ты смотришь на Шиён… – Смотрю как? – Бора перебивает её на полуслове. Поздно понимая, что выдаст себя чересчур резкой реакцией. У Минджи в зрачках на миг проявляется что-то настораживающее, лукавое, в точности как у Шиён, но быстро исчезает. Она, с улыбкой: – Помнится, ты говорила, что она горячее, чем всё лето в принципе. – Почему ты всё ещё об этом помнишь! И напоминаешь мне об этом! Надеюсь, хоть Шиён не рассказала? На последнюю реплику Минджи молчит, вынуждая Бору жалобно хныкнуть, но зато спрашивает: – Отказываешься от своих слов? Нет, ну на такую наглую ложь Бора не способна. – Не отказываюсь. Минджи улыбается шире. Бора дёргает коленкой, из-за чего Минджи подскакивает, несильно ударяется головой и, надув губы, распрямляется. Бора не решается спросить, мешает ли группе, мешает ли, в первую очередь, Минджи – это странное напряжение. Потому что уверенность стопроцентная, это, что бы оно ни было, никуда не исчезнет. Только лишь накалится. Взяв чашку с недоеденными хлопьями, Минджи, выпив остатки молока, уверенная, что ей ответят положительно: – Значит, ты придёшь на последнюю перед концертом репетицию. – Что? – у Боры внутри какой-то приступ подступающей истерии. – Раз теперь всё хорошо. И мне бы пригодилась твоя поддержка сегодня, завтра тоже. – Ну, ты так говоришь… – Причин же, почему ты не можешь прийти, нет? – минджин голос подозрительный; словно она не Бору уговаривает, а хочет выпытать признание. Но Бора слишком в панике, чтобы соображать. – Ты права… Я спокойно смогу прийти сегодня, – она натянуто улыбается, занимает рот хлопьями. Никаких причин. Кроме, пожалуй, того. Что Бора не может так скоро делать вид рядом с Шиён, что всё и впрямь хорошо, как она говорит. Для Минджи они теперь чуть больше, чем знакомые, поэтому какое напряжение; откуда там взяться напряжению, бориному взгляду, который понятен каждому вокруг, желание быть от девушки подальше, граничащее с желанием быть как можно ближе, целовать её шею, ключицы, идеальный подбородок и родинку на нём. Многовато для утра. Многовато взваливают на следующий день от случившегося.        \        В гараже шум обрывается за секунду: остаточным звуком затихают барабаны, Шиён гулко выдыхает душный летний воздух, облизывая влажные губы и вместе с этим поднимая подол футболки, обмахивая вспотевшее тело. Они начали репетировать очень поздно. Минджи задержали на учёбе, Юбин задержали в студии у друга, прося помочь чуть больше, чем она уже, а наедине с Юхён смогли лишь распеться, исполнить несколько каверов и с десяток раз выйти покурить. Юхён, между прочим, когда к ним пришла, не курила. Но в деталях меняется: носит рваные джинсы, вешает на запястья никак не идущие ей кожаные браслеты, одевается ужасно облегающе, что у Минджи каждый раз захватывает дыхание. Юхён та самая типичная девочка из обеспеченной семьи, в один момент решившая пойти по собственному пути, не придуманному родителями. Правда, бунт у неё получается какой-то слабый, как обычный подростковый максимализм, который скоро утихнет, превратится в расплывчатое прошлое. За подобный образ Юхён никто не гоняет, одна Минджи безмолвно просит разобраться с родителями, со своим будущем, но не упорно; так, изредка напоминает; ведь Юхён самой важно, она сама страдает без цели в жизни. Она эту цель ищет вместе с группой. Определиться с целью невозможно, когда ты ничего толком про жизнь-то эту не знаешь. И Юхён потихоньку отпускает это судорожное копание в истину – она смотрит на свободную во всём Шиён, что никогда не задумывается о будущем, а лишь следует велению чувств; на Минджи, которая умело совмещает что-то, продиктованное будущим, и нечто, нужное для души. С Юбин сложнее. Юбин с младшей школы знала, кем является, что хочет творить музыку. Но шла к этому, как полагается, по-своему: старшие классы не закончила, дальше учиться не пошла, обзавелась хорошими друзьями и счастлива там, где она есть. В общем-то, каждая из них нашла дом в стенах заваленного барахлом и инструментами гаража. И в гараже на одну долю секунды наступает тишина, пока девушки переводят дыхание. Юбин опускает гитару, снимает бейсболку с головы, обмахивается, говорит: – Поскорей бы осень. Шиён согласно мычит, залпом выпивая бутылку тёплой воды. Осенью лучше, постоянный ветер, свежесть от дождя, вдохновения для написания песен уйма. Самое прельщающее: нет палящего солнца, что несказанно противное, душное и пыльное, дышать нечем, в груди постоянный комок; в больших городах переносить лето труднее. Может, потому Минджи грезит о поездке на Чеджу который день. У моря иначе, у моря возможно глубоко дышать. Во время перерыва Юбин крадёт из гостиной вентилятор, пока семьи нет дома, и тащит в гараж. Подключает с другой стороны и несколько минут стоит под лопастями, блаженно прикрыв глаза. Вроде же время движется к августу, а жара не спадает. Юбин каждый день тщательно изучает прогнозы погоды и также каждый день пишет в общий чат идею тренировку перенести, но Шиён всё равно, еле живая, приходит, заставляет впустить и поёт в одиночестве, дожидаясь остальных. – На завтра обещали дождь, – говорит Юбин. Шиён, упав на диван, поднимает большой палец вверх: – Ура, может, я не помру от обезвоживания. Ей в руки прилетает банка холодной газировки, ударив по ключицам. Шиён, ойкнув, хмурится, а Юхён в извинении поднимает руки. Проходящая рядом Минджи смеётся, целует Юхён в щеку и направляется в сторону входной двери. Оставляет за собой покрасневшую девушку, и ещё одну – но уже закатившую глаза. Когда Минджи скрывается, Шиён, немного порассуждав и что-то для себя вспомнив, опирается локтями об обивку дивана, смотрит туда, где, по идее, должна стоять Минджи, и кричит, чтоб её услышали: – Эй, Джи, а Бора сегодня придёт? Удивлённая Минджи появляется в проходе с сигаретой в руках. – О, так вы и впрямь подружились. – Мы? – она ненароком усмехается, но быстро берёт себя в руки. Подружились. Как же. – Вообще, да. Подружились. Так что? Она придёт? – Хочешь ещё поиздеваться над Борой? – вмешивается в разговор Юхён, присев на спинку дивана. – Почему все думают, что я над ней издеваюсь, – Шиён громко цокает языком и хмурится. Она садится, чтоб посмотреть на Юхён, и сверлит её взглядом, словно та провинилась. – Разве не так? – Юхён научилась шиёновы взгляды игнорировать. – Не так. – Тогда зачем? – Минджи тушит сигарету об кирпич с криво нарисованным волком, заходит обратно в гараж, и Шиён от обернувшейся ситуации начинает нервничать. – Просто? Мне нельзя задать простой вопрос? – Могла бы сама ей написать. От витающей вокруг атмосферы, внезапно ставшей очень тяжёлой, напрягается и Юхён. Она наблюдает за молчаливой перепалкой взглядами Минджи с Шиён, тихонько сглатывает и делает глоток персиковой газировки. – Я-то ей, конечно, написать могу, – шиёнов голос звучит весёлым, но натянутым; она немножко растерялась. – Но через тебя всяко проще узнать. – Так напиши, – лицо у Минджи серьёзнее некуда. Никак не растолковать, что значит. – Напишу… – мямлит Шиён, прикладывая к губам банку с напитком. Нет, она правда написать может, но будет неловко и не к месту. Но кажется, если Шиён сейчас же не возьмёт телефон и не напишет, Минджи разорвёт её на лоскуты. Ситуацию спасает Юхён – она, испугавшись, вскакивает с дивана, подлетает к Минджи и за руку вытаскивает её на улицу. Шиён, ища разгадку минджинова поведения, поглядывает на безразличную Юбин, что лишь пожала плечами, тихо прохрипев: – Сами разберётесь. – Ещё бы понять, в чём, – вторит она, украдкой бросая взгляд на улицу.        \        – Что случилось? – Юхён, мягко взяв минджину руку в свою, заглядывает ей в глаза. – Из-за чего ты так взъелась? Они отходят за гараж, где обычно курят, спрятавшись ото всех глаз, и Юхён, необдуманно, прижимает Минджи к стенке. Но той, кажется, было всё равно. Минджи глядит сквозь Юхён, и не была злой, не была в ярости, скорее расстроенной. – Это сложно… – выдыхает Минджи. Она на любые вопросы отмазывалась этим «сложно», говорила, что сейчас не время объяснять, или меняла тему, не позволяла Юхён уцепиться за что-то тревожное. Минджи многое скрывает в себе. Юхён известно давно, задолго до заветного: «Я буду твоей девушкой», она терпелива, ждёт, когда их отношения окрепнут, появится безграничное доверие, чтоб Минджи смогла о любом говорить, зная, что её поймут и поддержат. Юхён ведёт другой рукой по минджиной щеке, трепетно-трепетно, цепляет пальцами её подбородок, чтобы повернуть головой к себе. Минджи лениво, нехотя, встречается с ней взглядами, и в зрачках у неё и впрямь – грусть, мешанина эмоций. Юхён от её боли больно самой. Оглаживая большим пальцем по бархатной коже лица, Юхён шепчет, ласково и осторожно: – Если тебе нужно выговориться, то мы никуда не спешим. Расскажешь? У Минджи расслабляются плечи. Она внимательно всматривается в юхёновы глаза. Юхён задерживает дыхание. Выдыхает – когда Минджи неуверенно кивает. В сердце ударяет сильно-сильно, всякий раз когда всегда задорная и энергичная Минджи становится уязвимой и беззащитной. – Они ведут себя так, словно я глупая, ничего не вижу и не понимаю, – заговаривает она негромко. – Шиён с Борой? – мягко уточняет Юхён. – Да. Обе врут, я же вижу, что врут. Но не вижу, зачем. Я и не… требую от них всего того, о чём они врут. Поэтому вдвойне непонятно, зачем. – Ты про налаживание хороших между ними отношений? Минджи снова бормочет: «Да». Начав ластиться к юхёновой ладони, она продолжает: – Мне просто обидно, что обе не считают меня той, кому можно рассказать всю правду без утайки, какой бы странной эта правда не была. Юхён поспешно хватает чужое тоскливое лицо в обе ладони, сжимает так, что смешливо выглядят щёки, и вкрадчиво говорит, приближаясь опасно близко к пухлым губам: – Тебе требовать не нужно, чтобы они делали. Вся группа заметила, насколько тебя расстраивают плохие отношения между ними. Они врут только по одной причине – не хотят расстраивать тебя сильнее. У Юхён очень обжигающее дыхание. Задевает губы. Минджи начинает слабо соображать. Но кивает. Юхён, пересиливая себя, чтоб не поддаться вперёд, коснуться, выговаривает: – Есть же ещё причина, почему ты… То есть, ты бы точно не стала так переживать только потому, что они не говорят правду. – Я… – шёпот звучит надломано. – Я не знаю, простила ли меня Бора. Может, она не рассказывает, потому что до сих пор не простила? И из-за всяких «или» я накручиваю себя, делая хуже всем вам. – Не делаешь, – она в отрицании качает головой и, не сдержавшись, вжимается губами в минджину скулу, надолго и очень горячо. У Минджи вместо грусти на щеках выступает румянец. Минджи безбожно краснеет, повержено падает на Юхён, зарываясь носом в её ключицы, где невероятно пахнет лимонно-лунной пылью. Вместо разговор у них сплошной шёпот, им Юхён, моля и советуя: – Тебе бы поменьше за них волноваться. Шиён с Борой взрослые, решат недомолвки сами, а лезть в их дела – неправильно. – Ты права, – приглушённо отзывается Минджи, выжигая слова на юхёновой загорелой коже. По спине из-за этого ползут мурашки. От Минджи жарче, чем от знойного лета. – Не будешь сегодня про это думать? – Не буду. – Стало легче, как выговорилась? – робко добавляет Юхён, поглаживая Минджи по голове. – Да. Намного легче. Я и сама всё понимаю, но… Знаешь же, иногда эмоции сильнее разума. Минджи выпрямляется, упирается спиной об гаражную стену, и вновь – весь свет мира сосредоточен в её глазах, она сверкает, и Юхён от её света несказанно хорошо, не ослепляет, наоборот манит, как глупого мотылька. И в Юхён строчками, листами, поэмами и множеством томов струится песня, как Минджи красива, как сильны к ней чувства и что смотреть вот так – глаза в глаза, когда между ними считанные жалкие сантиметры, смотреть вот так – желается бесконечно. Потом Минджи улыбается. Без притворства, по-детски наивно, лучезарно, цветасто-жёлто, солнечно, и у Юхён щиплет в уголках глаз от передозировки любовью внутри. Минджи замечает всё-всё. Она тянет ладонь, несмело кончиками пальцев проводит по длинной шее, накручивает серебристые волосы и чеканит, добро и также солнечно: – Спасибо. Сказав, прижимает девушку к себе за голову, ловит её губы своими и целует тем же словом, благодарно и очень любовно, что у Юхён безудержно кружится голова, и улыбкой она заражается через поцелуй.        \        Когда Бора переступает порог она мнётся у входной двери, глядит по сторонам настороженно и с опаской, подмечает непривычную тишину, что разрезается лишь треском из едва работающего радио. Не с первого раза у инструментов, около синтезатора, на стуле за, Бора углядывает Юбин, сумевшую слиться с обстановкой – в гараже единственный источник света солнце, проникающее сквозь открытую дверь, и лампочки, которые ради экономии энергии выключили. Потому затихшую, молчаливую и погруженную в свой мир Юбин заметить было сложно. Бора выдыхает, не наткнувшись на Шиён. В руке шуршит очередной пакет с едой, на этот раз ужин, и сильно пахнет китайской едой на несколько сантиметров вокруг. Бора была уверена, что Минджи после учёбы точно не поела, а за девушку переживает; тем более они не слишком приветливо разошлись утром. Бора готовится задать вопрос, спросить у Юбин, где остальные. Бора готовится. Открывает рот и резко захлопывает, различая знакомую фигуру, появившуюся из ванной комнаты. Тишину нарушает несколько обескураженное: – О, младшая сестрёнка таки пожаловала. На плечах Шиён белое полотенце, у неё влажные зализанные назад волос, несколько мокрых прядей свисают со лба, а горячая кожа блестит золотом, и Бора на мгновение перестаёт дышать. Спустя секунду, встряхнув головой, приходит в себя – и кидает в сторону Шиён недовольный взгляд. Ответом – насмешливо вздёрнутая бровь. Шиён, вроде, удивлена, как и Бора растеряна, и не знает, как дальше поступить, что сказать, но несмотря на это, выглядит, свойственно своей натуре, ядовито, приторно сладко, лукаво. Юбин на них оборачивается, кивает по направлению к Боре: – Привет, я тебя не заметила. – Всё нормально, – Юбин она отвечает незамедлительно, отчего Шиён наиграно куксится, захлопывая за собой дверь. – Где Минджи? – Бора, также игнорируя Шиён, её упрямые взгляды, красноречивые и жгучие, проходит к импровизированной кухне, намеренно увеличивая расстояние от Шиён. От кухни одно название: перекошенный столик, старенький чайник, найденный на чердаке, маленький холодильник из прошлого десятилетия, весь в стёртых наклейках, и по мелочи нагроможденные стопочки снэков для перекусов – их в большинстве своём покупает Юбин, закидывая к этому несколько пачек растворимого кофе и чая в пакетиках. Бора на стол выкладывает коробочки с едой. Юбин сзади, хриплым и уставшим голосом: – Она вместе с Юхён вышла минут пару назад. По идее, должна скоро вернуться. – Я, кстати, – негромко бормочет Шиён, – тоже знаю, куда делась Минджи. Бора закатывает глаза. На шиёновы жалобы отвечает игнором. – Ты опять принесла нам еды? – Юбин откладывает тетрадку с песнями, выбирается из ловушки проводов, чтоб подойти к столу. – А-га. Подумала, просто так приходить не дело. И ещё, чтобы Шиён не начала думать, что Бора якобы пришла из-за неё и к ней. – Спасибо, – Юбин шустро умыкает одну из коробочек и довольно стонет, почуяв запах китайской еды. – Будем считать, это наш праздничный ужин перед концертом, – она заваливается на диван и с слишком превосходным безразличием относится к происходящему. В гараже виснет напряжение, вызванное тем, как Шиён даже не пытается скрыть своего разочарования поведением Боры. Снова очередная игра. С чего она решила быть открытой на эмоции? Именно сейчас? Тогда, когда делать требуется наоборот? Для чего Шиён вечно поступает непонятно как, творит всё – наперекосяк, будто бы намеренно хочет вывести из себя, поиздеваться? Бора нервно разрывает бумажную упаковку деревянных палочек, занимая себя делом, только бы не оборачиваться и не встречаться с Шиён взглядами. Боре немерено боязно узнавать какой реакцией ответит тело. И немерено боязно реакцию испытать. Она продолжает возиться с едой, попусту расставляет коробочки, оставляет много надежд, что вот-вот зайдёт Минджи, но. Но Шиён всегда – как внезапный оглушительный взрыв. Она подбирается бесшумно, незаметно, и Бора тут же чувствует жар от чужого высокого тела на спине, бёдрах, вплотную, не позволено близко, не позволено горячо. Бора замирает, не в силах пошевелится, чёртово возбуждения туманит разум. Шиён прижимается сзади, беззастенчиво, намеренно сильно, давит телом и собой, пуская жар куда-то внутрь, под кожу. Бора спускает с губ тихий полустон. Смеющаяся Шиён продолжает тянуться через Бору за едой, наклоняясь вперёд, задевая хриплым смехом покрасневшие кончики ушей. – Мне тоже полагается сказать тебе спасибо? – шёпот на ухо, намеренно неприличный, чтобы от воспоминаний начали подкашиваться ноги. От Шиён чудесно пахнет. Это незаконно – быть привлекательной даже в наглости. Бора, сжав до боли челюсть, пихает Шиён локтем в живот: – Отойди от меня. – Точно этого хочешь? – она наоборот прижимается упрямей, давит телом, вынуждая Бору врезаться в стол. Шиён наслаждается своей безнаказанностью. Боре сейчас очень плохо для красиво выстроенных подколов, заигрываний или же сарказма. Она фырчит, с угрозой и немножко жалко: – Я тебя уебу, блять, отойди от меня, быстро. Шиён слишком горячая, слишком приятно ощущается в близости, и Боре смертельно не хватает большей близости, больше её касаний кожа к коже. Но когда Шиён становится невыносимой засранкой – Бора ни за что в своих желаниях не признаётся, тем более не позволит им случиться. Угрожающие расправой маты Боры для Шиён забавны, а не страшны. Но она, всё-таки сжалившись, отходит, напоследок оставляя сладкий тинтом поцелуй за ухом. Бора вся извелась мурашками. Бора извелась страданиями. Шиён слишком… Шиён, чтобы спокойно принять то притяжение, которое Бора чувствует. – Только попробуй ещё раз так сделать, – цедит Бора, резво на пятках повернувшись на девушку. Шиён уходит спиной назад, играет тонкими бровями и довольно улыбается. Блять, её губы. – Не переживай, я точно ещё раз так сделаю, – она подмигивает, и Бора едва удерживает себя на месте; руки безумно чешутся, чтобы посильнее ударить. Юбин на них не потратила даже одного взгляда, уткнувшись в телефон. Спустя пару секунд Бора понимает, что хуже уже некуда, она успела возбудиться, почувствовав Шиён рядом, потому, схватив одну из оставшихся трёх коробочек, усаживается на диван напротив причины всех своих проблем. Тогда-то – в гараж возвращаются Минджи с Юхён, цепляясь за ладони друг друга, словно вернулись с романтической прогулки. Губы у обеих опухшие и красные. Минджи сразу замечает пришедшую Бору, тупит виновато взгляд, и Юхён, словно понимая её ментально, сжимает руку, приободряя. С таким же настроем Минджи посмотрела на Шиён. – Вы задержались, – Юбин первой нарушает тишину; она редко терзается чем-то глупым и несущественным. Как первые слова произнесены – четверо выдыхают, сбрасывают странное наваждение, не дающее сдвинуться с места. – Решили прогуляться и выпить смузи, – Минджи тянет Юхён за собой на диван и, отпустив юхёнову руку, неловко присаживается рядом с Шиён. Та немножко напрягается, едва не отодвинувшись на пару сантиметров. Совсем неясная ссора, нелепая и дурацкая, и мирятся они – ещё глупее, по-своему. Молчаливо. Минджи кидает косые и мимолётные взгляды через плечо, улыбается уголками губ, а Шиён, выдохнув, улыбку принимает, тянет на своё лицо, заодно закинув на минджины плечи руку. Юхён тем временем падает в пространство между Борой и Юбин, примечает еду в их руках, осматривается, замечая пакет, и встаёт, отправляясь за ужином. – А нам чего не купили? – Юбин наматывает лапшу на палочки, переводит на Минджи ничуть не обиженный взгляд. – Другим были заняты, – кричит с кухни Юхён. – Вау, кто принесла вкусняшку? – Бора, – нежданно отзывается Шиён и прикусывает язык, боясь вызвать повторный минджин приступ, но вместо – покой. Минджи только тихонько прыскает, а Бора прячет лицо за коробочкой, силясь продолжить задание: игнорить Шиён что бы ни случилось. – Спасяба, – довольно мурчит Юхён. Она забирает сразу две оставшихся коробочки и аккуратно, чтоб не навернуться (она умеет), тащит к остальным, шустро передав одну Минджи. Девушка с благодарным кивком принимает и на Юхён поднимает взгляд очень тёплый, очень личный, от него слегка ошпаривает ребяческой и первой влюблённостью. Боре от видения этого даже как-то неловко, что хочется отвернуться. Минджи принимается радостно уплетать еду, касаясь плечами шиёновых плеч, и на душе успокаивается тот гадкий ураган сожаления за свои неразумные взбалмошные эмоции. Ей пусть всё ещё капельку обидно, она относится с большим пониманием, более не заблуждаясь после разговора с Юхён. И эту перемену в Минджи подмечает Бора, сразу заметившая непривычное напряжение, как пришла. Непривычные действия между Шиён с Минджи; Бора знает, насколько близкие они подруги, но было в этом… что-то ещё. Что-то, пока что не поддающееся объяснению. Ко всему – отдалось неприятно в желудке, что Минджи не бросила Боре банальное привет, не накинулась с объятиями, как обычно, и неужели утренний инцидент серьёзней, чем казалось. Потому Боре пришлось молча, как и остальные, наполнять желудок китайской лапшой, украдкой поглядывая за взаимодействиями сестры и девушки, что парой минутами ранее нагло прижалась со спины. И Бора не могла перестать думать о случившемся. Как не может перестать думать обо всех ситуациях, произошедших из-за и с Шиён. Второй раз первой тишину нарушает Минджи, она, доев, закидывает палочки в пустую коробочку, ставит на пол и, откинувшись на спинку дивана, говорит: – Со мной недавно связалась гостья из прошлого. – Кто? – с набитым ртом спрашивает Шиён. – Из нашей бывшей школы. Училась в параллели. Ли Гахён. Помнишь её? – Конечно, – усмехается Шиён и нечаянно давится. Она закашливается, кряхтит, и Бора начинает опасаться, что та задохнётся, уже готова ринуться помочь. Но Шиён без посторонней помощи приходит в порядок, получая раздосадованный вздох от Минджи, пинок в коленку от Юхён и порицающий юбинов взгляд. – Я ща объясню остальным, кто это, – слабым голосом обещает Шиён, постукивая себя по груди. – А ты, Джи, пока я отдышусь, расскажи, нафиг она с тобой связалась? – От тебя одни волнения, – бормочет Минджи, продолжая: – Она узнала, что наша группа будет играть на концерте, вот и написала. Оказалось, она сама состоит в какой-то рок-группе и тоже будет на концерте. Предложила встретиться. – Ммм, встреча выпускников, – вернув возможность излагаться без проблем с дыханием, саркастично тянет Шиён. – Так скоро. И десяти лет не прошло. – Ты чёт негативно настроена, – подмечает Юхён. Она единственная, кто ещё не доела, и единственная, кто решила лезть в разговор – явно для одних Минджи с Шиён. – Плохие воспоминания, – Шиён отмахивается, – мы не слишком дружелюбно закончили общение. – Как погляжу, у вас в школе была одна драма? – борин голос ужасно сквозит иронией и насмешкой, и всматривается она исключительно в Шиён, следя за любой эмоцией. Это же сенсация – наконец-то что-то узнает про шиёново прошлое. – Было весело, это уж точно, – посмеивается Минджи. – Ни дня без балагана не проводили. – Так кто она, эта Гахён? – выпрашивает Юхён, заодно заваливаясь на юбиново плечо. Юбин нисколько не потревожилась, она вполуха слушала беседу, переписываясь с Юнги и его друзьями в чате про скорый концерт. – Я ещё в старшей школе пыталась создать группу. Все попытки были чудотворными уродцами, и никогда путного ничего не выходило. Но к третьему году получилось нечто более-менее. Я собрала пару знакомых из школы, слепила любительскую группу, где кроме меня на инструментах толком играть никто не умел, и договорилась репетировать в музыкальном клубе. Короче, в эту группу попала и Гахён. Ненадолго. Случилось кое-что… – она подозрительно замолкает, через уголки глаз кидает на Минджи взгляд и договаривает: – И мы сильно поссорились. С остальными тоже. Группа развалилась, а школу я закончила с фееричным пошли все нахуй. – А из-за чего поссорились? – спрашивает Юхён, и Бора мысленно кивает – ей тоже интересно и информации недостаточно. – Ну, – вновь она говорит той интонацией, что все сразу понимают – что-то утаивает, – в школе я часто нарывалась на конфликты, и меня не особо… жаловали учителя, да и ученики тоже. Внутри группы дела обстояли похоже. Конечно, она не была всеобщей любимицей и невероятно популярной, Бора не сомневалась. – А меня вот все обожали, – заявляет Минджи, только чтобы сменить тему. – Да неужели? – Юхён манерно удивляется, вынуждая Минджи звонко засмеяться. – Но мне всё равно интересно, что именно произошло, но вы, видимо, не расскажете. – Не напрягай свои извилины, – беззлобно оскорбляет Юбин, тычет указательным в юхёнов лоб, – иди лучше принеси газировки. – Я вам тут как служанка, – тихо бормочет Юхён, но слушается. – А нам, наверное, перерыв пора заканчивать, – решает Шиён. – Порепетируем пару раз и разойдёмся. Минджи с Юбин кивают, последняя встаёт, чтоб собрать мусор, а Бора, подумав, говорит: – Я пойду тогда. И голос звучит грустным. Для Боры день сегодня – паршивым выдался по всем критериям. Но этот скверный привкус дня разбавляется приторно-сладким, когда Шиён, стараясь скрыть своё огорчение, необдуманно выпаливает: – Уже? Неправильно отрицать, что Боре стало приятно, как расстроилась Шиён из-за её намерений уйти. – Уходишь? Почему? – перехватывает вопрос Минджи, потому что Шиён, засмущавшись своей реакции, уселась за синтезатор, не заговаривая вновь. Им обеим как-то сложновато находиться друг к другу близко-близко на виду у всех. – Устрою себе сюрприз вашего концерта, – она вымученно улыбается, наобум выдавая причину. На самом деле очень хочется побыть в одиночестве, но также уйти без новых проблем с сестрой. – Ладно, – Минджи, кажется, понимает, что Бора врёт, но враньё принимает без истерик, – давай я тебя только провожу. Бора кивает.        \        Мотоцикл Бора припарковала неподалёку, отчасти в неположенном месте, но среди низеньких домов с тихом районе мало кому есть дело, особенно поздним вечером, когда на улицу напустились сумерки и закоулки скрывает тьмой. Бора пока что ездит без шлема; и это Минджи не понравилось. – Знаешь же, что я переживаю? – она осмотривает недоверчиво мотоцикл, ёжится, представляя, насколько опасен, и старается не думать о том, что Бора в любой момент может разбиться. – Я осторожна, – убеждает Бора. – Всё равно переживаю, – Минджи со вздохом отводит взгляд и облокачивается об низенький железный забор из прутьев. – Ты о чём-то хотела поговорить? – Извиниться за утро. Я слишком на тебя давила со… со всем этим, – она взмахивает руками, объясняя, и мило-мило смущается, что Бора не в силах сдержать улыбку. Минджи не начинала в гараже разговор и не начала мириться, как с Шиён, – потому что с Борой иначе и сложнее. Им бы безмолвных взглядов не хватило. Просто с Шиён у Минджи связь давняя и прочная, а с Борой, как не убеждай себя в обратном, требуется потихоньку эту связь крепкую налаживать, они же не виделись давно, не общались тоже и теперь шаг за шагом сближаются. Из-за чего труднее открываться в чувствах. Из-за чего Бора вновь просто кивает, неспособная найти нормальный и подходящий ответ, и мнётся неловко, судорожно проводя пальцами по сиденью мотоцикла. Вроде как с виду они близки, но на самом деле многое гложет. – Ах, не думала, что моя терпеливая и ангельская сестрёнка когда-нибудь вспылит, – Бора предпринимает попытку пошутить и оставить напряжение между ними подальше. – Фу, как ужасно, – Минджи морщит нос сквозь тихий смех. Она поднимает голову к блеклому и тучному небу. Тёмно-синему, без проблеска звёзд. Может быть, скоро и впрямь начнётся дождь. – Так… всё нормально? – с опаской интересуется Минджи. – Я на тебя не в обиде. Правда не понимаю, что тебе взбрело в голову. – Слишком много за вас с Шиён волновалась. Бора тягостно выдыхает, делая шажок по направлению к Минджи. Становится рядом, облокачивается на забор, и также – поднимает взор к небу. Слышит минджино беспокойное дыхание. И словно слышит её громкие мысли. Черт, почему у Боры со всеми отношения такие сложные. – Мне очень хотелось избежать твоего волнения. Тем более попусту. – Я знаю, – голос на шёпот срывается непроизвольно. – И я попытаюсь поменьше себя накручивать. А ты делай всё, как считаешь нужным. И можешь не таскаться к нам в гараж, если не хочешь. – Мне непросто быть рядом с Шиён, – и Бора тоже неосознанно шепчет, будто раскрывает тайну, – потому противлюсь приходить. Но мне у вас нравится. Иногда, правда, накапливается и становится слишком, и мне нужно передохнуть. – Всё ещё никак не можешь с ней поладить? – Сколько бы ты ни говорила мне, что она клевая и намного лучше, чем кажется… Всё сложно, – Бора рукой нашаривает в джинсах пачку мятых сигарет, выуживает одну и прикусывает губами. Ищет зажигалку – в задних карманах пусто. Сквозь зубы ругается и чувствует, будто вся вселенная против. Минджи тянет ей свою зажигалку. Сама подкуривает сигарету. Первый табачный вздох у Боры, как новое рождение. – Не спеши с ней, – продолжает Минджи, наблюдая, как тлеет оранжевым сигарета. – Вы знакомы совсем ничего. И раз она тебе… нравится… – Она мне не- – Бора, – сурово обрывает её Минджи, – может, договоримся никогда друг другу не врать? В ответ грозное бормотание, несколько «блять», отчаянных очень, и под конец – краткий кивок: – Вероятно, она мне нравится. Бля, ладно, я в неё вкрашилась настолько сильно, что аж бесит. – Могу понять, – Минджи усмехается. – И, вау, премного благодарна, что ты рассказала мне об этом первой. Бора толкает её в бок, выпуская дым смеётся, мямлит ой, да иди ты и оказывается к Минджи близко-близко, из-за чего внутри нежданное спокойствие. Спокойствие от знания, что твоя семья рядом. Минджи не унимается: – Я же первая, кому ты рассказала, да? – Да-да, – угрюмо буркнула Бора. – И Шиён не знает? – Ей знать точно не надо! Она и без этого слишком чсв. – Ты и впрямь плохо её знаешь, Бора. Нет, просто Бора неясно зачем вслух про Шиён говорит то, о чём совершенно не думает. – Но спасибо, что поделилась, – приутихнув говорит Минджи. – Честно, твоё враньё о якобы хороших с Шиён отношениях было такое смешное и фальшивое. Бора фыркает: – Старалась как могла. Нормальную ложь времени придумать не было. Ты утром была такой настойчивой, знаешь. Но мы правда уладили некоторые… недопонимания. На секунду Минджи задумывается: – Что тогда на самом деле произошло в тату-салоне? Шиён мне ничего путного не сказала. Только то, что своё «задание» выполнила на пятьдесят процентов. Бора делает глубокую затяжку, и пальцы её начинают мелко дрожать. – Минджи, я сейчас определенно не буду об этом говорить. – Ну, хотя бы честно. И, кстати, если тебе совсем невозможно с ней рядом находиться, можешь не приходить на концерт. – Спятила? – усмехается Бора; она тушит сигарету о кирпичную стену и поворачивает голову к Минджи, пронзая её недовольным взглядом. – Я приду. Мне самой хочется посмотреть на ваше выступление, да и… Я знаю, как для тебя это важно, не прощу себе, если пропущу. – Хорошо, – односложно отвечает Минджи, но улыбается очень широко, счастливо, и Бора думает о том, насколько Юхён повезло быть любимой ею. Ещё о том – что она сделает всё, чтоб минджина улыбка не угасала. Вроде по правилам старшая должна защищать младшую, но у Боры всегда было это стремление оберегать дорогих людей ото всех проблем. А в её жизни дорогих было мало, и дорогие часто ранили чересчур болезненно. Получается, в ней любви и желания защищать набралось неописуемо много. Бора, отталкиваясь от железных прутьев, бросает: – Я поехала. – Поосторожней, ладно? – А ты не засиживайся надолго, ладно? Минджи закатывает глаза. А Бора, усаживаясь на мотоцикл и заводя его, спрашивает: – Ты сегодня вернёшься домой или к Юхён? – А, ну… – она теряется и кажется даже краснеет, – не знаю. Как получится. – Окей. Тогда напишешь. – Собираешься с кем-то весело провести ночь? Вообще-то, Бора может позвать Хандон, которая с их пьяного секса продолжает писать, и ей не составит труда без вопросов приехать, помочь отвести все мысли в сторону. Но Боре слишком гадко, что она допустила в первый раз, и то ссылается на своё неадекватное состояние и Шиён, а теперь она трезвая, понявшая, что секс с бывшей точно не помогает избавиться от новой влюблённости, поэтому она просто поедет домой, возьмёт чего-то вредного и вкусного и будет до утра смотреть глупые мыльные шоу. Мотоцикл вот-вот готов тронуться с места. Бора напоследок: – Собираюсь весело провести. Но одна. Удачи тебе, на сегодня. И не забудь мне написать, чтобы я не волновалась! Размытый след горящий фар Минджи прослеживает, пока Бора полностью не скрывается вверх по улице, а там за поворотом на трассу. После неё остаются лишь отголоски гудения шумного мотора.