По трещинам запахов

Когда за слабость принимают доброту,

Нетрудно лаять и кусать в ответ, сложней прожить и не утратить свет.

Я изувечусь, но пути свои пройду,

Я просто верю, что в природе зла лежит нехватка света и тепла.

Досчитать до десяти, просто взять и всех простить,

Белым цветом расцвести и улыбнуться

— Ты как себя чувствуешь? — Олежа не знает, куда деть свой взгляд и руки, которые сжимают и теребят краешек серой рубашки, пока он смущенно отводит взгляд и не смотрит на Сережу, спокойно поедающего жесткую булочку на завтрак. — Нормально. А почему я должен чувствовать себя как-то не так? — хитро осведомляется он, пережевывая едва ли испекшееся тесто. — Ты знаешь почему, — совсем сконфуженно бормочет Волков, уткнувшись в тарелку с липкой кашей и совершенно не чувствуя желания есть из-за волнения. — Ты же… омега. — А, поэтому, — весьма понимающе кивает Сережа, ухмыльнувшись. — Это зовется течкой. Называй вещи своими именами, пожалуйста. — Ну да, — Олежа краснеет еще больше, слегка недоумевая от реакции своего тела, — так ты как? Ты боялся, что в это время может проявиться Птица… — Пожафители фаботают, — чавкая, кивает Разумовский и глотает через силу, — чувствую легкое недомогание, но… рад, что смог просчитать все правильно, и первая течка началась строго по календарю. Надеюсь, что даже подвал не понадобится. Кстати, — плавно переводит тему и аристократично промачивает свои губы салфеткой, — твоя прошлая комната вовсю используется как убежище для омег во времена течки. Замок я бы повесил более надежный, но на данный момент и так сойдет… Волков разглядывает кашу, тяжело вздыхая. Если честно, ему ужасно не понравилась идея переселяться от Сережи, но по правилам детдома с четырнадцати лет, когда у омег могут начинаться первые течки, они должны жить раздельно с альфами, чтобы не провоцировать — еще одна идея, от которой Олежу внутренне передергивает. Без Разумовского он живет уже полтора года, им обоим шестнадцать, и за столько лет он слишком привязался к своему другу. Другу… да-да, другу, точно другу. — Хорошо, что моя комната служит для такого хорошего дела, — без эмоций выдавливает он, совершая попытку притронуться к еде. В горло ни один кусок не лезет, потому что все мысли заняты Сережей. — Угу, — Разумовский вновь занимает рот едой, — нам обоим омеги благодарны за такой прием. Они удивлены, что какой-то альфа так о них заботится, и… некоторые даже на тебя засматриваются. Олежа давится едой, которую едва ли смог запихнуть себе в рот, и Сережа услужливо похлопывает его по спине с непонятным выражением лица. — В каком смысле — засматриваются? — кашляет Волков, краснея. — В том самом, — спокойно произносит Разумовский, — как многие омеги засматриваются на альф, когда у них начинается течка. Никто не хочет получить метку от первого прохожего альфы, который возьмет их силой. Все мечтают найти истинную любовь, да поскорее, и для многих претендентом на эту должность являешься именно ты. — Они прям тебе это сказали? — то ли скептично-неуверенно, то ли смущенно-недоверчиво осведомляется Волков. — Я подслушал, это же все-таки моя комната. Извини за сплетни. — Сережа жмет плечами и как-то нервно грызет ногти на правой руке. — Думал, тебе стоит это знать. Может, выберешь себе кого-нибудь… — С чего… с чего ты вообще решил, что мне нужно кого-то выбрать? — придя в себя, проговаривает Олежа с настоящей обидой. Он действительно не понимает — Разумовский намеренно его с кем-то сводит, чтобы Волков не заглядывался на него самого, или же в нем говорит святая наивность, убежденная, что ему кто-то нужен помимо Сережи? — Прости, — вроде как что-то понимает тот, однако затем добавляет, руша всякую надежду: — У тебя кто-то уже есть, да? Губы Олежи подрагивают в попытках сдержать рвущуюся наружу какую-нибудь гадость, колкость, злую шутку, ведь на самом деле ему ужасно хочется истерично засмеяться, но получается выдавить только: — Это не твое дело. — Верно, — кивает Сережа, тут же отодвигаясь от Волкова. Тот только сейчас напоминает себе дышать через рот, чтобы точно ничего не почувствовать. — Не мое. Просто надеюсь, что тебе не будет некомфортно во время моей течки… знаешь, я слышал, что существуют подавители для альф, и могу добыть один для тебя… — Мне нужно идти, — сухо говорит Олежа, не желая слышать что-то еще об этой теме и поднимаясь из-за стола. Разумовский глядит на него обеспокоенно и чуть обескуражено, даже расстроенно, отчего у Волкова возникает непреодолимое желание его утешить, но усилием воли он заставляет себя собрать остатки гордости и удалиться в сторону стола с грязной посудой вместе с подносом. Кто же из них больший идиот?

***

На следующий день Олег приносит Сереже завтрак и сразу уверяется окончательно — у него началась течка. На это указывает даже не поведение Разумовского, свернувшегося в комочек и поджавшего коленки к животу, а запах — тот самый, от которого Волкову всегда сносило крышу окончательно и бесповоротно. Запах, вызывающий жажду и те самые мысли, которые просто необходимо спрятать в дальние уголки чертогов разума. Запах, коварно заставляющий подойти к Сереже ближе, провести рукой по его волосам, коснуться метки… Нет, даже не думай об этом. Олег пребывает в камере лишь полминуты, вдыхая и выдыхая только через рот, после чего быстро удаляется к себе комнату и почти разбирает ее по кирпичикам, но не находит подавителей ни для себя, ни для Сережи — ни одной ебаной таблетки, и если Волков еще как-то продержится на вчерашней порции, то Разумовскому придется ох как несладко. «Так невовремя, черт возьми. Зная его, можно поверить, что он устроил это нарочно», мрачно размышляет Олег, хватаясь за голову и нервно измеряя комнату своими шагами. Он помнит, что в детдоме течка у Сережи равномерно начиналась каждые три месяца в начале сезона, но после их расставаний, армии, Птицы, Грома и Сибири все могло поменяться — от стресса, к примеру, от того же Птицы, опять-таки, от подавителей, если Сережа их принимал… До весны — как до луны, значит, гон тут ни при чем, и у Разумовского действительно могла появиться течка, хотя бы потому, что его альфа постоянно находится рядом с ним… Волков закрывает лицо ладонями и глухо стонет. Как же невыносимо. Он думал, что у него будет достаточно времени подумать о происходящем с ясной головой, но теперь конечно же ни о какой ясности речь идти не может. Олег не сорвется — он хорошо себя контролирует, но сколько потаенные желания и дурацкие инстинкты не подавляй, внутри они никогда не исчезнут… Придется как-то справляться. Переждать это дерьмо. Ждать Волков умеет. Это Сережа из армии его не дождался. Перед обедом Волков все-таки находит жаропонижающее, но никакого одеколона в его личных запасах не оказывается. Нигде в крепости нет никаких омежьих лекарств, прокладок или пробки — видимо, не так уж Олег и предусмотрителен, раз забыл о самом важном. «Следующий выезд в город планировался не раньше, чем через неделю, уж слишком много ментов там в последний раз было», думает Волков, стиснув зубы, «но оставлять так ситуацию нельзя…» В голове так некстати всплывает резкое «не твое собачье дело» от Сережи, и Олег, разозлившись, сметает со стола тарелку с куриным бульоном, которую собирался отнести Разумовскому. — Не мое дело? Сам напросился, вот и разбирайся с этим самостоятельно! — говорит он в пустоту, будто бы перед ним находится заносчивый Сережа. «Поеду в город только в крайнем случае», решает он для себя, счищая остатки супа с пола. «Как-нибудь продержится, зараза. Сам виноват…» От своих же мыслей становится тошно — ну как можно обвинять омегу в естественном процессе? — однако Олег слишком злится на ситуацию, чтобы сейчас поступать логично и разумно. Новая порция супа наливается в тарелку, которую Волков ставит на поднос и несет Сереже, убеждая себя, что это будет просто и легко. В конце концов, течки могут длиться всего три дня, а это уже второй… или первый… Железная дверь скрипит и ноет, когда Олег заходит в комнату и старательно пыхтит через рот, только сейчас обдумывая идею о сооружении затычек для носа — сильно не спасет, но запахи точно перекроет. Сережа лежит на кровати все в той же позе, в которой был при последнем посещении Олега, а точно такой же поднос с завтраком смирно лежит на полу, ни капли не тронутый. Пару минут Олег разглядывает еду, которую так долго готовил ранним утром, переводит взгляд на обед и чуть топчется на месте, решая, что делать. Выйти из комнаты хочется поскорее, здесь душно, тяжко, невыносимо, но Сережа лежит так неподвижно, а его едва видная с такого ракурса шея бледная, как кожа мертвеца, и это вынуждает Волкова неосознанно сделать пару шагов вперед по направлению к нему. Поднос — на пол, расстояние — все меньше и меньше, руку осталось лишь слегка вытянуть и коснуться этого сжатого тела, отбросить рыжие волосы через плечо, чтобы полюбоваться красной меткой… — Чего тебе? — вдруг раздается сдавленный и глухой голос Сережи. Морок мгновенно спадает — Олег глядит на свою ладонь в миллиметрах от плеча Разумовского и тут же отдергивает ее, будто ошпаренный. Сережа звучит почти жалобно, хрипловато и болезненно — ну еще бы в таком состоянии ему так не звучать — но всеми силами пытается говорить колко и сухо. — Принес обед, — как можно более хладнокровно говорит Олег, — и жаропонижающее. — Уходи и поскорее, — прилетает натужный шелест в ответ. — Мне забрать завтрак? — Волков выгибает бровь, отходя от Разумовского. Начинает накатывать по новой, и эта новая волна приносит за собой порцию раздражения. — Он уже, вероятно, заплесневел за это время. — Делай… что хочешь, — отрывисто произносит тот, сжавшись еще сильнее, — только уйди отсюда. — Milovany нигде не нашел, — продолжает Олег, подхватывая старый поднос на руки. Он чувствует себя лучше от того, что ему удается держаться, хотя до этой течки он слишком давно никого не пробовал. Да и давно ли? Сколько месяцев, недель или дней прошло с той ночи в спальне роскошного итальянского дворца? — Как и подавителей. Придется тебе разбираться с этой проблемой самому. Если твоя проблема вообще настоящая… — Черт возьми, — Сережа, кажется, натурально всхлипывает, — я не… я так больше… блять. — Он трет шею и рвано дышит так, будто старается не издавать ни единого звука. — Тогда убирайся отсюда! И рванье свое забери! — Протянув руку со свитером куда-то в сторону Волкова, он вдруг вздрагивает: — Нет! Только не его, не отдам, не отдам… Олег со смятением наблюдает за этим диалогом, пока Разумовский накрывается свитером с головой и вновь трет шею, заслоняя им свое пылающее лицо. В нем будто бы снова говорят два человека, отчего у Волкова появляются жуткие флешбэки в голове, только сейчас в нем скорее говорит некто другой… слабый, не умеющий держать себя и контролировать свои инстинкты тряпка. — Принеси мне… хоть что-то принеси! — рявкает Сережа громко, и вновь затихает. — Бесполезный, никчемный идиот… — Если ты думаешь, что твоя вдруг начавшаяся течка что-то меняет, — восприняв эти слова на свой счет, огрызается Волков, — то ты глубоко ошибаешься! «Ты сам научил меня это контролировать. Сам пожинай плоды своих трудов». Олег не замечает, как его собственное тело начинает гореть — руки буквально становятся горячими и будто бы нагревают поднос, в который так сильно впиваются побелевшие пальцы. Сережа елозит на кровати довольно сильно и часто, но складывается ощущение, что, не сдерживай он себя, он мог бы и на стену сейчас полезть, настолько ему плохо и до безумия хреново. — Хватит меня мучить, — вновь мокрый рваный выдох, — просто убей меня наконец, чтобы это прекратилось… — И все-таки ты думаешь, что раз потек — мы сразу все забыли, — кривится Волков, фыркнув. Его тошнит — то ли от сдерживаемых инстинктов, то ли от поведения Разумовского, в котором он упорно видит попытку изменить ситуацию и таким способом вымолить прощение, и с каждой секундой в этом все больше себя убеждает, потому что так проще. — Вся та партия, пять пуль — сразу все стало несущественным, да? И все твои принципы, все желание перестать быть воспринятым как обычная омега, все это превращается в ничто, когда тебе нужно достигнуть какой-то цели? Ты жалок, Сереж. После вчерашнего я больше никогда тебе не поверю. Ему действительно жаль — здесь нет и доли ненависти, которую он бы хотел испытывать к тому, кто сейчас корчится перед ним в агонии и муках недомогания. Только жалость. Жалость из-за того, во что они оба превратились. Предающий свои принципы так же, как его сейчас предает тело, Разумовский и не желающий быть терпимым к омегам, но в душе готовый простить все Волков. — Пошел вон, — всхлипывает Сережа в ладонь со свитером, — во-о-о-он… Последнее слово уж слишком напоминает стон, в котором Олег уж никак не хочет сейчас разбираться, а потому уходит. Опять хлопает дверью и проваливает. В который раз.

***

— Разумовский! — свистит кто-то ему вслед в весьма похабной манере. Сережа покрепче хватает учебники, бросая взгляд на часы на стене — у Олежи физра вроде закончилась, он должен поскорее быть тут… — Ра-зу-мов-ский, — по слогам произносит низкий мужской голос уже прямо за спиной, вынуждая его все-таки остановиться. — Да постой же! — Чего надо? — грубовато осведомляется он, смерив подошедшего альфу снисходительным взглядом. Тот кажется знакомым, может, Разумовский видел его пару раз на уроках или во время перемены, или же на матчах по футболу — не важно. Пахнет он просто ужасно, невозможно отвратительно, Сережа аж кривится, стараясь не дышать и с ухмылкой думая «и этим запахом он хочет соблазнять омег?» — Да вот долго за тобой наблюдаю, — альфа развязно облокачивается на стену в метре от выгнувшего бровь Разумовского, — ты все один, один, вечно в одиночестве, не хочешь исправить это? «Не хочу», сначала хочет едко выдавить Сережа, но потом немного обдумывает проблему, «он явно позарился на меня во время моей течки, значит, мое мнение тут не учитывается, и для него будет важно только наличие другого альфы». — Свободен, — холодно и лаконично отрезает Разумовский, — у меня уже есть мой… человек. Он хочет пойти своей дорогой дальше, чтобы побыстрее найти Олежу, но путь преграждает чужая рука. Альфа уже совсем близко — Сережу передергивает от отвращения, но он упрямо поднимает подбородок и сцепляет зубы, готовясь в крайнем случае нанести удар. — А метки нет, — нахально заявляет тот, наклоняясь к уху Разумовского, и его рука бесстыдно поправляет рыжие волосы так, чтобы открыть вид на голую белую шею, — сколько бы волосами ты это не закрывал, все давно в курсе, что никому ты не принадлежишь. — Я сам себе принадлежу, — «нет, ну это уже ни в какие рамки не входит» злится тот, шлепая рукой по ладони этого альфы, — а даже если бы мне и хотелось кого-то найти, то ты бы был последним кандидатом в моем списке… Глаза альфы сужаются, превращаются в две бездонные щелки, пока рука на стене медленно сжимается в кулак. «Сейчас ударит», отстраненно думает Сережа, вспоминая все приемы, которым его научил Олежа, «он тяжелый, сильный, нужно вывести его из состояния равновесия, подсечка подойдет…» — Проблемы? — Сделав шаг, Сережа неуклюже тыкается носом, в который сразу ударяет родной запах, в спину Волкова, выросшего между ними буквально из ниоткуда и обманчиво-мягко притормозившего того альфу своей ладонью. — Чего ты к нему клеишься? Разумовский облегченно выдыхает. «Олег все-таки здесь, он пришел… впрочем, я бы и сам справился», думает он, сердито зыркнув на альфу из-за плеча Волкова. — Волков, — тот чуть стушевывается, но смеряет Олега презрительным взглядом, — любимец всех омег в этом детдоме, и Разумовский, так полагаю, не исключение? Почему-то Сереже становится очень неприятно от этой фразы, и он порывается сказать какую-то колкость, но Олежа спокойно говорит за него: — Повторяю: у тебя какие-то проблемы? Этот омега принадлежит мне. Он мой. Иди и клейся к свободным омегам, если не хочешь получить по морде. — Он, конечно, весь пахнет тобой, Волков, но метки я у него не вижу… — Потому что чтобы быть любимцем всех омег, нужно вести себя с ними порядочно, чему тебе следовало бы поучиться, — фыркает Волков, отворачиваясь к Сереже и кладя ладонь ему на плечо. Она теплая, мягкая и широкая и ложится на плечо так правильно, будто для этого и была создана; Разумовский моргает пару раз, стараясь сбросить это наваждение, когда Олежа мягко осведомляется: — Ты как? — В норме, — бурчит он, завозившись и сбрасывая с себя эту руку, которая почему-то так действует на нервы. — Опять двое альф решают, кому достанется омега, не спрашивая самого омегу. — Прости, — чуть поникает Олежа. Он всегда извиняется перед Сережей за все, что может. — Просто с таким типажом альф нужно говорить на их языке. Иначе не поймут. — И вообще, я просил называть меня «своим человеком», а не омегой, — кривится Разумовский, прижимая к себе учебники. — Я могу, — кивает Волков, сопровождая его по коридору, — но это не делает тебя меньше омегой. Ты все еще им являешься, все еще вкусно пахнешь и все еще переживаешь свою вторую течку, сколько бы я тебя не звал… — А жаль. — Сережа останавливается и качает головой. — Уж лучше бы я был просто бетой, без запахов, течек и всего прочего… Олежа тоже останавливается, как-то странно всматриваясь в лицо друга и будто бы думая о чем-то своем. — Знаешь… я слышал, где-то на западе, может, в Америке, есть люди, которые… гм, не хотят быть теми, кем они являются, к примеру, омеги, считающие себя бетами… Они вечно живут на подавителях, и это очень сказывается на их здоровье, но если тебе так хочется… — Откуда ты об этом узнал? — Разумовский хмурится — сам он один раз только прикасался к этой теме, когда украл очередную запретную книгу из библиотеки. Там таким людям, желающим, чтобы их воспринимали по-другому, было отведено только три строчки из пятьсот пятидесяти страниц, но Сережа прочел их бесчисленное количество раз. Олежа почему-то прячет взгляд и сконфуженно хлопает ресницами. — Ну… читал. Хотел тебе помочь, найти какой-то способ… но честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы ты всю жизнь травил себя подавителями. Это вредно все-таки. — Тоже верно, — соглашается Сережа, не понимая, почему сердце так сладко сжимается. «Наверное, стоит удвоить дозу, а то таблетки плохо помогают». — Значит, не вариант для меня. Придется и дальше нести эту тяжелую ношу. — Только до восемнадцати лет. Потом — выпустишься из детдома, и станет легче, — уверяет его Олежа и хлопает по спине по-дружески. — Твоя жизнь будет тебе принадлежать когда-нибудь. — С восемнадцати лет хотя бы голосовать можно. И видит небо, мои голоса будут уходить только партии «Россия для Омег», — улыбается Сережа, приобнимая Волкова. Все-таки, как бы Разумовский не пытался показать себя самостоятельным, ему хорошо рядом с Олежей. Комфортнее. Спокойнее. Безопаснее.