По трещинам запахов

Еще один холодный день, продрогший город, мокрый свет.

Здесь тонут люди в суете. Я знаю — будущего нет.

Как нет и мира для меня, его затмил только ты.

Объятый пламенем огня, привет надежды и мечты.

Все слова утратили значение, замерло времени течение,

Только ты в каждом отражении,

Только ты!

С утра Сережа просыпается с адской болью в голове и внизу живота, отчего сразу становится понятно — во время третьей течки подавители просто отказались работать. А ведь это были даже не те бесполезные таблетки, которые бесплатно раздают в детдоме, Олежа и Сережа копили на них пару месяцев, и эти дорогостоящие препараты просто обязаны, черт возьми, работать. Ощущения совершенно новые, дико непонятные и пугающие — у Разумовского появляется острое желание провести весь день в постели и никуда не вылезать, и вместе с этим ему хочется выйти на свежий воздух или хотя бы спустится на завтрак в столовую, туда, где сотни разных запахов смешиваются в сладкие сочетания чего-то невыразимо приятного… Голова будто бы распухает, Сережу тошнит, ломает и шатает, пока он кое-как переодевается в нормальную одежду и старается наладить дыхание. В мыслях не разобраться — они мешаются, путаются, заплетаются и перекрещиваются с чем-то необузданным, идущим от низа живота, и, пусть Разумовский сто тысяч книг изучал о строении омег, сейчас ему становится по-настоящему плохо и страшно от того, что происходит. Он засовывает в рот все оставшиеся таблетки в надежде, что они все-таки подействуют, но ситуация лучше не становится. Сердце колотится то в голове и ушах, то в пятках и паху, отчего у Сережи начинается настоящая паника. Он не знает, как это контролировать, он не знает, как себя успокоить, хочется вернуть все назад, в норму, обратно… — Сереж? Я могу к тебе зайти? — раздается за дверью то ли кстати, то ли не очень кстати, и Разумовский аж подпрыгивает на кровати, растерявшись. Что-то внутри вдруг резко хочет, чтобы Олежа был здесь, рядышком, совсем близко. Что-то внутри вдруг хочет Олега — целиком и полностью. — Нельзя! — кричит Сережа и зажимает себе рот. — То есть… стой, мне нужно разобраться, пока не входи! — Тебя не было на завтраке, я начал беспокоиться, а твои друзья-омеги сказали, что из постели ты не вылезал, — доносится приглушенно. — У тебя все хорошо? Разумовский кусает губы, отчаянно думая над ответом. Что сказать? Признаться в том, что течку не удалось подавить? Пригласить его к себе? Стоп, нет-нет, вот только без этого… — Мне… нездоровится, волче, но все в порядке! — невпопад бормочет Сережа, безуспешно пытаясь победить самого себя. «Если он войдет — будет легче», услужливо подсказывает сознание, которому так трудно сопротивляться. Он чувствует, будто его выталкивает назад — точно так же, как когда Птица забирал свой контроль в раннем детстве, ощущается беспомощность, а совладать с ситуацией и своим телом невозможно… — Я украл для тебя булку и пакетик чая, — слышится, как Олежа топчется за дверью, — можно я тебе их занесу? — Давай! — обреченно срывается с губ, после чего Сережа полностью залезает под одеяло, будто это поможет скрыть его запах, стыд и бесконечную ненависть к себе. Тихие крадущиеся шаги становятся ближе и замирают рядом с кроватью. Олежа, кажется, почти не дышит, ни звука не издает, кроме легкого стука, когда ставит булку и чайный пакетик на тумбочку. — Серый, ну ты как там? Совсем плохо себя чувствуешь? Может, я врача позову? — Нет! — сжав зубы, цедит тот, не собираясь вылезать из-под одеяла. — Он… не поможет. Просто… простудился, видимо. Это пройдет. Честно. — Тебе холодно? — Кажется, Олежа не чувствует этого запаха, в котором Сережа сейчас полностью погряз, а может, просто слишком привык к тому, что Разумовский всегда рядом, поэтому даже не видит различий и изменений. — Могу отдать свой свитер. Я же вечно твердил, что твой фиолетовый совсем не теплый, а ты меня не слушал… — Да-а-а… — срывается с губ невнятное мычание, и Разумовский рад, что его красное-прекрасное лицо Олежа сейчас не наблюдает. — Оставь… его здесь, пожа-а-алуйста… — Хорошо, — покорно соглашается Волков. Слышится шебуршание и то, как трется свитер о щетину на лице Олежи, как он его с себя снимает, остается только в майке, едва ли покрывающей голое тело… — Тогда тебе лучше не идти на сегодняшний футбольный матч, да? Если нужно — я предупрежу воспиталку, идет? — С-спасибо, — хрипит Сережа, мечтая взвыть от того, насколько его тело перестает слушаться. Надо сознаться, пока не поздно. Волч поймет. Волч достанет новые таблетки, обнимет, прижмет к себе, чтобы Разумовский им надышался, а потом… нет-нет-нет. Нельзя. Волков поднимается, на прощание касается спрятанного под одеялом Сережи, у которого по венам начинают самые настоящие молнии искриться и течь, и все-таки выходит. Через секунду Разумовский срывается и кидается к свитеру, бережно положенному на тумбочку, чтобы сильно-сильно его обнять и вжать себя, пока голову обволакивает этот родной любимый запах. До обеда он лежит в обнимку с этим свитером, и кажется, ему правда становится легче. Мягкий, пушистый, немного колючий и настолько обворожительно пахнущий — благодаря этому свитеру разнообразнейшие картинки в голове сдерживать гораздо легче, проще, а живот болит и изнывает гораздо меньше. Резкие колкие ощущения сменяются на приторно-нежные и легкие, как облачка, чувства, отчего переносить такой приступ в какой-то степени проще, хотя Разумовский все равно задыхается от переизбытка эмоций, шалящих гормонов и запаха, не простого аромата, а именно з а п а х а его Олежи, его Волкова, его волче… Зажмуриться, представлять, что он обнимает Олежу, что трогает его сильные руки и скользит ладонями по спине, хотеть ласки, нежности и в то же время страсти — все, что сейчас остается, ведь за несколько часов после подъема Сережа слишком вымотался, чтобы продолжать себя сдерживать. В теплых и мягких фантазиях хорошо, безумно хорошо, и кажется, Разумовский забывается в этих мгновениях, проваливается в небытие, в полубреду шепотом произнося имя Волкова, чей запах от свитера рисует его силуэт прямо в комнате и фантомными ладонями гладит по голове… Очнувшись, Сережа слепо моргает несколько раз и фокусирует зрение на сидящих вокруг него омегах. Все те, кому он когда-либо помогал, сидят вокруг него и с любопытством и жалостью рассматривают Разумовского. — Очнулся, — констатирует один — кажется, Саша. Сережа медленно кивает, осознавая, что на его лбу лежит холодная повязка, а к животу приложена теплая грелка. — Я уж думал, он свою первую настоящую течку не переживет. — Ты продул мне косарь, — напоминает ему Артур, ободряюще улыбнувшись ничего не понимающему Разумовскому. — Он все еще вымотан, но определенно жив. Как ты, Серый? — Я… — сипит Сережа, — не уверен, но… Он вспоминает Олежу — жар определенно спал, но то притяжение к лучшему другу все еще осталось и никуда не делось. Да и может ли оно куда-то деться, если он так давно его отчаянно прячет? — Мне нужно к нему… к Олеже, — хрипло шепчет он, попытавшись подняться. Какая-то бета хочет уложить его обратно, но он мотает головой. — Пожалуйста, мне нужно… надо было все ему рассказать… — Ты не в себе, — предупреждает его та бета, — такое случается, в дни течки омеги мало что соображают и могут поддаться искушению… — Вы не понимаете, мне просто надо. Отведите меня к нему, прошу. Омеги переглядываются с явным сомнением, но, заметив, как Разумовский на слабеющих ногах пытается встать, осторожно его поддерживают. — Ты был с нами, когда нам нужна была помощь. Теперь наша очередь тебе помогать. Вы, оба, — какой-то из омег обращается к Саше и Артуру, — сходите вперед за этим Волковым, а я доведу его до спортивного зала, где сейчас проходит футбольный матч… — Спасибо, — Сереже кажется, что, если бы не мысли, занятые только Олежей, он мог бы расплакаться от счастья, что ему так помогают, — спасибо вам… Омега, которого Разумовский некогда спас от Вадика, бережно поддерживает его, пока ведет к спортивному залу, но Сережа то и дело хочет вырваться из его хватки, припустить быстрее — только бы поскорее увидеть Волкова, только бы поскорее все ему объяснить… — Да где ж они? — остановившись у входа в зал, шепчет помощник. — Запропастились куда-то… и Олега я отсюда не вижу… может, они тоже его ищут? Ты постоишь здесь без меня буквально минутку? — обращается к Сереже, нетерпеливо кивнувшему в ответ. — Я быстро схожу и проверю, отсюда ничего не видно… Когда Разумовский остается в одиночестве, тоска и тревожность набрасываются на него снова, беспощадно втаптывая в грязь сомнений. Что он скажет Олеже? Чего он от него ждет? Чего хочет услышать в ответ? Может, друзья были правы, и им действительно сейчас руководили инстинкты, а не здравый смысл? «И свитер в комнате оставил… черт возьми, мне срочно нужно вернуться», думает он, пятясь назад, и именно в ту же секунду дверь в спортивный зал открывается еще больше — и из дверного проема вываливается целая толпа альф, увлеченно обсуждающих первый тайм матча. Много альф. Очень-очень много альф. Сережа оторопело вжимается в стену и практически не дышит, зажимая себе рот руками, но это совсем не спасает — лавина запахов погребает его под собой без шанса на выживание. Он барахтается как может, но перестает себя контролировать; в ушах — ультразвук, не позволяющий расслышать, какие мерзости ему сейчас говорит один из футболистов, ноги пытаются вслепую сделать пару шагов в сторону, но чужие руки его тут же останавливают, сжимают плечи, ползут по талии, пока сознание бьется в истерике и ужасе… Происходит то, чего он так боялся. Он не может это контролировать. Он ничего не может поделать в этой ситуации. — Гляньте-ка, да это ж сам Разумовский! — хорошо знакомый голос альфы бьет по перепонкам. — Сам все-таки решил явиться к нам… как ты восхитительно пахнешь… — Пустите, — бормочет Сережа еле-еле, — не трогайте… — Не переживай, сейчас мы избавим тебя от мучений, — будто бы успокаивающе дребезжит над ухом Вадик, и слабое сознание ему верит. Сейчас все действительно кончится, ему будет хорошо, обязательно будет, ведь тут так много запахов, они кружат голову, расслабляют, заставляют довериться… — Вон! Пошли вон! Отстаньте от него! — кричит какой-то голос — нет, не Олежи, это явно омега, а затем к нему прибавляются еще несколько тоже омежьих голосов, яростно посылающих альф в пешее эротическое. Вадик отпускает Сережу, медленно оседающего на пол, и что-то говорит, но Разумовский слышит только громкий голос Саши: — Нахрен все пошли! Руки прочь от Разумовского! Если хоть волос с его головы упадет… Начинается драка — еще несколько омег приходят на помощь и вдруг очень смело нападают на футболистов первыми, пока Сережа, сдерживая рвотные позывы, сидит на полу, едва ли прилагая усилия чтобы встать. Это и не требуется — чужие руки, только теперь аккуратно и по-родному сжавшие его талию, рывком поднимают Разумовского на ноги, а затем несут — несут сквозь толпу, шум, ароматы, крики, вопли… — Стой, — шепчет Сережа, — не надо… — Они справятся, Серый, они давно ждали момента, чтобы доказать альфам свое превосходство, — дыхание Волкова чувствуется где-то на макушке, — я отнесу тебя в душ… тебе стоило мне все рассказать… а мне стоило все понять раньше… — Да, — сипит тот, растворяясь в родном запахе, — точно стоило…

***

В завтрак Олег добавляет снотворное, чуть подумав, растворяет пару таблеток в стакане воды, и не ошибается — Разумовский едва-едва поворачивается, чтобы дотянуться до подноса, который Волков услужливо ставит на кровать, и залпом осушает бокал, одними губами попросив еще одну порцию, а через пять минут отключается. Олег, агрессивно дышащий через рот, устанавливает новую камеру напротив Сережиной кровати, убеждая себя, что пришел ему помочь, а не втихаря устанавливать тайное оборудование — Сережа ведь действительно ворочался всю ночь, судя по звукам, доносящимся за дверью, и ему необходимо хоть немного отдохнуть. На старой камере по-прежнему висит черный носок, который Олег решает не снимать. Последние дни Волков вообще не уверен, по какой причине совершает большинство поступков, особенно когда включает новую камеру и проверяет ее работоспособность. Сережа находится в беспокойной дреме где-то три часа, за которые Волков успевает изучить обстановку в городе, чтобы принять решение о преждевременной вылазке, трижды подумать, так ли ему это все надо, пять раз отругать себя за лишние мысли и прийти к выводу, что нужно придерживаться прежней стратегии — наблюдение издалека. А что еще ему остается? У его омеги течка, но он ни за что не будет его трогать, несмотря на то, как сильно ему этого сейчас хочется. И даже не понятно, почему именно он дал себе такой обет — из-за моральных устоев, расшатавшихся за трое суток, гордости или же четкого понимания, что Сережа, вероятно, уж никак сейчас не хочет быть трахнутым любым альфой. «Если, конечно, это не его гениальный план перемирия со мной», подсказывает сознание, после чего Волков трет виски. Иногда ему кажется, что Птица теперь перешел к нему и услужливо сидит в потаенных уголках сознания, чтобы время от времени выдавать ехидные комментарии и заставлять Олега сомневаться в себе. Ну правда, какой к черту гениальный план? У Разумовского стресс, отсутствие препаратов и едва ли пятая настоящая течка, не подавленная таблетками, с самого детдома, а Волков сидит и рассуждает, вызвал ли он ее специально… От факта естественности происходящего ситуация лучше не становится — особенно когда Сережа все-таки просыпается и на камерах выглядит еще хуже, чем раньше: то мертвенно-бледный, то залитый красной краской, он едва ли ползет в соседнюю душевую и проводит там пару часов, что видимо, ему помогает хоть немного успокоиться. Олег от скуки смотрит самые краткие пути и билеты из Сирии до Петербурга, даже не думая, полетит ли он туда один или когда-нибудь возьмет с собой Разумовского. Может, родной город привел бы в чувства их обоих и заставил вспомнить о чем-то важном, что было между ними… Руки начинают чесаться и подрагивать то ли из-за ранения в Италии, то ли из-за запаха Сережи, фантомно ощущающегося в воздухе и незримо путешествующего рядом с Волковом все это время. Со времен детдома все так изменилось, этот самый аромат пару раз менялся, но нотки гари, цитрусового шампуня и свежего дерева, каким пах тот подвал детдома «Радуга», все еще сохранились в носу, в памяти, в самом сердце… — Блять, Олеж, — вдруг доносится с экрана, отчего Олег аж подскакивает — голос звучит так явно и горячо, будто Сережа сидит рядом с ним и шепчет это Волкову на ухо, пока его призрачные ладони лежат на плечах и поглаживают их, вызывая мурашки. Волков несколько раз моргает и смотрит на Разумовского, очутившегося на скрипучей койке, которая вяло издает противные звуки, пока Сережа пытается устроиться на ней поудобнее. Полуголый. Без какой-либо одежды в нижней части тела. В свитере Олега. С растрепанными мокрыми волосами, которые оттягивает назад собственной рукой и стонет — уже никак себя не сдерживая. Вот действительно «блять, Олеж», по-другому и не скажешь. Волков оторопело наблюдает за действиями Сережи, будто бы его приковало к этому креслу, к экрану компьютера, будто бы возможности отвести взгляд и отключить трансляцию нет, а сердце, застучав в висках, гонит по всему телу яркую лихорадку. Глаза неотрывно смотрят на Разумовского, каждое его действие и движение подмечают, хватают и поглощают без возможности игнорирования того, что происходит с ними обоими. Сережа сидит на кровати, отчаянно кусая губы и оттягивая свои волосы, пока его пальцы появляются и исчезают в его заднице, а член обильно так и сочится смазкой… «Он, сука, нарочно это сделал» — Оле-е-еж, — снова доносится стон, от которого крыша съезжает окончательно и бесповоротно, — я так… так… за что мне все это… Волков закрывает лицо ладонями, едва ли оторвав их от стола — все тело не слушается, не повинуется голове, ведь сейчас она занята жаркими пошлыми картинками. Сережа, Сережа, Сережа… как же сдерживаться, как контролировать себя, когда он такой? Желанный, разгоряченный, близкий, так прекрасно, блять, стонущий, будто он сидит на пальцах Олега, а не на своей руке в попытке хоть как-то заглушить внутренний голод, успокоить тело, получить разрядку… Новый стон услаждает уши, и Волков, совсем потеряв контроль, вскакивает, метнувшись к двери, хочет ее открыть, но запертая на замок железная громадина решительно не выпускает его из душного помещения, так что остается только ударить по ней кулаком в яростном бессилии, осесть на пол и прислониться к холодному металлу своим лбом. Как же сильно они друг на друга влияют… как же невозможно, неправильно и крепко они связаны, чтобы не находить покоя, пока они не находятся рядом, вместе, совсем близко… Олег едва ли дышит, стараясь не захлебываться воспоминаниями о детдоме и скулящими стонами Сережи — «нет, он точно специально на камеру это делает», — в то время как в ушах гудит, звенит и стучит, а в обычно плотно облегающих штанах становится невероятно тесно. Ему, черт возьми, и минуты хватило, чтобы возбудиться и лезть на стену от этого желания, прямо как сейчас делает Разумовский, пытающийся хоть немного облегчить свои страдания от течки. Пытаться обуздать свои же чувства уже нет сил — поэтому Волков один единственный раз отпускает себя и плывет по этой бурной реке наслаждения, хмельного исступления и импульсивной жажды. Жажды Сережи и его тела. «Как же, блять, я соскучился по нему», всхлипывает внутри его старый Олежа, пока Волков, широко распахнув глаза, смотрит в потолок, краем глаза подмечая движения на экране. Сережа, кажется, всхлипывает и плачет в такт толчкам внутри себя, вводит уже три пальца, растягивает, ускоряется и все держит себя за волосы, чтобы кожа на шее вместе с выцветшей меткой натянулась и доставила болезненное удовольствие — Олег жмурится, представляя, как помогает ему в этом, и в то же время осознавая, что никогда не сможет повторить этого вживую. Никогда не сможет впиться в эти любимые губы, сдержанно выстанывающие его собственное имя, подтверждающие, что Сережа — весь его, его омега, его человек, что они связаны и их связь будет нерушимой веки вечные… Ни-ко-гда. Олег кричит себе в кулак, яростно кусая ладонь, хотя знает, что его и так никто не услышит, потому что становится слишком нетерпимо больно. Разумовский там — сидит, ждет его, пусть в этом и не признается из-за своей гордости. Олег — здесь, сидит, хочет к Сереже, но не сделает это из-за своей гордости. Кто из них больший идиот, а кто первый сорвется, чтобы исправить это недоразумение? Ведь… ведь Волков готов прямо сейчас все-таки побежать по той зеленой миле в ту дурацкую камеру, чтобы они смогли взглянуть друг на друга — и будь что будет… Он прикладывает руки к своему лбу, щекам, шее, и холодные ладони хоть немного помогают прийти в себя. Взгляд вновь на компьютере — Сережа все еще сидит на своей койке, скуля и со стыдом дергаясь в такт толчкам, ему необходима помощь, ему нельзя так себя мучать, и сейчас внутренний Олежа наконец-то находит в этом согласие со взрослым Олегом: они ведь оба всегда старались, чтобы Разумовский чувствовал себя хорошо, чтобы не страдал от своей омежьей сущности… Скрипя плотно сжатыми зубами, Волков кое-как дотягивается до компьютера. Один клик — и видео с Сережей исчезает, подарив Олегу странную свободу и даже облегчение. — Нет, нельзя… хочется, но нельзя, нельзя пользоваться им, он сам меня этому учил, — будто в бреду шепчет Волков, оседая на пол из-за сильного головокружения, — я ужасен, но кем я буду после такого, кем я буду, я же возненавижу себя еще больше… хочется, но нельзя, нельзя, но хочется… Ломка во всем теле ощущается словно после наркотического кайфа, но упрямыми стараниями Волков постепенно унимает свое тело и вытравливает из сознания картинки с полуголым Сережей. Хочется плакать или взвыть раненным волком, но и этого Олег себе не позволяет. Хватит. Так больше действительно нельзя. Разумовскому нужно помочь, но не так. Другие идеи уже есть — их много, они тоже подействуют… верно? Олег настолько ни в чем сейчас не уверен, что хочет умереть от ненависти к самому себе. Говорил же — вся это ситуация является пыткой больше для него, чем для Сережи.

***

Олежа видел Сережу голым раньше, несмотря на то, что душевые для альф и омег всегда были раздельными — все-таки они росли вместе и стали друг другу роднее, чем братья — но сейчас, когда Разумовский кое-как залезает под душ без одежды, Волков, едва ли заставив себя отвернуться, чувствует дикий стыд и смущение. Что на него влияет сейчас больше, искренние чувства или гормоны, он не знает, а потому старается просто держаться и ни о чем, кроме Сережиного благополучия, не думать. — Они же не успели тебя… тронуть? — глухо спрашивает он, не оборачиваясь и надеясь, что шум льющейся воды не заглушает его хрипловатого голоса. Слышно, что Сережа возится. Сидит на холодном кафеле, скользит по нему, а потом заглушает рыдания в кулаке. — Нет… те омеги, они… успели вовремя. — Им не стоило вообще тебя оставлять, — злобно выдавливает Олежа, затем стушевывается, — а мне… стоило осознать, что у тебя течка, с самого утра. Я просто… просто не вдумался в этот запах. Он отличался от обычного аромата, но мне показалось, что это глюки, ведь… «Ведь я думал, что это мои мысли о тебе такие неправильные и грязные», заканчивает Волков про себя, не найдя смелости признаться в этом вслух. Кончики ушей горят неловкостью и угрызениями совести о том, каким позорищем он является. Пока Сереже было плохо, он думал о его теле и о том, как бы хотелось его везде потрогать. Обнять. Поцеловать или… нет, он не будет сейчас это представлять. Это отвратительно. Он просто чудовище. Его Сереже плохо, а он думает только об этом… — Это я… я должен был все сказать, — Разумовский вновь проглатывает тяжелый всхлип, — мне так плохо сейчас, Олеж, я ничего не понимаю… — Это пройдет. Тебе станет полегче, — не очень уверенно говорит Олежа, вспоминая все прочитанные книжки, — я… мой свитер и его запах тебе в этом помогут. — Таблетки не подействовали, — он давится водой и слезами, с отвращением отплевываясь, — почему не подействовали… — Завтра же достану новые, — обещает Волков, не вспоминая, что денег с прошлой покупки лекарств совсем не осталось, — а пока… пока переждешь в подвале, да? — Угу, — тихо стонет Сережа, и от этого звука Олежу начинает колотить в агонии, — но я хотел… тебе нужно знать, что я… — Потом, Серый, потом, — успокаивает то ли его, то ли самого себя, стараясь сконцентрироваться на шуме воды в душе. Через минут десять Сережа кое-как одевается, и Олежа, в чьей голове шумит уже не вода, осторожно поддерживает его по дороге к заброшенному всеми, кроме них самих, подвалу. Хочется предложить Разумовскому, чтобы Волков взял его на руки — он совсем не тяжелый, а таким образом он будет ближе к Олеже, совсем рядом, так, что можно чуть податься навстречу — и их губы могут по случайности столкнуться в поцелуе… Волков усиленно моргает, понимая, что это оно — то самое инстинктивное чувство «альф», и пусть Олежа и без него полон любви к Сереже, сейчас оно затмевает все остальное и противно отключает какие-либо логичные мысли. Дело в омегах или конкретно в Разумовском, Волков не знает, но нечто одновременно приятное и омерзительное скользит вниз живота, начинающий томительно ныть и требовать чего-то большего, чем Сережа, повисший на плече Олежи и сильно к нему прижимающийся. Может, волосы его хотя бы понюхать? Наклониться, провести по ним носом? Они мягкие такие. А шея-то до чего манящая и пахнущая. Ничего не стоит к ней припасть губами, оставить поцелуй или укус — легкий укус, ничего больше… Олежа в оцепенении доводит Сережу до той койки, что они тут обустроили, совершенно не осознавая, что теперь делать. Разумовский, ослабленный, болезненный, едва ли пребывающий в сознании, забивается в угол и хватается за голову, запутываясь пальцами в мокрых волосах. Повинуясь инстинктам, Волков делает два шага к нему, хочет сесть рядом, но одергивает себя и тут же пятится, качая головой. «Нужно сбежать, пока не поздно… или остаться. Нет-нет, уйти поскорее, оставить его одного… но я не хочу! Не хочу уходить! Как же мерзко…» Сережа будто откликается на его мысли — затравленно поднимает голову, с безумным взглядом ища на опешившем лице Волкова поддержки. — Олеж… ты не хочешь… — Принесу тебе воды, — почти скороговоркой проговаривает эту фразу, едва ли не споткнувшись о лестницу позади себя. Разумовский, вздрогнув и будто что-то осознав, отворачивается к стене, не смотря на Волкова, который выбегает из подвала с горящими щеками и абсолютной акатаматезией своих мыслей. Бежать куда подальше. Это выход. Определенно выход.