По трещинам запахов

Давай притворимся, что снова нашла белена на глаза

И как-то внезапно сознание у нас откатилось назад

Накопленный опыт бездарно утрачен, мы снова слепы

И чешутся плечи по шлепкам одобрения серой толпы

Давай притворимся, давай притворимся

Представим, как будто мы снова слепы

Олежа, унимая дрожь в руках, чтобы не пролить воду из пластикового стаканчика, на негнущихся ногах спускается вниз по лестнице. Запах тут же кружит, подталкивает его в спину, несет вперед, и Волков со злостью думает, что тот отвар, который он наварил, чтобы перебить себе обоняние, не сработал — в одной книжке он читал, что, если смешать ваниль, корицу, кардамон и имбирь, а потом выпить это адское пойло, очень долго его будут сопровождать только ароматы этих самых специй, но видимо, Сережа, сам того не зная, победил их все. За какие-то десять минут пребывания Разумовского в этом душном и едва проветриваемом подвале это помещение полностью и целиком стало его дыханием, куда не посмотри — везде он, его улыбка, волосы, синие глаза и гладкая кожа с россыпью веснушек, каждую из которых так хочется коснуться, чтобы провести от одной темной точки до второй и соединить их в узоры, созвездия… Волков стонет про себя, свирепо вытравливая из головы подобные картины, пока через усилие ставит стакан с водой на пол рядом с Сережей, и тот, подобрав его, осушает одним глотком, тяжело дыша. Пара шагов назад — и Олежа останавливается, больше не в состоянии заставить себя уйти из подвала. «Помни, ему сейчас хреново, а еще ты тут со своими… желаниями», думает Волков, стараясь сконцентрироваться именно на этих мыслях, ни на чем больше. — Оле-е-еж, — вдруг тихо зовет его Разумовский, и все, о чем думает Волков, резко становится несущественным, — Олеж, ты мог бы… мог бы подойти сюда, пожалуйста… Пожалуйста. Пожалуйста, Олежа. Волков жмурится, пока лицо предательски краснеет, мелкими шагами пододвигается вперед и останавливается у самой кровати. Так кстати, что они сейчас находятся в этом подвале. Никто ничего не услышит. Не увидит. Только они вдвоем… Кровать чуть прогибается, когда Олежа садится на самый ее краешек, едва ли не сползая на пол, чуть пододвигается к середине, но все еще сохраняет разумную дистанцию между ними. Сережа, прекратив елозить, замирает и едва-едва ведет носом — от Волкова это не ускальзывает, и его ладони снова начинают мелко подрагивать. — Олеж, я… я тут подумал, ты можешь… мы можем, — сбивчиво и отрывисто произносит заплетающимся языком, — ты же хотел бы, да? Мне кажется, это мне бы помогло. — Не понимаю, — выдавливает кое-как, смотря в сторону, в пол, куда угодно, только не на Сережу. — Я говорю… мне самому так стыдно это говорить, понимаешь? Но без тебя я… совсем не могу это контролировать, это так, так чудовищно и отвратительно… ты мне нужен сейчас. Очень нужен. Олежа продолжает молчать, затаив дыхание и упорно не вникая в слова Разумовского. Он же не это имеет в виду? Не это? — Я честно… хорошо поразмышлял, Олеж, насколько это возможно в моей ситуации, — Сережа начинает задыхаться между словами, всхлипывает и шмыгает носом, а к запаху гари, старого мыла и умирающей в душном подвале свежести тела Разумовского прибавляется аромат горького сожаления, — и понял, что это необходимо, так что пожалуйста, помоги мне с этим справиться… ты должен хотеть этого сейчас, я знаю. — Хотеть чего? — Волков кое-как поднимает глаза на Сережу, и их взгляды тут же сталкиваются — пылко, жгуче и испытующе. Разумовский буквально умоляет его беззвучно дойти до главной мысли самостоятельно, чтобы ее не потребовалось произносить вслух эту неправильную истину, которую они оба хотят и не хотят услышать… Этого не происходит, потому что Сережа просто подается навстречу, и его губы, накрывшие губы Волкова, говорят все и без слов. Разумовский целуется мокро, неумело, но Олежу все равно сметает ураганом чувств от этих неуклюжих движений, чужих губ и дыхания — теперь оно повсюду, его уже никак не проигнорировать, заглушить, замазать другими запахами, ведь Волков сам дышит им, разделяет его с Сережей и, черт возьми, ну никак теперь уже не хочет останавливаться. Он сам целует Разумовского, возможно, уж слишком поспешно, глупо, неправильно, действуя интуитивно и пуская все на самотек; в голове взрываются фейерверки, празднуя победу, хотя почему-то он чувствует себя проигравшим… Сережа сам на его бедра забирается и активно елозит, застонав прямо в губы Олежи — и господи, больше он ничего не хочет слышать, кроме этих стонов сорванным голосом, и чувствовать ничего не хочется, кроме тела Разумовского, этого возбуждения и новой захлестывающей волны удовольствия, когда задница Сережи проезжается по его каменному стояку… — Сер… Серый, — только и успевает выдохнуть он в новый поцелуй, пока эйфория бьет по вискам и груди медовыми волнами. — Помолчи, пожалуйста, — всхлипывает Разумовский и трогает, трогает, трогает его везде, крепко прижавшись к телу Волкова, — просто помолчи сейчас… Не послушаться слишком трудно, невыполнимо — сейчас их тела и движения говорят сами за себя, так к чему разговоры? Сережа пытается освободить себя от одежды, елозит, нехотя перестает липнуть к Волкову, чтобы снять его собственный и теперь уже не нужный свитер, и Олежа как-то возмущенно тянется к его губам, не желая от них отрываться. Все напряжение, вся необъяснимая странная связь разливается привкусом горечи в самом горячем поцелуе из всех, что у них были; Волков вспыхивает, как спичка, облитая керосином, и не может замереть, застынуть холодной глыбой, когда ему так хорошо. Тело у Сережи просто прекрасное, незабываемое, гладкое — не сдержавшись, Волков скользит губами по его шее, мечтая зацеловать каждый крохотный участок кожи, прижимаясь носом к яремной впадинке, чтобы ощутить, услышать сердце, яростно бьющееся в горле, пока сам Разумовский обнимает, гладит, беспомощно пытается потереться о него, найти правильную позицию, может, даже инициативу перехватить, и требовательно ловит ладонь Волкова, когда тот тянется вперед и пытается под матрас ей залезть, чтобы положить ее себе на шею, почти на загривок. — Серый, — вновь зовет его Олежа почти умоляюще, — мы же… детей не хотим сейчас, верно? Вопрос едва ли удается произнести слаженно — здравый ум отказывает, и мысли то и дело превращаются в рассыпавшиеся кусочки паззла, так что предложение приходится собирать по частицам слов, невнятно и скомкано. — Да-а-а… — так же сумбурно и непонятно стонет ему на ухо Сережа, покрепче обхватив его бедра и сжав их своими коленями, — надо… надо взять их… Нечеловеческим усилием Волков привстает, чтобы все-таки дотянуться до презервативов, надежно спрятанных под матрасом — десятилетние Олежа и Сережа будто бы знали, что они тут им пригодятся. Разумовский виснет на нем, покрепче ухватившись за его шею и целуя, целуя, целуя его лоб, когда Волков разворачивается, меняясь с ним местами, и кладет его на матрас, нависая сверху. Кончики носов соприкасаются в нежном порыве на долю секунды — потом ими вновь завладевает огненная страсть, не оставляющая за собой ничего кроме слепых инстинктов. Очередной поцелуй выходит совсем другим — в этот раз ярким, дурманящим, выметающим из головы все посторонние мысли и почти сбивающим с ног, так что они бы непременно упали, если бы не лежали друг на друге в данную секунду, пытаясь неумело избавиться от остатков одежды. Сережа с такого ракурса выглядит еще более совершенным; волосы, в которые Олежа запускает ладонь, разметаны по твердой подушке, глаза широко распахнуты, на ресницах застыли свежие слезинки — следы невыраженного словами сожаления и страха. Волков сцеловывает их все, мечтая кричать о том, как давно этого ждал, как любит Разумовского больше жизни, как хочет его целиком и полностью, но получается только глухо застонать ему в шею и ткнуться носом в выступающую под бледной кожей ключицу. Одежда, наконец-то, вся остается на полу, который словно качается, как в шторме, так и норовит сбросить их обоих с кровати. Голова кружится — хочется посмотреть вниз на то, как соприкасаются их тела, как член Сережи прижимается к его животу или как то быстро, то медленно и совсем несдержанно Олег вводит в него два пальца, легко доставая до простаты — Разумовский выделяет так много смазки, весь течет, сам насаживается на эти пальцы, пытаясь расслабиться и приподнять таз еще выше. Все движения поспешны, лихорадочны и быстры: никому из них не хочется растягивать эту пытку и мучать себя хоть еще одну секунду. Ногти Сережи впиваются в загривок Олежи и срывают с его губ короткий рык — это одновременно раззадоривает и почему-то отрезвляет, поэтому, когда Волков уже приставляет головку ко входу, он медлит, мнется и затуманенными глазами смотрит на Разумовского, будто вспомнив, как они здесь оказались. — Пообещай мне… обещай, что не будешь жалеть об этом, — хрипло просит он Сережу, промычавшего в ответ что-то нечленораздельное, — ну же, ты должен… пообещай мне, пожалуйста. — Обещаю, — едва слышно выдавливает Разумовский, пытаясь побольше урвать новый поцелуй. И пусть он не может быть уверен в том, насколько правдиво звучал Сережа, насколько в себе он пребывал, давая такое обещание, Олежа все же верит — толкается на пробу, упирается лбом в плечо Разумовского и больше ни о чем не думает. Жарко, душно, жгуче и безумно хорошо — Олежа совершает еще несколько движений, выдохнув одно только «блять», потому что по-другому он сейчас выражаться не может. Он представлял этот момент сотни тысяч раз, но ни одна фантазия не была близка к такой великолепной реальности; в Сереже мокро, узко, горячо, но понять, что доставляет больше наслаждения — его нутро или же то, как изумительно переплелись их тела и как у Олежи есть возможность припасть губами к его шее — совершенно невозможно. Остается только делать то, чего так хочется и жаждется — двигаться, целовать и чуть-чуть прикусывать, ощущая только большую-большую любовь к человеку под ним. Сережа поначалу хмурится, стонет и даже всхлипывает, а потом затихает, позволяя Волкову делать с собой все, что тот захочет, и лишь пальцы, сильно нажимающие на лопатки и плечи Олежи, выдают какие-то его потаенные чувства. Кое-как Олежа пытается контролировать себя и свои инстинкты, занявшие ведущую роль в его организме в эту минуту, но это получается, только если сильно сконцентрироваться на чем-то одном. На крохотных синяках на коже Сережи, на сильно проступающих венах, по которым Волков ведет пальцами, чтобы при особо глубоком толчке сжать запястья Разумовского и прижать их к матрасу. На поцелуях повсюду, на плечах в веснушках, на губах обкусанных и зацелованных — только тогда удается контролировать свой пыл и не вбиваться в Сережу так, чтобы ему было больно, а размеренно совершать точки и более-менее владеть ситуацией и собой… Вокруг столько разных запахов, но нет ничего вкуснее аромата Сережи — в этом Олег убежден с ранних лет, но осознавать это снова и снова приносит невероятный кайф. Мечта осуществляется — Разумовский его целиком и полностью, они вместе, сплетенные и переплетенные, связанные душами, телами, чувствами… Сережа тихо и невнятно бормочет что-то, всхлипнув ему на ухо, и Олежа успокаивающе целует его в губы и лоб, почти нежно задержавшись на последнем и оглаживая лицо Разумовского одной ладонью — вторая ложится на его член, осторожно сжимает, оглаживает большим пальцем, и тот, внезапно выгнувшись еще больше, кончает, крепко зажмурившись и пряча лицо в изгибе шеи Волкова. Теплое-теплое чувство обволакивает его — он совершает еще несколько активных толчков, загоняя узел внутрь, и три главных слова едва ли не срываются с его губ необдуманно и поспешно на самом пике удовольствия, и их приходится проглотить, спрятать в губах Сережи, которого он целует в последний раз и расслабляется. Шевелиться не хочется, да и опасно это — кажется, только что между ними произошла цепка, взорвавшая последние яркие петарды в голове Олежи и точно подтверждающая их связь навеки… остается только оставить свой след — особую метку на такой манящей шее, где пульсирует тонкая синяя венка — но почему-то Волков себя сдерживает и унимает это желание, просто ткнувшись носом в то самое место. Не сейчас. Чуть позже. Обязательно позже… он не будет делать этот выбор за них обоих.

***

Олег чуть задерживается у двери, размышляя — вернее, пытаясь размышлять, пока отстраненно трогает свой пистолет на поясе штанов. На третий день Сережиной течки им пропах уже весь коридор, и если ранее его можно было пройти за полчаса в раздумьях, то теперь Волков чуть ли не одним прыжком преодолел это расстояние, поведясь на запах. Отвар из самых острых специй, который должен был перебить обоняние, по-прежнему не работает; Олег с тоской вспоминает, как в детстве хвастался острым чутьем перед альфами во дворе детдома, а сейчас это самое чутье приносит только одни проблемы. Или не оно, а Сережа. Сплошная ходячая проблема. Или не ходячая — последнюю половину недели проводит в кровати, вот и сейчас Волков обнаруживает его все там же, свернувшегося калачиком на тонком одеяле. В голову ударяет та самая картина раздетого Разумовского, и Волков на мгновение жмурится, в последний раз думая — есть ли какой-то другой наиболее подходящий способ? — а потом деловито кашлянув. — Чего тебе? — едва слышно откликается Сережа. — Еще не время ужина… где-то два часа до него, наверное… — Минуты считаешь? — Волков выгибает бровь, рассматривая пол камеры, сминая салфетки в руке и никак не решаясь поднять взгляд. Разумовский едва слышно издает невнятный звук, нечто между стоном и тихим «уходи», и почти незаметно затыкает свой рот и нос одной ладонью. — Я пришел… помочь, — все-таки выговаривает Олег, кусая губы. Его уже начинает вести не по-детски, но каким-то образом удается держаться. Ожидаемо вздрогнув после этих слов, Сережа медленно поворачивается от стены к Олегу и смеряет его недоверчиво-оценивающим взглядом. Он выглядит совсем плохо — и дело не в сальных запутанных волосах, а в осунувшемся лице с явно пролегшими тенями под глазами и на щеках. Последний раз Волков видел его таким в тюрьме — и видит небо, вспоминать о том, что там с ним делали, совершенно не хочется. — П-пошел ты, — проговаривает Разумовский, буквально выплюнув эту фразу. — Нахуй пошел! — Я помочь пришел, — с нажимом повторяет Волков, наблюдая, как на пошатывающихся ногах Сережа пробует встать на ноги, — это тебе нужно, а не мне. — Н-ничего мне… не надо мне ничего от тебя! — шипит тот, хватаясь одной рукой за стену, чтобы не упасть. — П-пришел полюбоваться результатом своих… пыток? Так любуйся! Но не смей меня трогать… мерзкий ублюдок… — Мерзкий ублюдок, значит? — Олег вспыхивает, как спичка, разом разозлившись. — Ты так же обо мне думал, пока сидел и надрачивал на меня, а? Я помочь тебе хочу, собака неблагодарная! Сережа вспыхивает тоже, только кожей — за секунду заливается румянцем от корней волос до кончиков пальцев и отступает назад, только чтобы смелее шагнуть вперед и выцедить: — Я делал хоть что-то, чтобы облегчить себе жизнь, раз ты решил не выдавать мне никакие таблетки, кроме ебаного жаропонижающего! А ты, ты сейчас пришел, чтобы, — Олег, плюнув на все, шагает к нему, и Разумовский испуганно пятится назад, — чтобы удовлетворить только себя и свою тупую натуру альфы, и не смей, не смей врать мне, что делаешь это ради… Одно движение — Волков дергает Сережу на себя, и тот впечатывается в его тело, тут же обвив его шею руками; это происходит само, против его воли, как и то, что предложение Разумовский так и не заканчивает, задохнувшись от запаха Олега и утыкаясь носом ему в шею. Волков крепко сжимает его, упорно сражаясь с самим собой, когда отводит мокро сопящего, дышащего ему на ухо и раскрасневшегося Сережу к кровати, так что тот едва ли волочит ноги, скорее повиснув в объятьях Олега, чем передвигаясь самостоятельно. Скрип койки, дыхание и подавленные всхлипы безвольного Сережи, который почти сразу сдался инстинктам, над ухом — голова плывет по разноцветным пятнам эйфории, но в этот раз логика становится сильнее, и сильное возбуждение от поскуливаний Разумовского почти удается игнорировать. Волков дергает резинку его штанов вниз — в нос ударяет запах смазки и шуршат салфетки, которыми, видимо, Сережа пытался хоть как-то собирать свои выделения. — Я не буду… не буду тобой пользоваться, — Олег говорит это Разумовскому, но как-то получается, что еще раз напоминает об этом самому себе, — только помогу… не буду делать это с тобой, уж слишком много чести… — Не надо, — сипит Сережа совсем тихо, будто где-то в глубине своего сознания, пока тело греховно и безбожно его предает, — бля-я-ять… Самым странным образом Волков хватается за это «не надо» — представляет, что Разумовский просит его остановиться и не совокупляться с ним, и эта самая просьба становится на ступень выше их обоюдных желаний. Так проще сконцентрироваться и ни разу не уступить тому жару, вспенивающемуся раскаленной лавой в грудной клетке и паху, проще не позволять себе лишнего и почти механически освободить Сережу и от трусов, проще смотреть на его стоящий член без лишних эмоций, если думать, что ему это не нравится, а значит, не нравится и самому Олегу… Разумовский краснеет еще больше, хнычет, пытается заткнуть себе рот одной ладонью, будто опомнившись, хочет оттолкнуть Волкова от себя, но предпринимает слишком слабую попытку — Олег только упрямей пододвигает его к себе на колени, бедра, и в голове отголоском проносится мысль «надо было бы развернуть его спиной к себе, так меньше соблазна сорваться…» — Тебе нужен сейчас твой альфа, — хрипло шепчет Волков, отстранено смотря в сторону — кажется, что один взгляд на Сережу сейчас похерит все стены, которые он воздвиг, — тебе нужен я, значит, я помогу… — Прекрати, — одними губами выговаривает в контраст тому, как отзывается его тело на короткие прикосновения к внутренней стороне бедра, — хватит, — стонет себе в ладонь, едва два пальца проскальзывают внутрь и размеренно начинают двигаться в нем. «Прекрати, хватит». Олег морщится — можно подумать, будто он сейчас насилует его, а не по-доброму оказывает услугу — но впитывает эти слова, продолжая испытывать свою выдержку. Хочется даже немного поиздеваться, нахально спросить «мне правда прекратить?», но вероятность, что это раззадорит его самого, слишком велика, поэтому он просто усиливает движения левой рукой, правой пока что придерживая Разумовского за плечо. Тот едва-едва подмахивает бедрами, оперевшись на спинку кровати, глотает стоны и сдерживает их, кусая до крови свои губы, а волосы свешиваются через плечи, щекочут шею и щеки Волкова, даже в нос лезут как напоминание — ну же, дыши, вдохни их чудный запах и потеряй себя навеки, перестань делать это как какую-то медицинскую процедуру, почувствуй кайф, который должен чувствовать… Олег сердито жмурится, сосредотачиваясь на механике движений. Вверх-вниз, вперед-назад — действительно процедура, будто бы врач, встречающий сто пациентов в день, снимает боль с очередного клиента, думая о своем, пока растягивает пальцами задницу Сережи, прибавляет третий и сгибает их, чтобы достать до простаты, сорвать несдержанный стон… нет, не думай об этом, только не об этом. Разумовский извивается, то ли устраиваясь поудобнее, то ли все же пытаясь слезть с его бедер, и эти движения гулким пульсом отдаются в висках, в горле, в пятках, в животе — от Олега не остается ничего, кроме бьющегося и умоляющего сердца, которое готово прыгнуть к Сереже на ладони. «Блять», проносится в голове, когда Разумовский инстинктивно прячет зардевшееся лицо в изгибе между шеей и плечом Олега и едва-едва касается кожи в мурашках губами, так что член Волкова совсем болезненно упирается в ширинку темных брюк. Терпеть невозможно, нереально, невыполнимо, но Волков, пребывая на новом уровне познания тела, умудряется плотно сжать зубы до противного скрипа и увеличить интенсивность движений, намереваясь как можно быстрее помочь Сережe достигнуть финала. Он уже не сопротивляется, такой покорный, спокойный и тихий, будто вот-вот готовый потерять сознание от ярких забытых ощущений, поэтому Олег, кое-как подчиняя себе правую руку, небрежным жестом отбрасывает его рыжие волосы назад и сжимает шею — несильно, но так, чтобы ощутимо нажать на выцветшую метку. Их метку. Самое сокровенное и правильное, что между ними было, в этой череде ошибок, импульсивных поступков и бесконечных ссор. Там все еще пульсирует крохотная венка, как два кусочка сердца — Олежиного и Сережиного — соединенных вместе этим укусом, со временем потертым, обесцвеченным, но не потерявшим своей значимости. И хочется снова коснуться этой метки губами, зубами, впиться в нее, обновить этот след, напоминая о своих правах, но Волков лишь смотрит на нее, закрытую широкой горячей ладонью, и испускает короткий беспомощный рык. Как же они оба все так похерили? Все самое дорогое, что у них было, беспощадно растоптали и смешали с грязью. Армия, шахматы, пять пуль, тюрьма — все так несущественно сейчас по сравнению с их связью. Неважно. Ненужно. Олег массирует метку уже не сколько для Сережи, сколько для себя — нежно пальцами касается, нажимает, кожу растягивает и чуть вдавливает в кость, не отводя взгляда и не прекращая двигать рукой, пока Разумовский плавится, всхлипывает и стонет в плечо, ногтями в затылок Волкова впивается, сжимает его пальцы внутри себя, шепчет едва ли разбираемое «Олег», и ему явно ничего недостаточно, но все лучше, чем ничего, поэтому остается подставляться навстречу толчкам и стыдиться того, что совершает его тело… В какой момент все заканчивается — они оба не понимают. В ушах Олега слишком звенит, а перед глазами все плывет, пока Сережа его гладит, тихонько плачет и сопит, и почему-то хорошо очень, вот прям до безумия приятно сидеть вот так рядышком с ним; Волков даже чуть-чуть вперед подается, чтобы все-таки несдержанно вдохнуть запах волос и стыдливо коснуться их пальцами, потереть их друг о друга… Еще пара мгновений интимной близости — Волков сглатывает ком в горле и, сам себе не веря, произносит будто не своим языком и губами: — Ну все, слезай с меня. Сережа не двигается, слабо дыша. Олег, проклиная все на свете, отрывистыми движениями обтирает его и себя салфетками, ощущая острую необходимость уйти отсюда как можно скорее. Отвращение к самому себе душит, пытает и бьет по голове — Волков откидывает влажные салфетки от себя, не понимая, почему начался этот приступ ненависти к себе, и осторожно подхватывает слабого Разумовского под бедра. — Слезь. Пожалуйста. Только после последнего слова Сережа хоть как-то начинает двигаться и кое-как помогает Олегу натянуть одежду и перенести себя с бедер Волкова на койку. Дышать на секунду становится легче — от груди отлегает невидимый тяжелый камень, и вместе с этим какая-то обида и сожаление от невыполненных ожиданий. Волков отвлекается, теряется, забывается на короткое мгновение, не уловив, что всхлип Сережи вдруг раздается совсем рядом, над ухом, а на бедре почему-то становится легче, и лишь только одна противная скользкая мысль пролетает в голове жутким холодком, когда он оборачивается к Разумовскому… А у него в руке пистолет. Тот самый, который Волков всегда таскает с собой. «Вот и все?» странно-отстраненно думает Олег будто в замедленной съемке. Снова пистолет в руках Сережи. Еще одна пуля? Наверное, он заслужил. Так будет правильно. Пистолет вдруг дергается, проходит мимо головы Волкова, и дуло оказывается прямо у виска Разумовского. Заплаканные синие глаза с сожалением глядят на опешившего Олега, мгновенно бросившегося вперед: — НЕТ! Происходит осечка, заминка или же Сережа все-таки не выстреливает — Волков не знает, просто действуя гладко и отточенно: выбивает ствол из вывернутой руки Разумовского, отшвыривает его ногой в самый дальний угол и хватает Разумовского, дернув его на себя. По ушам ударяет плач — тот рыдает, уже ничего не стесняясь и не сдерживая себя, гулко всхлипывает и едва ли сопротивляется хватке Волкова, заоравшего: — В конец ебнулся? Какого хрена? Какого? Чего удумал? Чего… — голос вдруг садится, срывается, а слова заканчиваются на явно испуганной и мокрой ноте, когда Олег прижимает Сережу к себе — чтобы точно ничего больше не натворил, разумеется, — обнимает его в состоянии шока, пока до сознания только-только доходит мысль «он, блять, хотел выстрелить себе в голову». Разумовский трясется, мелко дрожит в его объятьях, откровенно плача и задыхаясь от этого, кое-как выдавливает: — Я не хочу больше так жить… не хочу, не хочу, не хочу… И вновь тычется носом в шею Волкова, явно успокаиваясь его запахом, пока тот закрывает глаза и проклинает все на свете, позволяя ему прижаться к себе поплотнее. На жалость давит. Да ведь? Специально такое вытворяет. Он, черт возьми, мог умереть, если бы не забыл спустить пистолет с предохранителя… мог умереть. Его бы больше не стало. На глазах почему-то выступает соленая влага — Волков смаргивает слезы, тихо текущие по щекам, наконец-то до конца осознав, каким адом стала их жизнь. Ни один из них не хочет существовать в таком положении. Ни один не соглашается с такой судьбой. Он мог выстрелить в него. Убить, завершить начатое в Венеции. Не стал. Почему? Почему Олег сам сейчас стоит в его объятьях и не боится? Не чувствует отвращения? Кто из них больше нестабилен? Убийца, лишившийся половины своей личности и переживший бога, или же телохранитель со стокгольмским синдромом, переживший пять пуль? Волков не знает. Ответов у него нет давно — да и были ли они когда-то? Одно только совершенно ясно, как летнее безоблачное небо: он не может дать кому-то из них умереть после всего произошедшего. Они оба будут жить. Вместе или отде… Олег прерывает себя на этой мысли, не позволяя мозгу ее закончить, когда осторожно гладит волосы Сережи. По крайней мере нужно его успокоить сейчас. Дальше — будь что будет.