Зной

Чонгук приоткрыл губы, разжав пальцы на дверной ручке. На него смотрели глаза, в которых непонимание стремительно сменялось испугом. Ребёнок попятился назад, прижав руки к груди, и Чонгук тут же приподнял ладони, мотнув головой. — Тише. Но было поздно. Мальчик вздрогнул, а после метнулся в сторону, едва не ударившись о большую кадку. — Папа! Чонгук растерянно опустил руки, только-только набрал воздуха, чтобы хоть как-то успокоить — чужие истерики ему были ни к чему, — как деревянная дверь в углу открылась. Чонгук ощутил, как мурашки жарко защекотали поясницу. Человек перед ним был молод. Будь возраст оборотней таким же, как и людской, то Чонгук смог бы назвать его ровесником. Волосы чуть вились и имели длину до шеи, а некоторые пряди были стянуты на затылке гребнем. Его простая одежда, больше домашняя, наталкивала на мысль, что человек не собирался никуда выходить. Это не могло не радовать. Вот только растерянный взгляд ясно давал понять, что человек не ждал гостей. Чонгук проморгался, пытаясь вынырнуть из утянувшего волнения. Он краем глаза увидел, как ребёнок бочком начал подбираться ко взрослому, и ощутил мутную тревогу. В голове тут же замелькали вопросы. — Что вам нужно? — но в итоге вопрос задал не он. Голос человека среди тёплых стен и потрясающего запаха выпечки оказался тоже очень приятным. Низковатым, с лёгким проглатыванием окончаний, хоть и полный тревоги. Чонгук перевёл взгляд с его лица, тонкого носа и выразительных глаз пониже, на завязки рубашки у горла. — То же, что и некоторым из наших, — тихо сказал он, вновь обрастая уверенностью. — Мой друг был здесь недавно. И я пришёл за тем же. Пока не знаю, как всё получится, но надеюсь и на твою отдачу, ладно? У меня не так много времени для бодрствования. Изменившийся взгляд напротив, наполненный уже настоящим страхом, вызвал непонятное давящее чувство в груди. Оно, правда, быстро исчезло. Человек выпрямился, задвигая ребёнка за спину, и качнул головой. Чонгук шагнул ближе, под свет, и уже лучше рассмотрел омегу, до этого стоявшего боком. Он оказался не слишком высоким, с плотными бёдрами и округлым лицом. Чонгук всегда засматривался на омег в теле, даже без возможности коснуться, а сейчас от понимания некой дозволенности закипело в крови. И от приятной наружности человека, и от уюта, которым был окутан дом. Только то, что возле человека был ребёнок, вызывало недоумение. Что-то не укладывалось в голове, не сходилось. Он, погруженный во внезапные хмурые мысли, не заметил, как омега подошёл. Чужие пальцы дрожали, ощутимо тянуло испугом, но он подошёл сам. А после небрежно дёрнул зависшего Чона за рукав военной куртки. Тот проморгался, отвёл взгляд от сложенной одежды на угловом ящике. Чужая ладонь, прохладная и мягкая, смотрелась скромно-маленькой рядом с чоновой рукой. Кожа была красноватой, шелушащейся, с поджившими ранками. Эти руки были похожи на руки того, кто не брезгует работой. Чонгук сглотнул, когда спустя несколько шагов переступил порог жилой комнаты. Он положил руку на чужую спину, ощутил мягкость рубахи. Омега под рукой вздрогнул, а после обернулся. В его испуганных глазах дрожал огонь, пальцы мяли низ одежды. Чонгук ощутил жар в животе, давно позабытый, желание как можно скорее почувствовать в руках чужие тепло, податливость, добровольные, а от того и более сладкие. Только омега отшатнулся от его ладони, не давая коснуться щеки, а после его взгляд метнулся за спину Чонгука. — Не трогайте моего сына. — Никто его не тронет, — отозвался Чонгук, не сразу осмыслив просьбу. Эта туманность в голове начала его раздражать, поэтому он и сбросил наваждение, быстро начал стягивать куртку. Омегу, который был нерасторопный и словно не осознающий, что от него хотят, пришлось немного подтолкнуть. Он сел на край заправленной тонким пледом кровати, и Чонгук наклонился к нему. Насилие в постели он не переносил, как бы его не истрепала и не извратила война. И любое лишнее действие, которое могли посчитать грубостью, не хотел совершать. Поэтому как можно спокойней провёл пару раз по сухой тёплой щеке, улыбнулся, а после сжал шершавые завязки на чужой рубахе и потянул на себя. — П-подожди! Человек слегка толкнул его в грудь и вскочил с кровати. Чонгук отступил на полшага, а человек в несколько шагов приблизился к столу, на котором помимо уходовых вещей стояло несколько разноцветных пузырьков. Омега открыл один из них и прижался губами к горлышку. Чонгук нахмурился, сжимая кулаки. Он проследил, как человек быстро отпил совсем чуть-чуть красноватой жидкости. Возвратившись ломанными шагами, человек утёр губы рукавом и бросил короткий взгляд. Чонгук тогда-то и не выдержал, вытянув руку и сжав напряжённую ладонь. Омега вновь опустился на кровать, которая издала лёгкий скрип. Застиранная одежда, дрожащие ладони, искусанные губы: всё это никак не вязалось с образом, которым Чонгук успел налюбоваться в голове после слов Зона. Он сделал последний шаг к кровати, на ходу расстёгивая воротник. Человек не поднял взгляда ни когда Чонгук тронул пальцами его макушку, ни когда навис, сжимая округлое плечо. И сразу торокнуло, жаром ударилось о грудь. Чонгук сжал чужую рубашку и вдохнул запах древесины и кожи. Бёдра омеги действительно оказались не худощавыми, а приятно-мягкими, что он не удержался от лёгкого сжатия ладоней. — Может, тебе что-то нужно? — неуверенно спросил Чонгук. Он даже не спросил об этом у Зона. Хотя, что друг мог предложить омеге, кроме патронов и лишних медикаментов? А ещё Чонгук осознал, что никак не мог вспомнить имени омеги. Почти сразу же стало неловко от того, как это выглядело со стороны: будто он вломился в чужой дом и сейчас принуждает к близости. Но ведь это совсем не так. Может, просто он не понравился человеку так, как Зон? От этой мысли неприятно скрутило, заделась гордость, стало дурно, и Чонгук задвинул глубже растерянность и медлительность. Даже возбуждение, только-только разгоревшееся от чужой красоты, притупилось. — Нужно. Чтобы больше никто из вас и ногой не переступал порог моего дома. Внезапно резкий, лишённый кокетливости или шутливости ответ ошарашил. Чонгук поднял голову, чтобы встретиться с горящим решимостью взглядом. А омега неожиданно резко подался ближе, провёл по чонову колену, забираясь под куртку. Чонгук, будто ведомый, усмехнулся и одним движением опустил его вниз, на матрас и подушку простого пошива, дёрнул завязки на серых штанах. — Не могу этого обещать за других. Чужая кожа оказалась горячее на пояснице и на бёдрах. Чонгук провёл ладонью по приятным мягким округлостям и когда слегка надавил пальцем, то от удивления замер. Ни влажности, означающей желание, ни податливости. Будто и не было никакого Зона совсем недавно. И запах другого альфы всё ещё не проявлялся, даже когда Чонгук практически вжался носом в горячую кожу. Он не сразу заметил, как омега попытался сжать бёдра, как задышал часто, а воздух словно накалился. Выработанный войной рефлекс на малейшие изменения сейчас ощущался особенно остро. Чонгук одёрнул руку, и вновь непонимание затопило каждый уголок разума. — Ты же неготовый. А омега извернулся из его рук, сел на кровати и потянулся ладонью к его штанам. Теперь-то помимо решительности в его глазах Чонгук увидел не слёзы — их бы он с трудом выдержал, — а чистую тревогу. — Я сделаю так, — зашептал человек, второй ладонью удержав подскочившего было Чонгука на месте, отвёл взгляд. — Только ты после уйдёшь. — Ты ставишь мне условия? — нервно усмехнулся Чонгук, неосознанно сжав его ладонь и отвёл от своего бедра. — Ты вломился в мой дом. Кем бы вы не были, не все здесь готовы стелиться перед вами. — Я уже это понял, — хмыкнул Чон, невольно припомнив дикие, будто и не человеческие взгляды, едва отряд вошёл в ворота. По телу прошлось лёгкое покалывание, когда Чонгук вновь взглянул на человека сверху вниз. Он вновь приблизился, вдохнул запах выпечки, а когда омега отклонился, потянулся следом. Желание прекратить эти странные и ненужные игры и наконец вжать в кровать вновь опалило внутренности. Чонгуку уже стало плевать, что в доме был кто-то ещё. Он подтянулся повыше и только хотел приподняться с матраса, как под ладонью хрустнуло что-то твёрдое. Чон в недоумении повёл пальцами, и в складках покрывала блеснули осколки гребня. Гладко-коричневого, похожего на тот, что был в волосах человека. Омега быстро выхватил из его рук сломанный гребень, откинул к подушке, а Чонгука немного опалил стыд. — Прости, — тихо сказал он, вновь притягивая человека ближе, наблюдая за его горечью во взгляде. И наконец поцеловал. Чужие губы действительно оказались сухими и тёплыми. Чонгук провёл рукой по мягким волосам, надавил на затылок, задев украшение, и притянул ближе. Обнажённые ноги омеги касались его колен, тонких штанов, опаляя жаром. В животе вновь склубился жар, дёсна начали покалывать выступившие клыки. Подпорченное зрение сейчас будто пришло в норму, в комнате заиграли краски, которые раньше были недоступны. Глаза человека оказались цвета тёмного дерева, волосы светло-русыми, но некоторые пряди у висков более тёмными. Его кожа была бледной, лишённая веснушек и родинок. Чонгук пропустил сквозь пальцы пряди волос, вновь коснулся тёплых губ, а после прижался к скуле. А дальше вниз, по округлому подбородку, шеи, до распахнутого ворота и выступа ключицы. Чонгук сжал ладони возле крепкой талии, и человек издал шумный выдох. — Больше не будешь вертеться? Омега ничего не ответил, только кинул взгляд, всё ещё наполненный жаркой смесью решимости и напряжения. Страх Чонгука никогда прежде не возбуждал и не казался чем-то притягательным, но сейчас на это было плевать. Чонгук глубоко вдохнул, ослабшими пальцами начал расстёгивать пуговицы на рубахе и в один миг острым зрением увидел движение слева. Возле приоткрытой двери. Он повернул голову, и внутри что-то обмерло, когда Чон встретился взглядами с кучерявым ребёнком. Глаза того блестели не только от страха, но и от слёз. Он зажимал рот ладонью, еле заметно трясся, смотря через щель. Чонгука будто в ледяную воду окунули, настолько резко его мышцы напряглись, а жар схлынул. В животе больше не кололо, не грело приятно. Чонгук ощутил, как грудь сдавило, и жалость опалила внутренности. Стало на самом деле дурно и как-то мерзко. Поэтому он и разжал руки, а после встал с кровати, напоследок сжав округлое плечо омеги. — Прости, мне… Мне действительно стоит уйти. Не бойся, я не приду во второй раз, — он сглотнул, и в пересохшем горле царапнуло. — Никто из наших больше не придёт. Ребёнок отскочил в сторону, едва Чонгук подошёл к двери, отнял руку от лица. Мокрые щёки и сильно красные глаза давали понять, что ревел он уже длительное время. «С самого начала, как Чонгук втолкнул его родителя в комнату?» — Не плачь, — кинул он и сжал челюсти. Желание хотя бы коснуться, чтобы успокоить, он сумел подавить. Даже если это было необходимо, он не знал, как подступиться и не сделать ещё хуже. Ребёнок, не сводя с него глаз, глухо всхлипнул. Такой симпатичный, хоть и в старой одежде, с чертами, похожими на папины. Тонкими пальчиками он сжимал рубашку, а сам бочком подбирался обратно к комнате. Чонгук сглотнул и резко отвернулся, тяжёлыми шагами направляясь к входной двери. В темноте едва не налетел на что-то, отодвинул ногой и с силой толкнул дверь на крыльцо. Свежий воздух приятно и отрезвляюще ударил в лицо, враз выветривая и без того скудные остатки алкоголя. Алкоголь! Ну конечно. Всё это произошло из-за него. Чонгук ведь не был насильником, и даже если во время разгрома вражеских территорий появлялась шальная мысль сбросить напряжение и ощутить вкус победы с вражескими омегами, он ни разу их не тронул. Никак. Это всё из-за алкоголя, который завёл мысли не в ту сторону и не дал возможности всё осмыслить. Из-за которого Чонгук совсем позабыл о посторонних глазах. Хотя, что мог сделать этот ребёнок, кроме как попытаться позвать кого-нибудь? Чонгук спустился с крыльца, проморгался, и на него постепенно начал накатывать холодок. Потому что вернувшимся в норму зрением он увидел и цвет травы, и растений. И забора, который был не непонятно-болотного цвета. И синим он тоже не был. Приятная смесь голубого и светло-зелёного. А соседний забор, полуразрушенный, окольцовывающий плохонький участок с таким же домом, темнел мутной синевой. Чонгук спустился, почти не чувствуя под ногами твёрдость земли. Осознание обрушилось резко, сильно, не оставляя больше шансов искать виноватых. Никакой это не алкоголь, и не глаза. Виноват сам Чонгук, целиком и полностью. Он нетвёрдой походкой вышел с участка, опёрся ладонями на перекладину колодца. Недолго думая, столкнул пустое ведро на толстой цепи в бездну. Колодец оказался неглубоким, и ведро он вытащил обратно достаточно быстро. Чонгук обильно смочил горло, умылся и часть ледяной воды вылил на голову. Это немного помогло прийти в себя. Чонгук утёр губы и обернулся. В доме, недавно встретившем его уютом и теплом, уже не горел свет. Чонгук прислонился спиной к колодцу и провел мокрой ладонью по лицу. — Чёрт возьми… Ур-р-род! — злой рык на самого себя вырвался обрывисто-хриплым. Поняв, что до утра в таком состоянии просидеть он не сможет, Чонгук оттолкнулся от колодца и отправился обратно к бараку. Всю дорогу ему казалось, что со всех сторон горят глаза, следят, осуждают. Чонгук ввалился в барак с шумом, хлопнул дверью и тяжёлыми шагами прошёл к своему месту. Зон завозился на лежанке, поднял лохматую голову. — Ты чего так быстро? Развернули, что ли? На насмешливый тон Чонгук ответил коротким мотком головы, скинул куртку и положил на лежанку. Перед глазами всё ещё стояли потерянный взгляд, детские слёзы и сломанный гребень, который больше не имел шанса поддерживать красивые волосы. — Эй, Чонгук. — Зон придвинулся к нему и потормошил за плечо. — Что случилось-то? — Забор ведь синий? — А? У Мёнсу-то? Синий, да, — ответил Зон, а после недолгого молчания вновь тронул Чонгука. — Что случилось? — Забор неровный? — Ну да. — А ребёнка в доме не было? — Ты чё, какой ребёнок? Сунулся бы я в таком случае! — возмутился друг. — Чёрт, — выдохнул Чонгук, упёршись лицом в куртку. — Я совершил ошибку, Зон. — Что, всё же передумал? — усмехнулся тот над ухом. — Всё испортил.