Зной

Ранним утром Чонгук от нескольких особенно бесстрашных омег узнал имя покорившего его человека: Мин Юнги. Будучи двадцатипятилетним, тот воспитывал единственного шестилетнего сына, имел репутацию затворника, а его альфа потонул вскоре после рождения детёныша. Чонгук оказался встревожен. Особенно когда узнал, что именно Мин Юнги готовил мясо в приятно-рассыпчатом тесте, которое глава поселения принёс в барак вчерашним днём. В качестве угощения, подарка и примирения. По-крайней мере, это читалось в его глазах и голосе. Чонгук в тот миг, когда узнал об этом, ощутил кислое разочарование и раздражающее отчаяние. Мясо было вкусным, тесто со знакомым с детства ароматом, чуть хрусткое, слегка подпечённое. А горечь растеклась по телу уже после, когда Чон в полной мере ощутил всю серьёзность своей промашки. И, если подумать, был бы действительно страшный повод — он ведь в итоге не тронул и ничего дурного не сделал ни омеге, ни его детёнышу. А было хреново так, как в первые дни войны, когда от отчаяния и страха разрывало сердце. Когда Чонгук ещё испытывал болезненное сожаление после любого причинённого вреда врагам. И поэтому ему сразу стало стыдно за свои мысли, за принижение всей серьёзности произошедшего и попытку себя оправдать. Он так и не рассказал Зону о случившемся, не рассказал никому, поэтому всю бессонную ночь его одного глодала совесть. А с самого утра начало выедать давящее чувство смятения вперемешку с тревожностью. Чонгук, перекусив зачерствевшими лепёшками, не стал принимать участие в общем разговоре и под внимательным взглядом командира выразил желание пройтись к озеру. Он не испытывал тяги к прохладе, а помимо внутренней разрухи не давали собраться ещё и внешние проблемы. Сегодня было особенно знойно. На до рези в глазах голубом небе были разбросаны ослепительные кучки облаков, а солнечный диск казался слишком неправдоподобно-мелким, чтобы настолько заливать землю ядрёно-жёлтым. Обгоревшую не так давно кожу плеч слегка защипало, и Чонгуку пришлось накинуть рубаху, после вчерашней стирки так и не до конца высохшую. На озере оказалось несколько человек, которые при виде Чонгука подобрались, заволновались, а дети пусть и быстро, но с восторгом в глазах начали вылазить на берег. Чон остановился в нескольких шагах от перехода редкой травы в узкую полоску песка, сжал пальцы в карманах штанов и чуть кивнул. — Доброе утро. Каким бы он, как и добрая часть отряда, не был, а в расслабленном и адекватном состоянии простая тактичность ему была не чужда. Как и вежливость. Чонгуку, правда, были неприятны пристальные взгляды, полные тревоги и опасения со стороны мирных. В такие моменты он чувствовал себя ублюдком, и это чувство ему дико не нравилось. Люди неровно кивнули, а один ребёнок с густыми волосами тёмно-рыжего цвета даже улыбнулся широко и что-то пробурчал. Чонгук чуть пожевал губу, сократил расстояние до воды и краем глаза заметил, как люди начали отступать. Он поднял голову, и всё его внимание приморозилось к одному человеку. Тот был одет поплотнее всех, не прятал взгляда и смотрел прямо на Чонгука. Но не что-то из этого привлекло внимание последнего, а его причёска. Привлёк внимание крупный гребень песочного оттенка, который был искусно вставлен в короткие распущенные волосы. На его округлой части Чонгук зоркими глазами рассмотрел узоры и разноцветные мазки, а частые зубчики красиво поблёскивали, отражали лучи. Скорее всего, было нанесенно какое-то покрытие. У Чонгука перед глазами тут же и быстро-быстро замелькали хаотичные воспоминания о вчерашнем. Лицо, отражающее вязкое отчаяние, скрипящие, но чистые полы и деревянные обломки под собственной грубой ладонью. Чонгук тряхнул головой и сжал зубы. Запахи воды, нагретой земли и человеческого тела смешались воедино и начали отвлекать. Поэтому, как только последний человек поднялся вверх, он окунулся в воду. Её температура не ощущалась достаточно долго, но вскоре от холодка начало сводить икры, а лицо с высохшими каплями закололо от слабого ветра. Чон вылез, обтёрся подготовленным куском плотной ткани и натянул военные штаны. Купание немного помогло прийти в себя. Чонгук выжал влагу с рубахи, сел на неровно обрубанное бревно и сцепил ладони вместе. У него не было совершенно никаких идей, как быть дальше. Просто взять и вновь заявиться на крыльцо чужого дома он не мог, пытаться подкараулить где-то на улице — тем более. К тому же, у Чонгука не было подходящих слов. Он давно не перед кем не извинялся полно и открыто, чтобы было похоже на правду. А теперь ему нужно было что-то сделать, пока отряд будет находиться в этом поселении. Чонгук сжал пальцы, когда на коже появилось фантомное ощущение чужого тепла, не забытого за стылую ночь. Подступившая злость сжала горло, и альфа резко открыл глаза, чтобы скинуть мутное наваждение. Юнги. Простой омега, затворник, в одиночку воспитывающий детёныша человек пробудил в Чонгуке что-то почти болезненное, но вселяющее надежду, глубокое, но без желания вынырнуть из этого чувство. Он пробудил интерес. Но не такой, который в лучшем случае растягивается на немного, не такой, от которого проснулся бы дикий, подпитанный хищным азартом внутренний зверь и вскипела кровь. Более глубокий, более цепкий, более светлый. Только зверь всё равно проснулся. Чонгук ощутил его шевеление под кожей, его глухое рычание, вибрирующее в груди. Он был с ним единым целым, но только в редкие моменты его истинная сущность расходилась с чистым разумом, который он закалял с юности. Зверь был недоволен. Дикий альфа выл, раздражал своими метаниями и жаром, которое охватило всё тело. Чонгук утёр тонкую дорожку слюны, которая выступила из-за прорезавшихся клыков, и до боли сжал своё запястье. — Заткнись, — ровно, тихо, но твёрдо прошептал он, сильнее впиваясь отросшими ногтями в податливую кожу, — пожалуйста. Альфа выл, а перед глазами замелькал ворох слишком красочных, очень правдоподобных моментов вчерашнего. И возможного будущего. На череп стало давить, стискивать по бокам, и Чонгук будто вновь ощутил узкость окопов, тяжёлый маскировочный груз и услышал шум собственного кровотока. Омега, оставленный, не принимаемый своими же и в одиночку воспитывающий... — Грх!.. — сквозь зубы выдохнул Чонгук, тяжело сглотнув. У Юнги могли быть родственники, мог быть огромный запас сил. Нуждающийся в помощи не потому что казался слабым, нет, а чтобы к нему больше не посмело ворваться какое-то мудачьё. Не посмело вызвать страх и отчаянное желание пойти на всё, лишь бы защититься. Не посмело марать своим запахом тёплые стены, впитавшие пряные ароматы, и вынуждать детские слёзы разбиваться о пол. Чонгук разжал пальцы, и на коже начали наливаться красным неровные вмятины от ногтей. В голове осталась лишь пустота, в ушах отлегло, и журчание воды вновь мягко наполнило череп. Чонгук осмотрелся, испугавшись чьего-нибудь непрошенного внимания. Отряд ведь и так не желанный здесь, а при виде его срыва люди могли встревожиться ещё больше. Чон проморгался, с силой провёл ладонью по лицу и выпрямился. И только в этот момент заметил неподалеку знакомое растение. Его корни шли из воды, его стебли с природными узорами были немного облеплены насекомыми. Чонгук встал, чуть прищурившись, и быстрыми шагами направился к воде. В груди волнительно завозилось, когда он опустился на корточки и внимательно рассмотрел стебли. Действительно то, что он видел не так давно в одной из захваченной вражеской деревни. Эти стебли сохли, подвязанные прочными нитями на ветвях деревьев и вколоченных в землю столбиках. А некоторые из них, уже готовые, были превращены в своеобразные предметы. Чонгук видел браслеты из них, ошейники для псов, крепления. Ему сначала и не верилось, что обычные стебли были такими прочными, податливыми к резьбе и краске. Сейчас же, видя их в нескольких шагах от себя, Чонгук ощутил лёгкий прилив неясной бодрости и взволнованности. В голове тут же замелькали идеи, и Чонгук по щиколотки вошёл в воду и наклонился к стеблям, каждый из которых был толщиной со средний палец.

***

Под палящим солнцем всё сохло быстро. Рубаха, правда, осталась чуть сырой на рукавах, но Чонгук больше не мог задерживаться. А вот гибкие стебли высохли очень быстро, и теперь блестели на солнце. Чонгук поднялся с оврага и уверенно двинулся в сторону поселения. Двери в барак были распахнуты, оттуда доносились приглушённые, разбавленные голосами людей звуки. Чонгук вошёл внутрь, напоследок стряхнув с волос на землю остатки холодных капель. — Думал, ты решил утопиться, — пошутил командир, хлопнув его по плечу. Он выглядел посвежевшим, повеселевшим, насколько вообще это было возможно при таких условиях. Крепкий сон в сухости дал свои плоды. — Как обстановка? — Напряжённая. — Чон припомнил людей на берегу. — Выжидающая. Видел нескольких людей, и они по-прежнему не могут смириться. Не думаю, что это может быть крупной проблемой, но.. — Хм, понятно. Чонгук пропустил его к двери и повёл плечами. После свежего воздуха густота сена, тел и травы почти пьянила пряностью. Он вернулся к своему месту, разгладил стебли и задумчиво поджал губы. Сделать, что он хотел, не трудно, трудно — скрепить. Чонгук не знал, что скрепляло это растение. Он покрутил один из стеблей в пальцах, потёр кожицу. Собственная идея уже не казалась такой правильной. Нужно ли Мин Юнги это? В его доме Чонгук не заметил особых украшений, как и нарядных одежд. Хотя, может он прятал их в специальных сундуках под кроватью или в самом тёмном уголке, как делало большинство знакомых Чонгука в его прошлой жизни. Да даже в этом злосчастном поселении на каждом втором омеге блестели побрякушки и по-настоящему красивые изделия, а их одежды, пусть и простые, но не без вычурности. Но что-то толкало на мысли, что этот омега был не из таких, и его не покорит какая-то вещь. От Чонгука — точно. Поэтому и тяжёлые мысли заволокли вновь, но руки уже делали дело, мозг разбирал подходящие варианты. И вскоре Чонгук обнаружил себя вовсю погруженным в работу. Он достал свой походный небольшой нож, обрезал длинный стебель до нужного. Попробовал ножичком снять кожицу на маленьком участке и под ней обнаружил тёмно-серый слой. Обнаружил, присмотрелся, обдумал идею и отказался от неё. Чон над красотой вещей не парился, не выискивал идеалов, но тут решил, что этот серый, более грубый слой будет некстати. Поэтому и аккуратно отделил потёртую часть от целой. После того, как пальцы приручили стебли, закруглили неровные края и на пробу безуспешно попробовали прочной проволокой проделать отверстие в центре, Чонгук выдохнул. В памяти он пытался воссоздать воспоминание о ширине минова запястья, сравнил со своим и наконец придал браслету форму. Он старательно, лишь раз отвлёкшись на особенно громкий хохот ребят, вырезал на браслете: несколько остроконечных звёзд, солнце с кривоватыми разноразмерными лучами, сделал несколько штрихов. Осталось самое сложное. Чонгук тяжело выдохнул и потёрся затылком о нагретую деревянную стенку. Продеть прочную нить через стебель не представлялось возможным, твёрдого материала, чтобы просто связать два конца вместе, не было, как бы он не потрошил свой рюкзак. Чонгук ещё раз проверил все отсеки и не сдержал удивлённой усмешки, когда в дырявой складке нащупал мешочек. Открыл его. Смолы оказалось немного, и она была с примесью измельчённой травы, но это было только на руку. Он и забыл, что когда-то после очередного привала помимо общих запасов отряда положил и в свой рюкзак кусочек этого дара природы. Чонгук сжал мешочек, воодушевлённо поднялся на ноги, и в голове тут же закрутились мысли. Он быстро дошёл до Ину, расслабленно лежащего на стоге сена, и опустился рядом. — Ину, будь другом, одолжи огня. — Другом? — альфа усмехнулся и с лёгким прищуром взглянул на него из-под копны светлых волос. — Я думал, мы все тут как братья. — Да брось, — отмахнулся Чонгук, взбудоражено смотря на его карман, из которого нужная ему вещь не исчезала даже во время сна. — Конечно, братья. Так одолжишь? — Хочешь подпалить что-нибудь? Я, конечно, тоже был не в восторге от их ледяного приёма, но не всё так плохо. Чонгук по голосу не мог определить, очередная ли это не смешная недошутка или вполне серьёзные размышления Ину, но сжал зубы и мотнул головой. А после взъерошил волосы и шумно выдохнул. — Хочу одну вещь сделать, покажу тебе после. — Ну, бери. Жалко мне для тебя, что ли, — добродушно пожал плечами Ину и достал из кармана свою гордость, свою любовь и светлую память о прошлой жизни. Тяжёлую зажигалку с выбитым символом его родного города и позолотой на резных боках. Когда-то весь отряд имел честь подкурить с добродушного позволения. — А может, и древесный уголь у нас найдётся? — лукаво улыбнулся Чонгук, сжимая тёплый металл. — Может и найдётся. Уголь нашёлся в рюкзаке с запасным порохом и истёртым мелом. В своём же Чонгук отыскал немного измельчённой высушенной травы. Вместо миски он сжал в руке продолговатый камень с небольшим углублением почти в центре. Всё примитивно, всё просто, и именно это сейчас давало надежду.