Зной

Чонгук не стал разводить огонь возле барака. Поэтому он вновь спустился с обрыва и немного обошёл озеро. Набранные по дороге палочки решил сложить в месте, где трава уже переходила в песок. Он вырыл ямку в земле с помощью захваченной в бараке лопатки, закрыл от слабого ветра собой и сложил палочки. Огонь схватился не с первого раза. Чонгук осторожно положил вдоль ямки три палки, образую своеобразный мостик, положил на них камень с предварительно уложенной в углубление маленькой частью смолы. Когда она начала топиться, Чон вытащил толчёный уголь и остатки травы, смешал прямо в мешочке и осторожно высыпал в смолу. Помешав всё короткой палочкой, пока масса не приобрела тёмный оттенок, Чонгук выждал немного, а после осторожно опустил один конец браслета в природный клей. Немного повозил, чуть подержал и вскоре быстро вытащил, чтобы опустить другой. Он сжал челюсти, а пальцы слегка дрогнули, когда он в первый раз и сразу плотно соединил оба конца. Держать пришлось недолго, и Чонгук осторожно проверил результат. Выглядело надёжно. Затушить огонь оказалось просто с позволения воды и песка. Чонгук собрал вещи, подумав, немного присыпал ямку с остатками сгоревших палочек песком и выпрямился. В голове зрел план, в животе легонько крутило, а под зажмуренными веками бледное миново лицо всё ещё задавалось немыми вопросами, смотря с вязким испугом в карих глазах.

***

Помимо браслета, Чонгук сложил в тряпичную сумку вяленое мясо, печёный картофель, несколько сладких плодов в плотной и грубой кожуре, которые отряд набрал ещё вчерашним утром. Подумав, положил три металлические пластины, заострённых с одной стороны. Это могло пригодиться в хозяйстве. Чонгук не мог дождаться вечера. Но тем не менее, он с охотой вступил в диалог с ребятами, присоединился к активному обсуждению дальнейших действий и тактики по пути к базе. Командир был встревоженным, но, как обычно, твёрдым, а если и давал секундный повод забеспокоиться и ощутить укол страха, то это тут же смазывалось его зыбким голосом. Позже их пришли проведать люди. Командир отошёл вместе с главой недалеко от барака. Говорили они недолго. Чонгук тем временем рассматривал омег, принёсших еду и теперь занятых проверкой повязок. Он не нуждался в лечении, а на взволнованные слова вчерашнего паренька, который так и не нашёл никакого средства от воспалённых глаз, успокаивающе улыбнулся и качнул головой: — Уже не надо. Вечер подобрался быстро. Чонгук в нетерпении дождался первых заблестевших звёзд, подхватил сумку и как можно тише стал пробираться к выходу из барака. Перед Зоном было стыдно, как и перед Ину, которому он так и не показал своё изобретение. Чонгук в этот раз шёл и уверенно, и нет. До колодца его походка была твёрдой, а в голове клубился относительный порядок. Когда он увидел горящий в окнах нужного дома свет — тут же остановился. Он понял, что продумал всё, кроме нужных слов. То, что он вызовет испуг, сомнений не было, что омега в этот раз может повести себя непредсказуемо — тоже. А что сам Чонгук не сможет во второй раз вынести его страха и детские слёзы — так это определённо. Чон выругался сквозь зубы, вдохнул остывший воздух и оттолкнулся от влажной стенки колодца. На калитке по-прежнему не было нужного запора. В саду было так же чисто, уютно. А вот дверь его руке не поддалась. Чонгук не настойчиво дёрнул пару раз, так, на пробу. Дёргать ещё раз он не стал. Вместо этого, прижавшись к ней лбом, он глубоко вдохнул. Пахло знакомо, а ещё раздавались приглушённые голоса и узнаваемый смех. Чонгук потёрся лбом о дверь, выпрямился и пару раз постучал. Отступил, но не сошёл с крыльца. Чутким слухом услыхал, что голоса стихли. А после внутри раздались медленные, осторожные шаги. — Кто там? Чонгук от голоса медленно выдохнул, крепче сжал сумку. Внезапно замутило, сдавило в груди. — Чимин? Это ты? — Нет, — поспешно ответил Чонгук, беря себя в руки. — Я… приходил сюда вчера. Я из отряда, — слова, конечно, давались с трудом. Но Чонгук понимал, что заранее подумать над своей речью просто бы не смог: нетерпение сожрало бы его. — Пожалуйста… — Уходи. Коротко, отрывисто и прохладно. Где-то вдалеке раздался заливистый собачий лай, плеск воды и, кажется, раскатистый смех. Чонгуку нужна была тишина. — Я не желаю входить, — сказал он. Желал. Сильно желал. Чтобы смелости хватило не вот так вот, за хоть и хлипкой, но дверью. Чтобы посмотреть в глаза, чтобы иметь возможность увидеть эмоции в открытую и больше не поддаться тупому, ублюдскому желанию взять всё под контроль и сорваться в куда более вязкую бездну страха. Чонгуку было действительно страшно. — Я поступил не по чести, — он набрал в грудь побольше воздуха, и давно вызубренные слова сорвались с языка легко. — Я не должен был превышать свои возможности, но я не ищу себе оправдания. Я не должен был пользоваться положением и ситуацией, не должен был подвергать такому… — Чонгук облизнул губу и прикрыл дрожащие веки. И из головы выветрилась сухая, выученная, как клятва речь, которую произнёс бы каждый из отряда. И совсем другое сжало горло, заставляя расслабить закаменевшие мысли и более потеряно, более легко продолжить: — Я поступил как какой-то мудак. По-ублюдски. Прости. И перед твоим сыном я тоже хотел бы извиниться. Я просто хочу оставить здесь свои извинения и… Я не жду чего-то ещё. Он не твёрдыми шагами двинулся вперёд, а когда опустил сумку у двери, то внутри что-то тихо, почти не ощутимо лопнуло. Чонгук не почувствовал облегчения, не почувствовал успокоения. Он понимал, что либо его извинения окажутся выкинутыми, либо к ним даже не притронутся. Его поступок — просто крохотная часть среди того, что ещё предстояло сделать. Только больше ничего в голову не приходило. Чонгук провёл ладонью по двери, слыша тяжёлое, нервное дыхание по ту сторону. Он сжал пальцы в кулак и тихо протолкнул сквозь спазм в горле: — Прости. Вас никто не тронет, это я могу пообещать. — И ты тоже? — раздалось надрывно, раздражённо, взволновано. — Да. Чонгук с усилием воли, удавив нарастающее желание ещё постоять, развернулся. Обратная дорога показалась слишком длинной.

***

На следующее утро он проснулся вымотанным. Полночи он не мог уснуть из-за то и дело вспыхивающих воспоминаний о Юнги, полночи — из-за сильного храпа половины отряда. Чонгук умылся холодной водой, с вечера разлитой по вёдрам. Кусок не лез в горло, поэтому он жевал мясо скорее за компанию. К тому же, уйти было нельзя — командир устроил собрание. Зато после него окрепло желание что-нибудь сделать, от распирающих мыслей сидеть было просто невозможно. — Я ненадолго отойду, — сказал он Зону, разбирающему ружьё. — Опять на озеро? — Нет, я, — Чонгук ненадолго задержался взглядом на его нахмуренных бровях и тонких морщинках на лбу и вздохнул, — до людей. — На не понимающий взгляд с усмешкой качнул головой. — Просто узнать, не нашли ли они какого-нибудь лекарства для глаз. — Опять воспалились? — Зон подался вперёд, задумчиво обводя взглядом его лицо. — Да нет, но на будущее. Чонгук говорил не совсем правду и не совсем ложь. Он правда раздумывал сегодня всё-таки разузнать о лекарстве, если воспаление в следующий раз откажется так просто исчезать. Но он понимал, что это затея, которая с большой вероятностью не будет исполнена. Потому что даже воспаление уже не волновало так сильно. Он вышел из барака в странном настроении. Погода сегодня была не такой знойной. Чонгук склонил голову, рассматривая землю под ботинками, и неспешно двинулся по широкой дороге. Прошёл он, правда, недолго. Впереди, совсем недалеко на слух, послышался плеск воды, стон и оборванное: — Ой!.. Чонгук вскинул голову, ускорив шаг, и внутри запекло, задрожало. Он увидел уже знакомую одежду, знакомые волосы. И знакомого ребёнка, который склонился над Мин Юнги, тормоша того за плечо. Чонгук не сразу понял, что согнулся омега не в шутку, что опрокинутое ведро с водой не было её частью. Земля, наконец, обрела твёрдость, и шаг за шагом Чонгук начал обретать силу. Растерянность и тревожность толкнули вперёд, напрочь заткнув разум, который не одобрял эту идею. Омеге было плохо. Поэтому Чонгука не остановил даже вскинутый, полный испуга взгляд детёныша, который вмиг бросился вперёд, закрывая папу своим телом.