Переломы

      Зелёные глаза напарника — первое, что видит Дазай после очередной попытки суицида. Всегда первое.       Они у него живые.       Блестят.       Не зря говорят, что глаза — зеркало души.       Дазай старается часто не смотреть коллегам в глаза — он знает, что его взгляд пугает своей мёртвой пустотой. Он не даёт времени разглядеть то, что души в нём нет. Зато с Куникидой не так. С ним легко. По его глазам Дазай всегда может понять что испытывает напарник, когда взгляд не затуманен такими глупыми расчётами и бессмысленным планированием, когда он смотрит на него, а не внутрь себя.       Куникида очень странный по мнению Дазая. Он не позволяет себе и шагу лишнего сделать или действия, непрописанного в его бесконечном блокноте. И одновременно позволяет себе так нагло, почти беспринципно, лупить Дазая этим чёртовым блокнотом. Хоть это и не прописано на тонких страничках «Идеала». И это… как минимум непривычно. Он его не боится. Смотрит прямо в глаза, не опасаясь черноты и демонов, скрытых за радужкой. И это вызывает интерес.

***

      Первый раз, когда Куникида вытащил его из петли, произошёл спустя месяц после прихода в агентство. Кажется, тогда это был самый большой перерыв между попытками. Голос, зовущий его, звучал как из-под толщи воды. Горло болело, а в ушах страшно пищало. Поступающая в голову кровь ощущалась пламенем, голова горела, зрение было мутным и очень медленно фокусировалось. Но испуганно-рассеянное лицо новоявленного напарника он запомнил отчётливо. Куникида был обеспокоен и, кажется, действительно переживал за него в тот момент. Попытался разузнать что же заставило залезть в петлю.       И Дазай испугался. Не хотел показать своих демонов, оттолкнуть. Замарать столь чистую душу. Дазай не видел столь открытых людей. Не поверхностных. Открытых. Без фальши, злого умысла или лицемерия.       Дазай понимал много человеческих эмоций, понимал их природу, читал и манипулировал за счёт этих знаний. Знал: боль, злость, обиду, зависть, алчность, жадность. Но ничего этого не было в глаза идеалиста. Это пугало.       Дазай не мог придумать ничего лучше, чем отшучиваться. Каждый чёртов раз, когда блондин спасал его. И постепенно неподдельное беспокойство сменилось вспышкой облегчения, мелькавшей из раза в раз, когда Осаму приходит в себя. Суицидник всё не может понять для чего его спасают, зачем блондин так упорно вытаскивает его из околосмертного состояния. А после в глазах Доппо, Осаму видит смертельную усталость. Она ползёт от края зрачка серым цветом, поглощая потускневшую зелень.       Дазай и сам устал, но по-другому.       Так сильно устал от всего, что сил уже нет даже дышать, не то что жить, и уж тем более бороться. Он хочет хаять напарника последними словами за то, что тот всё никак не может плюнуть на него и перестать вытаскивать с того света. Хочет закричать, что бы перестал успевать останавливать кровотечения. Чтобы перестал перерезать чёрт пойми какую по счёту верёвку. Перестал вытаскивать из общежития, когда он уже почти умер от отравления парами белизны, выпить которую просто духа не хватило.              Дазай хочет зверем выть, вырваться, вернуться и умереть, наконец. Не получается: отравление и слабость не дают. Единственное, на что он способен, — полувозмущённый шёпот: — Нууу Куникида… — на «Дай мне умереть» сил не хватает.       «Чёртов прагматик» — про себя фыркает Осаму, скашивая глаза на педантичного коллегу, хоть и понимает, что прагматизма в нём меньше, чем идеализма.       Такие ломаются. Дазай видел.       Дазай и сам ломает. Намеренно.       Тихо, плавно, по чуть-чуть, не больно.       Специально рушит идеальную оболочку, что Куникида построил вокруг себя. Что бы спасти от незавидной, но неизбежной участи разочарования и самоуничтожения. Хотя самому хреново так, что в петлю хочется.

***

      Виски совсем не даёт облегчения, лишь ужаснее становится от осознания того, что он не справился. Не стал тем, кем обещал Одасаку. Просто не получается. Дазай всё ещё не понимает, просто не видит разницы между добром и злом. Маска трещит, раскалывается. Проявляется суть, как и говорил когда-то Рандо.       Хреново.       Лёд совсем растаял, понижая градус алкоголя в гранёном, блестящем стакане. Хочется скривиться от дешёвого виски с неприятным привкусом, даже растаявший лёд не спасает от горечи на вкусовых рецепторах. Порой Дазай жалеет о том, что стал пить в раннем возрасте. Его теперь совсем не брало опьянение. Мозг продолжал всё так же функционировать, запутываясь в мыслях и эмоциях, которые он так и не научился понимать.       Хреново. Думает Дазай, смотря на своё отражение в зеркале. Свет в ванной он не включал, освещения из комнаты хватает. И кажется, что и не было этих шести лет. В отражении на него смотрит его семнадцатилетняя версия. Мёртвые, прищуренные глаза с адской искрой где-то за радужкой. Косая усмешка. Перебинтованный правый глаз и чёрный плащ на плечах. Отражение однобоко ухмыляется. Говорит: «Я никуда не делся. Мы всё те же. Ты всё тот же». Дазаю страшно. Он молчит, отражение смеётся.       Он сходит с ума? Или всё же пьян?       Рука непроизвольно сжимается в кулак. Бьёт по ровной зеркальной поверхности. Стало лишь хуже: одно большое отражение разбилось на десятки маленьких, становясь уродливее, смеясь десятками голосов. Измученный смех вырывается из горла бывшего мафиози, рука поднимает длинный осколок, отражающий перебинтованный глаз и карюю радужку, отдающий багровым оттенком из-под отросших прядей.       «Ну, давай» — шепчет отражение в осколке.       Дазай сдёргивает опал с шеи и разматывает бинты.

***

      Руки болят.       Осаму чувствует как кровь пульсирует, вытекая из тела. Сердце заполошно бьётся где-то в горле, разгоняя кровь, неумолимо приближая долгожданное освобождение. Хочется спать. Это единственное правильное решение. «Может в этот раз получится?» Дазай почти уверен в этом.       Кафель неприятно холодит кожу на спине. «Не важно» — отмахивается он от неприятных ощущений. Глаза наливаются свинцом и кажется, что веки весят непомерно тяжело. Сердце замедляет ритм. Становится холодно, изнутри холодно. «Наконец. Я иду, Одасаку». Последняя связанная мысль перед бессознательной чёрной. — Дазай!       Сделав титаническое усилие, Осаму открывает глаза и тут же закрывает, свет в ванной неприятно ударяет по не приспособившемуся зрению. У него ощущение, словно он сидит на беспрерывно крутящейся карусели, комната ходит ходуном, по-прежнему холодно. Чьи-то прикосновения к шее и вскрытым рукам обжигают. — На меня смотри! Не смей терять сознание, маньяк суицидальный!       Дазай хмурится, голос жутко знакомый. Открыв глаза, видит стянутые жгутом окровавленные руки, поднимает голову. Фокусируясь на напарнике, что роется в аптечке в поиске медицинских ниток, которые сам же и купил на такие случаи, спирта и стерильных бинтов.       Дазаю интересно. Он пристально, насколько позволяет состояние, смотрит в глаза напротив. Осаму привык к серости, что поступает даже через самые яркие цвета, приглушая оттенки, постепенно делая всё вокруг блёклым. Но сейчас он отчётливо видит: они зелёные, живые без стального налёта. А ещё напарник до жути забавно хмурит тонкие брови, вдевая нить в игольное ушко. Хочется пошутить, сказать чтобы не хмурился так сильно, иначе морщины раньше времени появятся. Сил не хватает, но усмешка вырывается, привлекая внимание идеалиста, что промывает глубокий продольный порез. Он смотрит в глаза, слова не нужны, чтобы озвучить вопрос. — У тебя глаза зелёные.       Блондин прищуривается, пытаясь понять посыл. Не понимает. И списывает на бред или шок, крови этот идиот потерял не мало. А Дазай осознаёт, что жутко скучал по чистой зелени.