Много лун и еще одна

В ее обители цветут шелковицы. Под мягким, спокойным светом, подпитываемые из протекающего по песчаному ложу ручья, множество кустов усыпаны алым шелком лепестков, легкий аромат самых разных сортов переплетается в воздухе замысловатым, тонким узором. — Ты вложила немало труда, — вполголоса замечает Чжун Ли. — Здесь все растет намного быстрее чем снаружи, — почти незаметно улыбается Люмин. — Приживается легче. Но мы с Пухляшом и впрямь постарались на славу. Тень ее улыбки прячется в уголках бледно-розовых как лепестки редкой шелковицы губ, в больших золотисто-карих глазах. И впрямь как шелковица — тонкая, нежная; кажется — за мгновение можно раздавить в кулаке, превратить в безвозвратно утратившее всю прелесть месиво. — И все же… — с осторожностью касается Чжун Ли бледно-розового шелка затянутыми в перчатку пальцами. — Непросто было, должно быть, их переместить сюда. — Им пришлось пустить корни в здешнюю землю чтоб не погибнуть, — с лёгкой грустью глядит она на свой уютный домик в мирной обители, на пышные кусты шелковиц повсюду, — Мы с Итэром всегда были путешественниками, мы скользили среди миров, помогая где и чем могли, но всегда оставались лишь гостями. А теперь я все сильнее врастаю в Тейват, пока пытаюсь его найти, день за днем. От прикосновения цветок дрожит и покачивается на тонком стебельке, и может несколько жаль что не ощутить нежность и хрупкость лепестков обнаженной, неспрятанной кожей, но память и опыт отчетливо говорят что нет, перчаток ему даже здесь, в уединении ее личной обители, совсем не стоит снимать. — Я пыталась добыть из них эссенции, — она подводит его к маленькому алхимическому верстачку. — Вроде тех что делала для кое-чьих похоронных церемоний с госпожой Ин Эр, — и даже бросает не всерьез укоризненный взгляд. С невозмутимостью камня Чжун Ли слегка склоняет голову. — О, твоими стараниями это были идеальные похороны. Утверждаю как консультант. Ссыпая ворох душистых лепестков в маленькую ступку, Люмин почти беззвучно фыркает, сам он скрывает улыбку и скрывает то как снова и снова у нее выходит его удивить — странным, почти пугающим пониманием, тонкостью, тем как гибко и с уважением она приняла и освоила правила его разграниченной паутиной старых и новых контрактов игры. Ее игру — простую и немудреную, понять совсем не сложно тоже. Лепестки сминаются под пестиком в ее руках, превращаясь в алую, источающую соблазнительный аромат массу, нахмурив светлые брови, она бросает на него взгляд из-за плеча и говорит — получается недостаточно хорошо. Это простая игра, в которой она явно тоже не слишком-то хороша, но отчего-то он поддается, позволяет себе поддаться — любопытство ли это или желание попробовать, ощутить чуть-чуть ближе. — Могу лишь предположить, что ты прикладываешь слишком много усилий, — встав за ее спиной, кладет Чжун Ли ладонь поверх ее сжимающих пестик пальцев. — Слишком торопишься. Слишком настойчива. Неспешно, плавно он задает нужный ритм и силу движений, аромат растертых в ступке лепестков шелковицы понемногу обретает полноту, яркость нот и мешается с едва ощутимым запахом ее светлых волос. С высоты роста он глядит на макушку Люмин и не сразу осознает что мягкие, короткие прядки и перышки едва заметно тревожатся его собственным дыханием. Человеческое сердце в груди бьется слишком гулко и слишком быстро, разгоняет по телу непривычно горячую кровь. Ее пальцы вздрагивают когда невольно он сильнее сжимает ладонь. Он делает шаг назад потому что из странной прихоти уже слишком позволил ей себя увлечь. — Я пробовала смешать кое-что, — говорит Люмин прежде чем ненадолго скрыться в охраняемом духом доме и вернуться со маленькой склянкой, из тех что делают в Инадзуме. Смоченными кончиками пальцев она касается сегодня нескрытого нарукавниками запястья и протягивает ему руку; масляно-влажные капли согреваются на прозрачной коже с тонким рисунком вен, и в них отчетливо угадывается мягкая, закатно-туманная стойкость того запаха, что по словам многоопытной госпожи Ин Эр подходит женщинам в самом расцвете, и легкая конфетная девичья сладость тоже, и что-то еще, похожее на далекий, холодный аромат бледно-розовых сакур. И ее собственный, едва ощутимый запах ее кожи, ее волос, ее тела, и это пробуждает что-то темное, горячее, древнее, что давно запеклось, заветрилось иссхошей смолой где-то внутри. Против воли Чжун Ли снова делает глубокий вдох. — Ваше слово? — Люмин не терпится получить свой ответ. — Ты могла бы составить госпоже Ин Эр достойную конкуренцию на рынке ароматов. — Не хочу, — упрямо мотает она головой и отводит в сторону взгляд. — Могу я хоть раз что-то лишь для себя самой пожелать. Вместо того чтоб сделать еще шаг назад, двумя пальцами Чжун Ли ловит ее за острый, упрямый подбородок, вынуждая поднять к нему лицо. — Ты сама не знаешь чего хочешь. — голос почти незаметно просаживается низкими, гортанными нотками, не слишком похожими на голос консультанта из похоронного бюро Ваншэн. — Я уже потеряла половинку души и потеряла крылья, я как будто все падаю куда-то или листком лечу туда куда несет ветер, и мне тоже нужна земля чтоб пустить в нее корни, — больше не пытается Люмин отвести взгляд снова или спрятаться за изящными полунамеками. —  Что-то живое. Осязаемое. Прочное. Непознанная и непостижимая до конца пылинка другого мира. Тонкая, обманчиво хрупкая, большеглазая; вечная девочка, сколько бы уже не встречала зим под десятками равно чужих ей солнц. Начинает то, в чем ей не победить ни в одном из возможных вариантов, но ее победой будет уже просто втянуть его в вечную как сам этот мир игру. В конце концов… — Контракт? — машинально предполагает бывший бог контрактов в попытке перевести все на простой и привычный себе язык, но она лишь снова мотает головой, тревожа невесомые перышки в волосах. — Контракты — это всегда рамки, всегда границы. Я не хочу так. Я хочу все. — Люди жадны. — Может в этом и есть их счастье — в умении так горячо желать. С усилием Чжун Ли возвращает себе обычное, спокойное самообладание — есть ли нужда будить слишком давно уснувшее, отжившее, говорит внутренний голос. И в то же время непрошенная яркость чувств манит поддаться, еще раз, последний раз пройти через те же пути. Кончики горячих пальцев с неистаявшим еще маслом вдруг касаются его скулы, невесомо, влажно скользят по щеке, уголок губ задевают, и вид у Люмин такой словно она сама от себя шалеет, замирает внутри от собственной смелости. Кажется, кожа вспыхивает ожогами. — Кем бы ни были прежде — мы оба теперь просто люди, и мы вправду жадны, — ее бледные скулы горят алым как тонкие лепестки шелковицы, но она упрямо не отводит взгляд. — Разве нет? Сладкий, дурманящий аромат масла пьянит, потому что он вопреки разуму позволяет себе чуть-чуть опьянеть, и может поэтому так отчетливо вспоминается, что как бы ни жадны и неуемны были испокон века люди, в своих желаниях боги неизмеримо, неизмеримо жаднее, и пусть может некто Чжун Ли из похоронного бюро Ваншэн уже больше не был богом. Но ничуть не разучился желать.