Много лун и еще одна

— И все же ты совсем по мне не скучал, — невзначай бросает Люмин, поправляя легкий домашний халатик. Пара слов словно золотая монетка моры падают в темную, каменную пропасть его спокойствия. А Люмин ждет — долетит ли до дна? Зазвенит ли? В большом зеркале, перед которым она расчесывает свои короткие, светлые волосы, бывший бог ловит ее любопытный, осторожный взгляд из-под ресниц. — Могу я спросить, почему же ты так решила, моя драгоценная? — Меня не было в Ли Юэ три месяца, в конце концов… — заговаривает она, но самыми кончиками пальцев Чжун Ли медленно ведет по ее шее, якобы убирая мешающую прядку, и она прерывается, кусает губу изнутри, и все равно упрямо находит в себе силы закончить мысль. — …и что бы я не делала, ты все равно предпочел мне разговор с господином Бай Чжу о дурном урожае лекарственных трав в сезон и цикличности засухи. — Просто в некоторых вещах у меня чуть больше опыта, — низкий, глубокий голос ласкает уши как не менее чувственное прикосновение, от которого колени слабеют, а тело плавится как согретый в ладонях воск. — Самоконтроль например? — Самоконтроль, — соглашается он вполголоса. — В том числе. Само воплощение безукоризненной, воистину каменной сдержанности с легчайшим намеком на любопытство и насмешку в уголке красивого рта; в образе достопочтенного Чжун Ли из бюро Ваншэн он все равно тот, кого само время боится немного и потому столетиями обходит стороной. Иной раз кажется — мелкие, глупые страстишки людские вроде привязанности к одной звездной страннице ему далеки и не свойственны вовсе. Может поэтому Люмин иногда оставляет Паймон ночевать одну в чайном домике и не надевает ничего кроме тонкого, невесомого халатика, когда приходит к нему после очередного путешествия; и в ресторане за ужином пытается смотреть так же царственно как госпожа Нин Гуан и наклонять голову изящно и завлекательно как красавица Юнь Цзинь. А отчаявшись вовсе украдкой ловит под столом его затянутую в перчатку ладонь и сжимает коленями, ощущая прохладный металл колец внутренней стороной бедер, и немного надеется что Чжун Ли хоть на мгновение отвлечется, собьется с мысли и хоть что-то внутри него зазвенит, но всякий раз он непоколебим как истинный камень. Хоть иногда ощущает ли он ее отсутствие? Помнит ли в бесконечно долгом течении времени? Это его непрошибаемое спокойствие, эта маска из камня всякий раз толкают ее на новые безрассудства. — Так что же ты все-таки хотела, моя драгоценная? Там, в ресторане, — за ее спиной он наклоняется, почти касаясь губами ее уха, так что под легким халатиком из прохладного шелка кожу обжигает дрожь. — Неужели ты и впрямь бы желала, чтоб я потерял голову и наскоро взял тебя в каком-нибудь темном грязном углу? И он ведь все понимает, понимает даже быть может лучше ее самой, понимает и дразнит ее словно несмышленую. На мгновение Люмин хочет разозлиться, но это и впрямь немного смешно как легко ему удается играть с ней. Под его руками ткань халата с мягким шелестом стекает по ее спине и бедрам. На мгновение Люмин вспоминает что руки, сейчас касающиеся ее так осторожно и нежно, повергали демонов и убивали безумных и нет богов, эти руки создали каменные колонны островов, творили сам этот мир, а теперь обнимают ее, ласкают ее, укрывают… Ногтями Люмин впивается в собственные ладони и заставляет себя повернуться. Высокий, закованный в столько слоев одежды  — рубашка с тесным воротником, жилет, сюртук — он немного похож на неприступную каменную скалу. Вот только подведенные алым глаза, обычно похожие цветом на застывшую под солнцем смолу, мягко мерцают бликами живого, горячего золота, и от этого она вдруг ощущает смутную радость. — Я желала тебя, — поднимает Люмин к нему лицо и улыбается, напрасно стараясь не слишком дрожать. Неспешно, по одному, словно растягивая удовольствие, Люмин стягивает кольца, которые он носит поверх перчаток. Несогревшийся через плотную ткань металл, острые грани, по которым она любит машинально водить подушечкой пальца, когда на улице берет его за руку. Под снятой перчаткой обнажается нечеловечески золотая же с темным кожа запястья и ладони. Мерцание глаз становится отчетливей; блики сливаются в сплошной массив обжигающего расплавленного золота. На мгновение Чжун Ли задерживает дыхание и снова глубоко вдыхает, как будто воздуха в комнате вдруг стало мало. Вид у него такой, словно это не на ней нет всей одежды, а нем самом, хоть лишился он одной лишь перчатки. — Я желаю тебя, — повторяет она и ни одного из множества его имен упрямо не называет, потому что ни одну из ипостасей сейчас не собирается выбирать. — Того, кем ты был, кто ты есть и кем будешь… Я хочу тебя всего, — признается она бесстыдно и тихо. — Нет. — вдруг словно разом очнувшись, Чжун Ли с силой сжимает ее руку. — Я могу тебе навредить. — Я не боюсь. — Я боюсь, — просто и очень обыденно вдруг признается он. От него чуть-чуть пахнет благовониями, драгоценным деревом и почти неощутимо — сухой крошкой кристальной руды. Ну или, может, это Люмин себе сама выдумала как и все остальное. Всеми уважаемый господин Чжун Ли из похоронного бюро Ваншэн — заботливый, нежный, знающий как доставить ей удовольствие; иной раз на него находит особое настроение, и тогда он делает с ней что-то совершенно невообразимое, и от одних воспоминаний после огнем вспыхивают щеки, а внизу живота тянет, горячо и сладко. Но всякий раз когда она вспоминает какой он в своей истинной ипостаси — вне зависимости от всех обликов и всех имен, желание заглянуть в бездну становится нестерпимым — не ту ледяную, пугающую Бездну, где скрываются монстры, хотя за долгие века и у Моракса монстров внутри должно скрываться немало. Монстров и тайн, тех что ей стоило бы знать и тех что, скорее всего, на куски разорвут ее сердце, когда однажды выйдут на свет. Все равно она не чувствует себя напуганной — напротив, рядом с Чжун Ли это всегда похоже на безопасность и защищенность в этом чужом, отнявшем у нее брата, крылья и силы мире. И пусть то и другое больше иллюзорно и выдумано, это уже причина любить его. Наверное, все это время она сама и была той, кто скучает… — Ты же знаешь, — закрывает она глаза и, вытянувшись, упрямо тянется за поцелуем как шагает в обрыв без планера — наудачу. — Не стоит меня недооценивать. — и не успевает добавить бессмысленное. — Все будет хорошо. С замиранием сердца Люмин жмурится — всего и так почти много: сухих, теплых губ, жадно сминающих ее губы, ощущения живого тела под ладонями; от всех слоев своей одежды Чжун Ли избавляется прежде чем она ощущает мягкость постели под спиной — воистину божественное умение, должно быть. Но она уже не может об этом думать, ни о чем не может думать, когда он берет ее — без неспешности, без обычной своей привычки растягивать удовольствие, лаской превращая ее в одно безвольное, жаждущее желание. Сегодня больше похожий на сокрушительный обвал в горах — живая, властная сила в человеческом теле, неумолимость, почти безжалостность. Могло бы быть больно немного даже, но нет — прижатая к постели тяжестью его тела Люмин лишь чувствует себя еще больше наполненной, еще шире разводит колени в беззвучной жадности, в инстинктивном желании впитать больше этой силы. С каждым толчком все больше становится чистым, беспримесным наслаждением; кажется, вот уже не может быть лучше, не может быть острее — но она задыхается и дрожит, вслепую прижимается пересохшими губами к его плечу, к шее, ощущая быстрое, гулкое биение пульса под кожей, и, оказывается, что лучше быть еще может. И еще. Еще. В какой-то момент она не справляется просто — ее сминает как травинку, кажется, разрывает на крошечные частицы; словно вот-вот она вся превратится в сплошное удовольствие и рассыплется звездной пылью… Инстинктивно Люмин пытается закрыться, защитить себя, но ее анемо силы не обладают даже скудным подобием щитов. Она может только еще крепче зажмуриться, словно это поможет. — Посмотри на меня, — вдруг с трудом разбирает она низкий, непривычно хриплый голос. — Люмин, — Чжун Ли или Моракс, Властелин камня из древних легенд, бывший богом еще прежде чем получил дар Селестии, зовет ее по имени, и только тогда она понимает что он теперь неподвижно нависает над ней, опираясь на локти. Отдышавшись кое-как, она поднимает взгляд: на его широких плечах и груди темное и золотое, совершенно нечеловеческая красота, и глаза с узким, вертикальным зрачком в обрамлении кипящего золота радужек завораживают и пугают немного. Это вправду похоже на страх — инстинктивный, нежеланный, непрошенный. Но все равно уже не отвернуться, как невозможно бывает отвести взгляд от мощи стихии, когда земля разрывается трещинами, и раскаленная лава остывает кипящим золотом на камнях… Выражение его глаз совсем прежнее как и интонации, когда он зовет ее по имени. — Я не должен был тебе поддаваться… — хмурится он и пытается отстраниться, но когда кажущийся холодным воздух пробирается между разгоряченными телами и почти обжигает кожу, она вздрагивает, торопливо обхватывает его ногами, сжимает ладонями плечи. — Нет, пожалуйста. Нет. — торопливо шепчет Люмин и кончиками пальцев очарованно повторяет темное и золотое на его коже в странной ласке. — Ты такой красивый… Я просто хочу смотреть на тебя. С неожиданной послушностью он и впрямь позволяет ей уложить себя на спину, и устроившись сверху Люмин впускает его в себя и плавно, неспешно двигается, теперь сама выбирая сколько готова взять от него; ладонями касается крепкого живота, груди, с особенным наслаждением ловит обжигающий золотом взгляд. Золото, живое, расплавленное, обжигающее, словно течет теперь под ее кожей, впитывается в ее плоть и в кровь, в каждую частичку тела и делает прочнее и крепче. Та исходящая от него сила, что недавно едва не уничтожала ее, стирала в сияющую звездную пыль, вдруг сделалась самым желанным в мире, самым горячим и сладким; ее хотелось впитать как можно больше, окутаться ей словно кипящим золотом и прохладным камнем. Зачем пытаться себя защитить, если этого она и желала? Она тянется к его губам за еще одним поцелуем и ногтями с нажимом проводит по гладкой коже — вместо твердости камня, как почему-то представлялось, на груди Чжун Ли остаются совершенно человеческие царапины. Голова его запрокидывается на подушках, а с раскрытых губ срывается низкий, хриплый полустон-полувыдох, который она жадно ловит губами и сама ахает, когда его руки сжимают ее бедра, и кожа вспыхивает чуть-чуть болью и удовольствием, вся она вспыхивает удовольствием таким невыносимо острым, что это почти близко к боли. Столкновение тектонических плит где-то внутри, и кометы мечами звездопадов разрываются, изменяя ее и создавая заново, и словно сама земля уходит из-под ног. Расплавленное, чистое золото кипит под кожей. Нечто вроде странного резонанса, разделенного на двоих и щедро приправленного самым простым человеческим наслаждением. С широко раскрытыми глазами Люмин вскрикивает в самый острый момент и чуть-чуть задыхается, всем телом содрогаясь в пульсирующих волнах удовольствия. Почти не чувствуя собственного тела, дрожит, разгоряченная, мокрая от пота, обессилено прижимается к Чжун Ли и и пытается вспомнить как дышать и ощущает как по всему его телу волной прокатывается ответная дрожь. Громкое, раскатистое биение сердца под ее щекой успокаивается неохотно, медленно. Понемногу она уже вновь ощущает свое тело, ощущает мягкость и тепло одеяла, когда Чжун Ли укрывает ее плечи, и прочную гладкость чего-то вроде чешуи на его спине, плавно переходящей в обычную человеческую кожу. Уже из любопытства водит пальцами по прилегающим к друг другу чешуйках, напоминающих о древнем драконе, якобы труп которого хоронила, и немного жалеет что нет сил рассмотреть получше, прежде чем они исчезают бесследно. — А что насчет хвоста? — смеется Люмин, соскальзывая рукой по его спине ниже. Чжун Ли небольно, но твердо перехватывает ее запястье. — Никаких хвостов. — Жаль, — вздыхает она с искренним разочарованием. — Очень жаль. Едва заметную улыбку на его губах она ощущает ладонью, когда он оставляет на ней легкий поцелуй. Но проведя кончиками пальцев по ее бедру Чжун Ли хмурится. До нее не сразу доходит, что приглушенно саднящее ощущение исходит от глубоких царапин, оставшихся там, где его руки сжимали ее тело. Плотно сжав губы, он с досадой и недовольством смотрит на свои руки — красивые ладони, длинные, сильные пальцы в мягком блеске золота; никаких уже, конечно, когтей, и даже золото меркнет, уступая обычной бледной человеческой коже. Наконец, он приподнимается на локте и откидывает одеяло, собираясь встать. — Принесу мазь и бинты. — Нет, — просит Люмин. — Лучше побудь еще со мной. Руками, ногами — она обвивается вокруг него так, словно ощущать его кожей сейчас единственно важное, единственно не дает ей рассыпаться песчинками и звездной пылью; ответный взгляд Чжун Ли становится теплее и мягче. От него отчетливо пахнет нагретым на летнем солнце камнем после дождя, а объятия крепкие, успокаивающе нежные — ради этого стоит возвращаться сюда, в Ли Юэ раз за разом. Поздним утром бесцеремонная Паймон будит их вестью, что ночной покой жителей Ли Юэ потревожило маленькое землетрясение, о котором только и болтают с утра. — Паймон! — сонно шипит Люмин, натягивая одеяло повыше на голые плечи.  — Благословение почившего Властелина камня, придумают тоже, — недовольно хмурится Чжун Ли. Люмин едва заметно и весело усмехается: если это и благословение Властелина камня — оно на ее губах и на ее коже, на внутренней стороне ее бедер. Бросив взгляд на нее, Чжун Ли разводит руками и беззлобно посмеивается сам. — Впрочем, раз никто не пострадал… Пусть люди думают что хотят. И мы ведь говорили о том, что спальня — это комната, прежде чем зайти в которую всегда надо стучаться, Паймон? — спокойно и терпеливо отвлекает он маленькую фею, прежде чем на них снова посыплется град неудобных вопросов. Та ненадолго замирает в воздухе, забыв про разбросанную по полу одежду. — Ох, ну давай Паймон сейчас просто вылетит, постучится и влетит снова! — решает она все проблемы разом, и Люмин почему-то становится смешно. Выпростав руку из-под одеяла, она хочет маленьким вихрем потревожить бесцеремонную компаньонку. Но вместо легкого порыва ветра посреди комнаты вдруг рушится здоровенная каменная колода, едва не зашибив бедную Паймон. — Ой! — вырывается у Люмин. С невозмутимым лицом Чжун Ли говорит что у него нет никаких объяснений этому бесспорно любопытному феномену. И впрямь, зачем ходить к статуе?.. — Управляешься с Паймон лучше меня, - замечает Люмин, когда Паймон, наконец, вылетает из комнаты на поиски завтрака. Ее улыбка вновь отражается на его губах точно в зеркале. — Адепты иной раз ведут себя хуже чем дети. — Ты бы был хорошим отцом, — она вдруг думает об этом, потому что в первый и единственный раз он был неосторожен, словно и впрямь потерял от нее голову. Странная, непривычная мысль — из любопытства она даже позволит себе подумать ее какое-то время, прежде чем купит у господина Бай Чжу нужных трав. Склонившись над ней, Чжун Ли медленно качает головой. — Это едва ли возможно. — говорит он, и так сразу не понять, печалит ли это его или оставляет равнодушным как слишком мелкие, слишком человечные страстишки для того кто слишком долго был богом. — И к тому же у нас уже есть Паймон, — мягко усмехается он. — О да. И кажется, — бросает Люмин задумчивый взгляд на возвышающуюся посреди комнаты каменную бочку и снова с болезненным ожиданием бросает золотые монетки слов в каменные, прохладные бездны. — Кажется, теперь мне в ближайшее время придется навестить анемо-статую Барбатоса в Мондштаде. Может даже и самого его заодно. Одно почти незаметное движение пальцев Чжун Ли — как соринку стряхнуть с рукава, и здоровенный кусок камня даже не рассыпается песком, а просто исчезает бесследно. — Пожалуй, я составлю тебе компанию, если не возражаешь. — Хочешь повидать Венти? — лукаво и бесцеремонно подталкивает она его локтем в бок. Чжун Ли состраивает в ответ притворно кислую физиономию, которой уже не может ее обмануть. — Думаешь, я нуждаюсь в новой порции вылитого на голову вина? — на мгновение он замолкает, уходит в себя мыслями, словно пытаясь воскресить в памяти образ давнего друга и вспомнить кем оба были тогда и кем стали теперь; но тут же встряхивает головой, возвращаясь к ней из пыльной паутины воспоминаний. — Может если отчасти. Но твое последнее путешествие было достаточно долгим... — Так и что же? — почти не дыша, Люмин замирает в самой непонятно чего ожидании. Его глаза блестят живыми искрами золота, когда он совершенно по-человечески тепло и нежно улыбается ей, прежде чем коснуться губами запястий. — ...и чтоб снова расстаться так быстро, моя драгоценная, я по тебе слишком сильно скучал.