Много лун и еще одна

Время, дожди и ветер превратило останки некогда процветающий ассамблеи Гуйли в подобие разрушенного, выщербленного скелета, среди остатков костей поросшего зеленой, сочной травой и деревьями. Но иногда, закрывая глаза, Чжун Ли словно бы все еще слышит дыхание прежде полного жизни города, и призраки прошлого с новой силой обступают в настойчивой, такой алчной попытке увлечь его за собой. Маленькая, теплая ладонь Люмин тянет его за руку, вырывая из плена воспоминаний. Ее взгляд любопытный и чуточку тревожный — как будто бы она уже знает каким будет этот разговор в окружении мертвых развалин и призраков под ярким, солнечным светом. — Адепт Сяо рассказал мне о… твоем внезапно вспыхнувшем интересе, — начинает издалека Чжун Ли и ее лицо тут же становится смущенным, а взгляд больших карих глаз упирается куда-то в застежки его жилета. — По правде не рассчитывала что он сочтет нужным поделиться этим с тобой. Мягко коснувшись пальцами ее подбородка, он вынуждает ее поднять отчего-то виноватые глаза. — Если ты хотела знать больше об архонте пыли, почему же сразу не пришла ко мне? — Не хотела причинять лишнюю боль расспросами, — вдруг говорит Люмин очень просто, очень прямо. — Я никогда не хотела врываться без приглашения в ту часть твоего сердца, куда ты никого, в том числе и меня не звал. Без всякой обиды и без уловок — и эта ее тихая бережность к чужой боли, к чужим душам, к чужим ранам всякий раз заставляет его испытывать такую нежность что даже древний камень, кажется, идет трещинами и тут же в нечто новое, крепкое выплавляется заново. — И именно поэтому, — кивает он. — Именно поэтому я расскажу тебе то, что ты так хочешь знать. На мгновение Люмин теряется — ее самым пристальным вниманием завладевает какой-то чахлый кустик в расселине невысоких скалистых пород неподалеку. — Какой она была?.. Госпожа Гуй Чжун. На мгновение Чжун Ли снова позволяет себе закрыть глаза — чтоб в который раз воскресить образ той, которую он любил, кажется, целую вечность назад. Любил еще толком не осознавая что это значит, не понимая самого этого слова и его потаенной, благословенной и страшной сути. Любил, будучи слишком самоуверенным, самолюбивым и по мальчишески глупым, чтоб признаться в том вовремя хоть себе самому и избежать вечной горечи сожалений. Шести тысяч лет оказалось достаточно, чтоб, наконец, осознать ценность каждого мгновения, каждого часа, каждого дня… И с особенной радостью принимать теперь это нежданное, непрошенное чувство в так и не закаменевшем, живом как прежде сердце. — Очень мудрой… — наконец, с необычным косноязычием пытается он превратить воспоминания о Гуй Чжун в невнятные, совершенно ничего не выражающие о ее сути слова. — Она была очень мудрой. Доброй по-настоящему, даже к тем кто не всегда этого заслуживал. Искренней. Немного насмешливой… — невольно уголки его губ приподнимаются в улыбке. — Иной раз я понимал как надо было ответить на тот или иной вопрос чтоб не чувствовать себя в дураках только день или два спустя. И жутко злился, что еще сильнее мешало сосредоточиться и трезво мыслить. А она смеялась и говорила что в следующий раз у меня все точно-точно получится. Тихий смешок Люмин доносится откуда-то со стороны. — С трудом могу представить тебя в дураках. — Я был несколько более молод и опрометчив, — с легкой иронией качает Чжун Ли головой. Рассказать ли ей о инженерных талантах Гуй Чжун? Или о ее непревзойденной учености? Все столь же правдиво и невыразительно как и рассказы о любви ее к нежным глазурным лилиям, сохранившимся лишь в самом защищенном и оберегаемом сердце Ли Юэ. Это ли хотела услышать Люмин? Если честно, он все еще не уверен что говорит именно то, что она хочет знать. — Чжун Ли! — ее вскрик прерывает его раздумья. Тут же он открывает глаза, чтоб увидеть как она, болтая ногами, повисает на остром выступе высокой скалы на одной руке, в другой бережно сжимая хрупкие стеклянные колокольчики. И у него все еще достаточно силы чтоб превратить разом все склоны и холмы, где прежде была ассамблея Гуйли, в ровную как полотно поверхность, но когда пальцы Люмин все же разжимаются, он успевает просто оказаться рядом чтобы ее поймать. Без особого страха Люмин обнимает его за шею крепко и почти незаметно улыбается, прижимаясь щекой к плечу. Рядом с ним она часто бывает небрежна, опрометчива и неосторожна — как будто всякий раз желая снова и снова убеждаться, что он будет рядом, он не оставит, он не даст ей разбиться о камни и укроет щитом. Не бессмысленное, пустое кокетство, но маленькая, такая человечная и понятная слабость той, кто в один момент осталась один на один с чужим ей, незнакомым и безжалостным миром. — И она не пыталась попасть в беду, стоило мне на мгновением отвести взгляд, — укоризненно вздыхает Чжун Ли, опуская ее на землю и даже не пытаясь сделать вид что всерьез недоволен. На самом деле это если не ложь, то изрядное лукавство, но уже не осталось почти никого кто смог бы его всерьез обвинить. Именно потому что это лукавство и ложь, сколько сможет — он останется ее щитом в надежде хоть так исправить ошибки прошлого. Уберечь так, как не смог уберечь и защитить ту, другую. Присев на корточки, Люмин с бессмысленной тщательностью стирает ладонью пыль со старой, вросшей в землю таблички с почти утраченным символом лилии, к которой он привел ее чтоб начать сам этот разговор. — Между ней и мной нет ничего схожего… — в ее голосе отчетливо чувствуется звенящая, надтреснутая нотка печали, причин которой ему снова не удается уловить и понять. — Она действительно была невероятной, госпожа Гуй Чжун. — в поцарапанных пальцах Люмин сильнее сжимает стеклянные колокольчики и ее голос вдруг становится тише и глуше. — Настоящей богиней. Ты ведь… очень ее любил? Под ее взглядом, под этим чистым и синим небом над останками всего, что ими с Гуй Чжун было века назад создано, он не может кривить душой. — Да, — говорит он так же тихо и повторяет за самой Люмин как неживое, древнее эхо памяти. — Любил. И совершенно внезапно вдруг понимает что шести тысяч лет было мало чтоб сразу понять одну светловолосую странницу, которая любит цветы, но никогда не срывает глазурных лилий, не вплетает их в волосы и не приносит их в дом ни ради аромата, ни для красоты. Он ведь учится, он все еще учится потому что ради нее приходится смотреть шире, вспоминать утраченное и проживать новое, и он всем сердцем признателен Люмин за это. — Между нами нет совсем ничего общего… — вздыхает Люмин еле слышно, и взяв ее маленькую, теплую руку в свои, он кладет ее туда, где под слоями ткани гулко и мерно бьется незастывшее, неистлевшее во времени сердце. — Она стала первой, — роняет он коротко и веско, как те контракты и обещания, за пренебрежение которыми расплатой будет неминуемый гнев камня. — А ты — последней. Разве этого мало?.. Как и прежде он, умеющий часами вести увлекательный рассказ о любом пустяке, в по-настоящему важном совсем не силен, но в теплом, мягком взгляде Люмин отчетливо ощущает ответное понимание. Отчего-то становится легче, как будто со словами из груди вырвалась, наконец, ядовитая заноза грусти и сожалений, с которой он уже слишком сроднился за века. Но здесь, под этим чистым и синим небом Чжун Ли вдруг отчетливо кажется, что даже несказанное им Гуй Чжун знала каждое мгновение их союза и никогда не винила его за то, кем и каким он был, и… Может, ей бы понравилось даже кем он стал для Люмин. И с Люмин.