Много лун и еще одна

Звонкий голос Люмин доносится сквозь дверь ванной, когда он уже вытирает мокрые, липнущие к лицу и плечам волосы. — Чжун Ли! Ну где ты, Чжун Ли? Ты просто должен это увидеть, серьезно. «Это» может оказаться как копией надписей на тех языках, звучание которых уже века не помнит кроме него, так и приставшими намертво комьями оскверненной грязи, или чем-то еще более неприятным, поэтому он выходит к ней босой, в одних домашних штанах и с наброшенным на голову полотенцем. Сейчас «это» лишь маленькая пыльная шкатулка с когда-то тонкой, ныне затертой, отшлифованной временем резьбой. — Подвернулось сегодня в Разломе, — с живым, азартным блеском в глазах смеется Люмин, когда он берет трофей из ее рук. — Пришлось правда побороться с Похитителями Сокровищ — пожалуйста, скажи что оно того стоило… Довольно древняя, да? Поудобней устроившись в кресле, Чжун Ли подносит шкатулку ближе к глазам — поздним вечером комната освещена лишь неярким светом настольной лампы, а острота человеческих глаз заметно уступает божественной. — Весьма необычная вещица. Пожалуй я бы мог кое-что рассказать, если ты… — тихий, мелодичный смешок Люмин заставляет его немного запнуться на полуслове. — Я сказал что-то смешное, моя драгоценная? — Нет, о нет… — торопливо мотает она головой. Не надел рубашку, еще и мокрое полотенце на голове; конечно же, из-за бессмысленной торопливости теперь он выглядит небрежно и глупо.  — Ты все равно такой Моракс, — с лукавой улыбкой Люмин поправляет полотенце, словно добавляет к картине завершающий штришок и кивает на висящее на стене зеркало. Наброшенное на голову полотенце ее усилиями теперь и впрямь походит на капюшон, наподобие носимого им прежде, и босой, полуодетый, он и впрямь немного напоминает статуи, разбросанные по всему Ли Юэ. Да и небрежная привычка сидеть, подвернув под себя ногу, в расслабляющем покое дома иной раз дает о себе знать. Теперь Чжун Ли и сам не может сдержать улыбки. — Ты лучше других знаешь: я больше не бог. Взгляд больших глаз Люмин любопытно касается его лица, соскальзывает на обнаженную грудь, живот, и в мягкой медовой глубине понемногу вспыхивают те озорные, жаркие искры, значение которых ему уже отлично знакомо. С этими же искрами она подпирает спинкой стула дверь его кабинета в бюро Ваншэн, чтоб безмятежно устроиться на его коленях, или крепко сжимает ладонь в своей, прежде чем утянуть в какой-нибудь темный переулок и там целовать, пока он, наконец, не уступит и не даст ей все, чего бы она ни желала. Иногда неуместная, легкомысленная спонтанность вызывает у него нечто вроде смутной досады, но… Рядом с ним сдержанная обычно Люмин позволяет себе хоть немного побыть легкой, беззаботной, бесстыдной. Не только желанной, но и желающей так неприкрыто и откровенно, что это всякий раз будоражит и дразнит его самого, несмотря на шесть тысяч лет чтоб испробовать все — и отчасти пресытиться даже. Вот и теперь, бросив на него озорной взгляд из-под золотистых ресниц, Люмин опускается перед ним на колени. — Ничего не могу с собой сделать. Белый подол платья расстилается по полу, окружая ее словно цветок лотоса, сильные, теплые пальцы без тени смущения пробираются под пояс его домашних штанов. Чжун Ли послушно приподнимается, позволяя себя раздеть. Длинные светлые прядки и перышки в ее волосах щекочут обнаженную кожу его бедер, когда она медленно, нарочито грациозно наклоняет голову. — В своих странствиях я встречала множество способов поклонения божествам, — негромко мурлыкает Люмин, сжимая его твердеющий член в узкой, немного жесткой от привычки к оружию ладони. — и, клянусь, этот совсем не худший. Не первый и не тысяча первый раз, когда перед древним богом преклоняют колени, но в ее взгляде, в каждом ее жесте, в каждой ласке ничего нет от слепого, фанатичного поклонения. Что-то жаркое, нежное, немного дразнящее. С каплей очень по-женски тщеславного удовольствия своей минутной власти над ним, и это вновь заставляет его улыбнуться. Поддаться. Так с Люмин всегда и бывает. Сначала кончиком языка она дразняще проводит по всей длине, как будто желая получше распробовать вкус. Облизывает и так влажные губы, старательно вбирает член ртом — украдкой поднимает на Чжун Ли любопытный взгляд. Что ж, платье, и впрямь похожее на белоснежные лепестки лотоса, склоненная в мнимой покорности голова, нежные бледно розовые губы, тесно и старательно обхватывающие его член… Подобный контраст чистоты и чувственности пробуждает приятную, обжигающую тяжесть внутри. Подняв вопросительно голову, Люмин отстраняется ненадолго, переводит дух. От ярких, слегка припухших уже губ к влажно блестящему члену тянется тонкая нитка слюны, и инстинктивно собственническим жестом его ладонь вдруг алчно, властно зарывается в мягкие светлые волосы на ее затылке. Мое. Моя драгоценность. Сокровище. Голос божественного дракона звучит внутри не словами любого из живых и мертвых уже языков, а ослепительно ярким чувством, и словно ощутив что-то, распухшими, яркими губами Люмин вдруг улыбается, прежде чем снова взять его член в рот. В зеркале вместо темного янтаря его взгляд как прежде сияет древним золотом, но к прошлому уже нет возврата... Да и нет желания возвращаться. Кончиками пальцев Чжун Ли касается ее горячей щеки, заправляет за ухо мешающий светлый локон. — Прикоснись к себе, Люмин, — велит он с мягкой властностью, и на звук его голоса Люмин замирает как кролик под взглядом змея. Вначале в ее глазах мелькает нечто вроде забавного, полувопросительного смущения; их взгляды встречаются, и пока Люмин медлит, он не требует, не повторяет, не говорит вообще ничего. Просто ждет, и шумно выдохнув, она все же послушно разжимает касающуюся его члена ладонь и проводит ей между своих бедер. Одобрительно и мягко Чжун Ли кивает. По ее телу проходит легкая, точно рябь на воде дрожь. Короткое движение ее пальцев сопровождается влажным, громким для его чуткого слуха звуком, и это действительно… заставляет дышать глубже. Кажется, даже запах ее возбуждения становится более острым, отчетливым. Люмин смотрит затуманенным взглядом, покрасневшие губы скользят по его члену быстрее, в такт ритмичным движениям ее пальцев, от которых из ее рта вырываются сдавленные стоны. — Да, — негромко говорит ей Чжун Ли, перебирая напряженными пальцами мягкие светлые волосы. — Да, вот так. Умница. Ты все делаешь хорошо, моя драгоценная. Собственный голос звучит низко, гортанно; каждый ее стон отдается где-то внизу его живота, переплетаясь с его собственным возбуждением. Это похоже на резонанс, от которого он словно вот-вот обрушится весь. Невольно он подается бедрами ей навстречу. Сначала Люмин немного закашливается, почти давится. Но ее горло почти сразу расслабляется, вместо того чтоб отстраниться, она уже сама жадно насаживается ртом на его член почти до упора словно в приступе фанатичной алчности поклонения своему богу. Все получается почти одновременно. Может, это ее тело вдруг сводит спазмом удовольствия, а горло вибрирует глухим, сдавленным вскриком. Или он первым толкается глубже, выплескиваясь с хриплым, еле слышным выдохом в влажную, тесную теплоту ее рта и до трещин сжимая деревянные подлокотники кресла ладонями. Люмин почти падает, утыкается мокрым от пота лицом в его грудь и какое-то время не может и головы поднять. — И все равно ведь все вышло по-твоему, — беззлобно ворчит она, с неохотой, наконец, выбираясь из объятий. Чжун Ли бросает на нее веселый, чуточку насмешливый взгляд из-под ресниц. — Разве не этого ты хотела, любовь моя? — мягко касается он губами ее запястья, и прежде чем уйти на кухню Люмин лишь тихо посмеивается и говорит что он все равно бог и к тому же несносный ужасно. В отражении, когда он одевается, его глаза вновь цветом похожи на расплавленный темный янтарь, и только кончики еще влажных волос немного напоминают о прежнем времени. Просто Чжун Ли из похоронного бюро Ваншэн, и в этом он находит странное, почти человечески обыденное удовольствие новой жизни. С за века въевшейся в плоть и кровь привычкой к бесшумности, он заходит на кухню, когда Люмин жадно пьет воду прямо из кувшина и полощет рот. — Я ведь и вправду не бог больше, — напоминает Чжун Ли, мягко накрывая ее маленькую, теплую ладонь своей. — Помнишь ли, моя драгоценная? Отставив кружку в сторону, Люмин смотрит внимательно и долго. — Помню, — кивает она и яркими, распухшими губами вдруг улыбается. — Но, боюсь, это лишь еще одна причина любить тебя сильней.