Наруто стал Ассасином.

Когда Наруто и Эцио ступили на узкие улочки Сан-Джиминьяно, их взгляд сразу упал на величественные башни, возвышающиеся над каменными домами. Эти стройные, массивные сооружения, казалось, устремлялись прямо в небеса, бросая длинные тени на мощёные улицы. Город был полон жизни: торговцы выкрикивали цены на свои товары, ремесленники трудились в своих мастерских, а местные жители спешили по своим делам. Но, несмотря на шум и оживление, в воздухе витало напряжение. Наруто отметил, что, несмотря на всю свою красоту и архитектурное великолепие, город был не лишён тревог. Узкие улочки и арки, что вели в тёмные переулки, могли стать ловушкой. Каждый шаг в этом древнем городе мог скрывать угрозу. Эцио, видимо, уже привык к атмосфере средневекового Тосканы, но Наруто почувствовал некую скрытую опасность в этих стенах. Он ощущал, как прошлое Сан-Джиминьяно — с его заговорщиками и политическими интригами — будто бы дышало рядом, готовое захватить любого, кто не проявит осторожность. Архитектура города удивляла своим величием, но в то же время холодом каменных стен. Эти старинные строения видели столько предательств, битв и смертей, что казались свидетелями тех тёмных времён, когда кланы и семьи сражались за власть. Ветер, дующий с холмов, приносил с собой запахи тосканской природы, но также и ощущение близкой угрозы — таинственного врага, который мог скрываться за любым углом. Наруто видел всё это глазами воина, привыкшего к битвам и предательствам, и понимал, что Сан-Джиминьяно — город не только башен, но и теней, где опасность притаилась на каждом шагу. Прибыв в Сан-Джиминьяно, Наруто и Эцио, словно тени, скользнули в мрачные недра Катакомб, где холод сырой земли, казалось, дышал незримыми тайнами прошлого. Как часто человеку приходится спускаться в такие места, где каждая тень, каждый скрип могут стать свидетелем его собственной ничтожности перед вечностью? Наруто, молчаливый, почти не обращал внимания на зловещие шорохи и эхо своих шагов, а Эцио, напротив, внимательно всматривался в каждый уголок, настороженный, как хищник, почуявший добычу. Вот они нашли сундук, спрятанный в одной из комнат — запертую на замок часть прошлого, где человеческие руки, казалось, замерли в своей жестокости. Сундук открылся, и перед ними предстал диск, ещё одна деталь загадочной мозаики. Но радость ли это была? Или лишь ещё один шаг в бесконечную пропасть? Забрав его, они покинули мрачное подземелье, словно беглецы, преследуемые собственными мыслями, ведь дела ещё не окончены. Когда они поднялись к площади, их встретил союзник, лицо которого было омрачено тревогой, словно он сам давно потерял связь с тем, что называют душевным покоем. — Привет, Наруто, Эцио! — начал он сдавленным голосом, в котором угадывались усталость и скрытая паника. — Антонио Маффеи укрылся на вершине самого высокого здания. Сыплет оттуда пророчествами и стрелами. Похоже, совсем спятил. Что ещё хуже, он окружил себя лучниками. Чтобы подобраться к Маффеи, придётся разделаться с ними. Наруто, слушая, как ветер приносит на площади звуки безумных слов Маффеи, невольно усмехнулся, но в его сердце словно что-то дрогнуло. Ведь каждый безумец, погружённый в свою пропаганду, лишь отражение тех, кто когда-то встал на путь хаоса. — Думаю, проблем не будет, — отозвался Наруто, его голос был наполнен холодной уверенностью. — Спасибо за сведения. Они подошли к башне, и вот уже голоса отовсюду стали разноситься. Маффеи, стоящий на крыше, вопил как одержимый, изрыгая из себя поток речи, словно его слова могли изменить мир, словно они могли уничтожить всё, что стояло против него. — Жители Сан-Джиминьяно, ПОКАЙТЕСЬ и молите Бога о ПРОЩЕНИИ! — раздавался голос безумца. — Ибо своими нечестивыми делами вы навлекли на себя гнев ДЕМОНА! Ваши грехи привлекли его сюда, и теперь он бродит по нашему миру! Наруто, слушая это, не мог не задуматься. Как легко люди предаются заблуждениям. Ведь что такое эти пророчества, если не попытка укрыться от неизбежного, не лицом к лицу встретить свои страхи? «Что за хрень он несёт? — думал он про себя. — Неужели эта пропаганда кому-то нужна, кроме него самого?» Маффеи продолжал, его голос уже сливался с тенью заката, растворяясь в пыли. — Вы – марионетки, ослеплённые БЛЕСОМ ЗОЛОТА! — вопил он, словно голос истины, которая не найдет отклика. — Вы утратили чистоту! Утратили Веру! И пришли демоны! Пока вы не обретёте веру, демоны будут ПОЖИРАТЬ ваши души и плоть! — ЗНАЙТЕ ЖЕ, что ДОБРЫЕ ЛЮДИ гибли, чтобы защитить эту землю и очистить её от зла! — раздавался голос Антонио с высоты башни, словно его слова, обрушиваясь на землю, могли изменить не только умы, но и саму реальность. — Помолимся же, дети мои, чтобы вместе мы сумели остановить эту тьму! Эти речи, исполненные трагической страстности, казались Наруто лишёнными всякой цели, и всё же, как часто в жизни человеку приходится сталкиваться с такими речами — звучными, возвышенными, но пустыми? Наруто и Эцио, пробираясь среди тьмы под крики безумца, знали одно: каждый шаг приближает их к своей цели. Слова Маффеи, будто окаменевшие предания давно ушедших времен, всё продолжали сыпаться на их головы, как мертвые листья. — Внимай, небо, я буду говорить; и слушай, земля, слова уст моих, — продолжал Маффеи с неистовством, достойным фанатика, стоя на самом краю пропасти собственного безумия. — Прольётся как дождь учение моё, как роса речь моя... Ибо имя Господа прославляю... Он твердыня; совершенны дела Его, и все пути Его праведны... Тем временем Наруто и Эцио, подобравшись ближе, словно тени среди зловещего заката, тихо устранили двух лучников, незаметных свидетелей чужой гибели. Всё происходило почти бесшумно, лишь на мгновение прерывая безумную проповедь Маффеи, но он, погружённый в свои речи, ничего не замечал. Взобравшись на вершину башни, Наруто остался на страже, как всегда немой и непоколебимый свидетель грядущих событий, а Эцио, легко скользнув к Антонио, готовился к неизбежной схватке. Маффеи, который уже собирался продолжить свою молитву к небу, внезапно ощутил чужое присутствие. Его инстинкт, наточенный годами безумного опыта, заставил его резко обернуться. Их взгляды встретились — глаза Эцио, холодные и безжалостные, глаза Антонио, горящие фанатичной яростью. Мечи вспыхнули в свете угасающего дня, и началась борьба — борьба, в которой сталкивались не только холодное мастерство и беспощадность, но и безумие против здравого смысла. Несколько ударов. Несколько мгновений, полных напряжения, словно само время сжалось до предела. И вот, наконец, Эцио, с точностью опытного воина, вонзил свой меч в тело Маффеи. Последний вздох, полуслово, наполовину молитва — и тишина. — Изыди прочь, демон! — выкрикнул Антонио Маффеи, словно захваченный не только фанатизмом, но и слепым, свирепым ужасом перед тем, что он видел, но так и не осознал. - Эцио с лёгкой улыбкой, почти сочувствующей, прорычал в ответ: — Прояви уважение к смерти, друг мой. — Я покажу тебе уважение! — вновь вспыхнул Маффеи, вздрагивая, как зверь, загнанный в угол. - Эцио лишь покачал головой, полон тихого, обречённого понимания: — Не ты — я. Пусть твоё тело и разум наконец обретут покой... Покойся с миром. В этот момент, на пороге смерти, и Наруто, и Эцио, казалось, ждали какого-то озарения от Маффеи, искры разума, что пробьёт фанатичный туман. Но не случилось ничего. Маффеи остался в своих заблуждениях до последнего, поглощённый собственной проповедью о демонах и Боге, даже не осознавая, что тот "демон", против которого он сражался, был вовсе не из потустороннего мира. В его сознании всё ещё клубились тени призрачных сил, а реальность давно потеряла свои очертания. Когда меч Эцио положил конец этой мрачной истории, Наруто, с тихим молчанием, протянул перо. Эцио без слов понял жест друга и, взяв перо, вытер кровь, словно исполняя древний ритуал, в котором было что-то от болезненного, почти надрывного признания тщетности всего этого. Скользнув вниз в повозку с сеном, оба ассасина оставили это место, будто унося с собой тягостную печать. В глубине души они знали: мафеевы призраки останутся в Сан-Джиминьяно, словно беспокойные духи, что никогда не найдут покоя. Спеша прочь от места убийства, Наруто и Эцио направились во Флоренцию, где их ждал новый союзник. Марио, шпион, терпеливо ждал их прибытия, когда они, наконец, появились на горизонте. — Наруто, Эцио! — его голос прозвучал, как долгожданное известие, будто сама судьба пришла в их лица. — Мы нашли Бернардо Барончелли. — Отличная новость, — ответил Эцио, его голос был ровен и тих, как всегда. — Говори, где он. Об остальном мы позаботимся сами. - Но в глазах Марио вспыхнуло тревожное сомнение: — В том-то всё и дело. Лоренцо удалось его поймать несколько дней назад, после возвращения из Константинополя. Но он сбежал. Мы полагаем, что сейчас он скрывается в Сан-Джиминьяно. — Спасибо, друг мой. Мы постараемся загнать его в угол, — произнёс Наруто, всё ещё сохраняющий ту странную уверенность, которая всегда сопровождала его в подобных делах. - Марио, однако, нахмурился: — Нам это не удалось, а вы хотите сделать это вдвоём? - Но Эцио, как всегда, остался непоколебим: — Не переживай, друг мой. Всё получится. В этих словах звучало что-то большее, чем просто уверенность — это было словно утверждение непоколебимого духа, который, подобно молчаливому воину, знал, что его путь предрешён. Прибыв в Сан-Джиминьяно, Наруто и Эцио с нетерпением и каким-то мрачным чувством близости к неизбежной развязке принялись за поиски Барончелли. Долго искать не пришлось. Взобравшись на крышу одной из старых каменных построек, они увидели его на рынке, среди людской суеты, — как зверя, подглядывающего за охотниками, но не ведающего, что загнан в угол. Барончелли, словно ощутив тонкую вибрацию опасности, промелькнувшую где-то на краю его болезненного сознания, внезапно вздрогнул и поспешно покинул своё место. Он бросился прочь, как крыса, и, убегая, начал что-то бормотать, как человек, одержимый внутренними голосами: — Похоже, что за мной следят… не нужно торопиться… он устанет… да, потеряет бдительность… погибнет… всё будет в порядке… — его глаза метались, он спешил, но тянул время, словно в каждом шаге было его спасение. — А если он всё-таки придёт… если это случится… я пойду дальше… нигде не буду задерживаться… только вот… как же спать… когда же спать… где же спать… на сторожевой башне… они решат, что я спятил… они не знают… да, я заплачу им… какая разница… им нужны только деньги… всем нужны только деньги… это хорошо для братства… и для меня… так безопаснее… да… да… я попрошу… и тогда… и тогда я буду в безопасности… мы встретимся, когда придёт время… и я уйду отсюда… свободным… в своё время… в своё время… — и тут его глаза расширились от страха, словно что-то прорезалось в его мыслях. — Погоди! Что это?.. Я что-то заметил… Опять какой-то наёмник шпионит за мной… нет… нет… это просто нервы… тяжело сохранять спокойствие… зная, что он ищет меня… я не должен отвлекаться… скоро всё закончится… скоро… Наруто наблюдал за этим с тихим ужасом. Ему стало очевидно: Барончелли сошёл с ума. Сошёл с ума от страха перед смертью, которая, как паук, плела паутину вокруг его мыслей и сознания. Он был в плену у своего приближающегося конца и, понимая это, не нашёл иного способа упокоить себя, как погружаться в безумные монологи, раскаиваясь, возможно, за грехи, которых он сам уже не помнил. Первым не выдержал Эцио. Словно удар молнии, он сорвался с крыши, тихо и стремительно, как смерть сама, и пронзил тело Барончелли скрытым клинком, прежде чем тот успел произнести очередной бессвязный вздох. Барончелли, чувствуя, как жизнь уходит из него, произнёс, глядя на Эцио глазами, в которых не было больше страха, только усталость: — Я знал, что ты придёшь... - Эцио, не теряя времени, спросил: — Где Якопо? - Барончелли, чуть улыбнувшись, еле слышно ответил: — Хочешь сделать с ним то же, что и со мной? — его голос звучал с печальной иронией, как будто он уже знал свою судьбу и принимал её с опустошённым сердцем. - Эцио наклонился к умирающему, почти шёпотом: — У тебя ещё есть возможность умереть с чистой совестью. - Барончелли собрал последние силы, чтобы произнести: — Мы собираемся в церкви, когда назначается время... — и его голос затих, словно последние слова были исповедью. - Эцио, почти вздохнув, произнёс: — Мне жаль, что так вышло. Покойся с миром. Слушая последние слова Барончелли, Наруто испытал странное чувство облегчения — не от завершённого убийства, но от того, что, наконец, услышал хоть что-то значимое. Пусть не те сведения, которые искали, но в этом хаосе, в этой вечной погоне за тенями, каждая крупица истины была подобна глотку свежего воздуха. Закрыв глаза покойного, Наруто извлёк перо и медленно вытер кровь, словно хотел стереть сам след этой трагедии, но кровь продолжала течь, как нескончаемая река прошлого, от которой невозможно уйти. Они убили его при всех. На рынке, среди множества людей, среди толпы лиц, каждый из которых теперь был невольным свидетелем. И хотя никто не знал точно, кто был этот человек, Барончелли был для них всего лишь ещё одной жертвой города. Наруто и Эцио спешно удалились, как привидения, которые знают: их тени оставляют следы на земле, следы, которые однажды непременно найдут. В гостинице, в полумраке комнаты, они остановились, чтобы на несколько часов укрыться от этого мира, полного лжи и обмана. Эцио быстро провалился в сон, оставив Наруто наедине с мыслями. Он сел за стол, достал альбом, открыв его на чистой странице. Но не перо двигалось по бумаге, а мысли скользили по воспоминаниям, тяжёлым и горьким. - "Сегодня... Мы убили двух людей. Антонио Маффеи в его замке. Барончелли — прилюдно, на глазах у всех. Они оба участвовали в заговоре против Медичи. Их жизни оборвались, и словно от этого что-то изменилось, но изменилось ли? Маффеи... Барончелли... Их слова, их страхи, их последние мгновения — всё это растворилось в крови. Что же мы сделали? Убили ли мы монстров, или же в какой-то момент сами стали ими?" Наруто поднял глаза к окну, за которым бушевала тьма, и задал себе вопрос: не эта ли тьма теперь прячется в его душе? Антонио Маффеи ― человек, призванный служить Богу, как священник, но искажённый собственной страстью к власти и жаждой мести. Увлечённый идеей небесной справедливости, он тем не менее опустился до грязных интриг, связавшись с людьми, чьи руки были по локоть в крови. Борджиа, кардинал, этот символ лицемерия и зла, стал для Маффеи не просто союзником, но почти спасителем, через которого он надеялся вернуть себе утраченное чувство значимости в мире. Он, священнослужитель, обманувший не только прихожан, но и самого себя, не раздумывая предал заповеди, которым клялся следовать. Вот до чего доводит человека гнев и обида: он готов променять милость Божью на меч и кровь. В двадцать шесть лет Маффеи вступил в ряды Тамплиеров, после того как стал свидетелем разграбления Вольтерры флорентийскими наёмниками. Этот момент стал для него поворотным, ключевым в его трагедии. Он увидел в том хаосе не только гибель и разрушение, но и символ несправедливости. Вместо того чтобы молиться за спасение душ тех, кто был замешан в этом, Маффеи возненавидел их с яростью, которой не ведает человек мирный. Лоренцо Медичи стал для него воплощением зла, символом того мира, который он ненавидел всем сердцем. Маффеи, как и многие, кто вступил в Орден Тамплиеров, искал не истины, а мести. И эта месть стала для него новым религиозным идеалом, заменившим собой и Бога, и все те истины, которым он когда-то следовал. В 1476 году, судьба сыграла роковую шутку, когда Джованни Аудиторе да Фиренце, ассасин, слуга теней и союзник семьи Медичи, перехватил письмо, зловещее в своей тайне. Это письмо от заговорщиков, чьи руки были в крови герцога Миланского, Галеаццо Марии Сфорца. Джованни, движимый долгом и верностью, принес его во Флоренцию, к Лоренцо Медичи и Уберто Альберти, гонфалоньеру, чья ответственность была равна бремени власти. Письмо было закодировано, скрыто за печатью семьи Барбариго, и его содержимое — столь таинственное — требовало расшифровки. Уберто, не колеблясь, поручил эту задачу отцу Антонио Маффеи, тому самому монаху, чьи руки должны были служить Богу, но оказались погружены в политические интриги. Маффеи, как покорный слуга, исполнил поручение. Он потратил вечер на разгадывание шифра, и когда тайна была раскрыта, передал перевод Уберто. Тот, скользким голосом восхваляя монаха за искусство, не забыл о важном: обет молчания. Уберто наложил на Маффеи это тяжёлое бремя, запрещая говорить о содержании письма — ведь тамплиеры, власть которых не признает ни молчания, ни веры, уже вплели его в свои сети. Маффеи был покорён. Это было не служение, но рабство души. Поздним вечером Джованни прибыл и увидел, как монах завершал работу над копией письма. Уберто, лицо которого едва скрывало ложь, уверял Джованни, что не смогли расшифровать текст. Он, тем не менее, отдал копию письма, утверждая, что оригинал отправится в Рим. Годы пролетают незаметно, но каждый миг хранит свою трагедию. В том же году, Джованни был ранен в схватке с Родриго Борджиа. Вернувшись домой во Флоренцию, истекающий кровью, он нашёл спасение в заботливых руках своей жены. Но время неумолимо. Отец Маффеи, ставший не просто монахом, а орудием в руках судьбы, явился к дому Аудиторе с охранниками, требуя войти. Его глаза, полные фанатизма и власти, жаждали поймать Джованни, ассасина, которого он объявил врагом. Джованни, понимая неизбежность, велел своему сыну Федерико задержать монаха. Сам же он, скрываясь в тенях, сбежал через тайный проход. Маффеи, как загнанный зверь, осознавал — его жертва ускользнула. Густая тишина дома, словно насмешка, висела над ним, как крест, который он сам себе навязал, предав своё истинное призвание ради мести и иллюзорной справедливости. 25 апреля 1478 года. Дата, когда заговорщики, скрытые в полумраке катакомб под Санта Мария Новелла, вновь собрались, как тени, что зреют в недрах греха. Среди них был и Антонио Маффеи, тот самый, кто в душе своей носил пепел веры, смешанный с ядом мести. Заговорщики, слуги тамплиеров, безмолвно вынашивали планы — не просто убийства, но коварного переворота. Их цель была ясна, как роковой удар молнии: убить Медичи и взять город под свой жестокий контроль. Маффеи, с молчаливой тяготой на сердце, не возражал против речей своих коллег, но и не произнёс ни слова — словно заточенный нож, он ждал своего часа. Взгляды были тяжкими, слова — холодны, и в конце, когда тёмные планы слились в единую клятву, заговорщики хором произнесли девиз тамплиеров. Маффеи, в глубине души, молчал, но принял участие в этом хоровом ритуале без тени сомнения. Следующее утро, базилика Санта-Мария дель Фьоре. Тишина, проникшая в стены святилища, как будто дышала предчувствием беды. Медичи направлялись к церкви, не подозревая, что невидимая тень смерти уже надвигалась на них. Джулиано, как всегда беззаботен, но судьба распорядилась иначе. Один из заговорщиков, Бернардо Барончелли, с яростным криком бросился на него, держа нож, и вместе с Франческо Пацци они безжалостно закололи его. Смерть пришла быстро, слишком быстро, чтобы её можно было осознать. Лоренцо, услышав крики, обернулся. Всё происходило как в кошмаре, когда время замедляет свои шаги, давая лишь миг, чтобы ощутить приближение ужаса. Он отвлёкся, и именно в этот момент Стефано де Баньоне вонзил нож в его шею — удар предательский, отточенный. Антонио, тот, кто был священником, но чей дух был охвачен тьмой, попытался ударить Лоренцо. Началась короткая схватка — священник, носивший в себе ярость, боролся с принцем, который пытался защитить свою жизнь. Антонио одолел его, повалил на землю, но Лоренцо, собрав последние силы, поднялся, и сверкнул мечом перед лицами своих врагов. Этот удар, несомненно, спас его жизнь. Антонио и Стефано бежали, как крысы, которые вдруг увидели свет дня, отступая в мрак церкви, где они надеялись скрыться от кары. Что касается Барончелли... Его мы нашли на улице, в этот час, когда на город падал вечерний свет. Он спешил, торопливо шагая, словно пытаясь убежать от самого себя. Губы его шептали что-то невнятное, разговор с самим собой — признак отчаяния, страха, осознания, что час расплаты близок. Мы следили за ним, как охотники за дичью, тихо и невидимо. И когда момент настал, мы нанесли удар, быстрый и безжалостный. Но прежде чем пустить его кровь, мы уже знали всё, что хотели — сведения о нём были собраны, словно последние камни перед завершением постройки гробницы. Бернардо ди Бандино Барончелли — человек, о котором говорили шёпотом, с настороженностью, как о тени, что днём считает деньги, а ночью проливает кровь. Банкир по ремеслу, он таил в своём сердце бездну ненависти к Медичи, ненависти, что не знала предела, как боль за изгнанных братьев, что томились вдали от дома. Каждый день его руки прикасались к золотым монетам, к бесстрастным цифрам, что складывались в чьи-то судьбы, но ночью эти руки обагрялись кровью, по приказу тех, чьи цели были ещё темнее. Тамплиеры нашли в нём то, что им нужно — ненависть, завуалированную лицемерием обыденности. Никто бы не подумал, что этот тихий, казалось бы, человек, который с рассудком вёл счета в банке, способен на убийство. Но внутри него жила жажда мщения, которая пылала так ярко, что её не могли утолить ни деньги, ни власть. Он был одним из тех, кто принял участие в заговоре против Медичи — против Лоренцо и Джулиано. И когда час настал, когда напряжение в воздухе стало невыносимым, когда заговорщики, словно хищники, замерли перед прыжком, именно Барончелли был первым, кто нанёс удар. Первая кровь, первый шаг в пропасть, откуда нет возврата... Бернардо — человек, живущий в тени чужих судеб, бухгалтер банка Медичи, скрывающий за мнимой покорностью своё истинное лицо. Прикрывшись респектабельной должностью, он лишь ждал часа, когда его ненависть, чёрная и густая, как осенний туман, могла бы вырваться наружу. Именно Якопо Пацци, тот, кто давно жил жаждой разрушения, привёл Бернардо к тем, кто шептал о великом будущем, об Отеце Понимания, который ведёт избранных. Так Бернардо оказался среди тамплиеров — под маской смирения, под прикрытием цифр и расчётов. В 1478 году, когда мрак заговора окутал Флоренцию, Бернардо стал тем, кто готовил оружие для великого преступления, не для войны, но для убийства. Он был на той встрече в катакомбах под Санта-Мария-Новелла, где заговорщики шептались в полумраке, как демоны, заключающие сделки с дьяволом. И в тот момент, когда тишина катакомб взорвалась клятвой — "Да направит нас Отец Понимания", — Бернардо, казалось, слился с этим жутким мраком, его сердце, скованное злобой, клялось в верности. На следующее утро, когда солнечные лучи едва касались сводов Санта-Мария-дель-Фьоре, как будто само небо не желало видеть предательство, заговорщики бросились на Лоренцо и его брата, как волки на беззащитную добычу. Бернардо был одним из первых — его нож, как воплощение всей его ненависти, вошёл в тело Джулиано Медичи. В его ударах чувствовалась ярость не только против человека, но и против всего рода Медичи, тех, кто изгнал его братьев, тех, кто заставил его душу гнить в ненависти. Джулиано упал, истекая кровью, как жертва, принесённая на алтарь чужих амбиций. А Бернардо, едва ощутив кровавое удовлетворение, поспешил скрыться, зная, что его руки — в крови, а сердце — в плену собственного отчаяния. После неудавшегося заговора, Бернардо Барончелли, потрясённый и испуганный, решился бежать из Италии, как крыса, покидающая тонущий корабль. Его путь лежал в Константинополь — город, который, казалось ему, сулил спасение, укрытие от мстительных врагов, преследующих его по пятам. Однако судьба, жестокая и неумолимая, распорядилась иначе. Наёмники Марио Аудиторе, как неумолимые судьи, настигли его людей и уничтожили их с той же беспощадностью, с какой рушатся все мечты о спасении. Но Бернардо вновь ускользнул из ловушки — его паранойя, казалось, становилась его верным спутником. Уцелев вместе с несколькими людьми, он нашёл убежище в Сан-Джиминьяно. Мрачные стены этого города стали для него и тюрьмой, и крепостью одновременно. Аудиторианцы, конечно, узнали о его прибежище, но тщательные поиски не приносили плодов. Казалось, что стены и улочки этого города скрывали его, словно тень. Тем временем в голове Бернардо зародилось нечто большее, чем страх. Это была паранойя, словно яд, постепенно растекавшаяся по его мыслям. Он начинал верить, что за каждым углом, за каждым тёмным поворотом стоит ассассин, что этот неуловимый убийца наблюдает за каждым его шагом. Бернардо твердил себе, что его убежище надёжно, что он спрятался лучше всех, что его телохранители — эти выжившие, истощённые и испуганные люди — смогут защитить его от любой опасности. Но даже их присутствие не могло успокоить его лихорадочный ум. Шёпотом разговаривая сам с собой, он покидал свои убежища, словно во власти незримого страха, и решил отправиться на рынки Сан-Джиминьяно. Ему казалось, что повседневная суета может заглушить его мысли, отвлечь от наваждений. Но даже в окружении телохранителей, в толпе людей, каждый взгляд, каждый шорох отдавался в его сознании, как приближение неотвратимого конца.