Наруто стал Ассасином.

Прибыв во Флоренцию, Наруто и Эцио, по всей видимости, вступили в ряды Медичи. Их лица были суровы и бледны, как у тех, кто вынес приговор собственной душе. – Пацци мертвы. Все до сложного, – говорил Эцио, – как будто эти слова освободили его от тяжести, но в тот же миг застыли в воздухе, наполненном горечью и кровью. – Эй, Эцио, будь хоть немного уважителен, – мягко, но строго напомнил Наруто. Лоренцо медленно поднял руку, как бы говоря, что всё уже кончено и ничего не меняется, а затем тихо, словно впуская в этот мир вечные явления, начал: – Должен признаться, я никогда не думал, что чужую смерть можно желать с такой страстью, – его голос дрожал, как осенний лист на ветру. – Да... И я… – прошептал Эцио, глядя в никуда, словно пытаясь найти оправдание. А Наруто... Он стоял молча. Он, чья жизнь – не более чем бесконечная череда убийств во имя справедливости и братства, чья душа уже давно стала похожа на лезвие кинжала – холодное, острое, беспощадное. – Наруто, Эцио... Спасибо вам за то, что дали моей мечте немного времени, чтобы побыть живым, – сказал Лоренцо, и в его голосе прозвучала еще невыразимая тоска. – Вы оказываете честь нам, синьор, – ответил Эцио сдавленно, почти не слышно. – Что вы будете делать теперь? – спросил Лоренцо, если в этот вопрос вложил всю свою надежду на то, что жизнь продолжается, несмотря на кровь и боль. – Нам нужно выследить оставшихся. Они уже пустили свои корни в самом сердце Венеции, – ответил Эцио. – О, нет! Прекрасная Венеция... – прошептал Лоренцо, как будто в словах прозвучало предчувствие этих новых трагедий. – Тогда вам предстоит задание... Но прежде чем вы уедете, позвольте мне что-то вам подарить. Лоренцо поманил слугу, и тот вынес маленький поднос с подарками, как будто это были реликвии, спасённые от пламени гибнущего мира. – Эцио, – проговорил Лоренцо, – этот плащ – знак того, что ты теперь друг Медичи. Пока ты носишь его, городская стража будет обращаться к тебе с уважением. Но помни: это не дает тебе права нарушать закон. – Благодарю, друг мой, – с тихой горечью ответил Эцио. – А тебе, Наруто, я дарю этот клинок. Он активен отцу. Я уверен, что в твоих руках он найдёт своё истинное предназначение, – сказал Лоренцо и передал ему клинок, как будто вручил часть своей собственной души. – Благодарю тебя, Лоренцо, – ответил Наруто, чувствуя в этот момент всё бремя жизни, наполненной долгом и кровью. – Да прибудет сила с вашими клинками! – прозвучали последние слова Лоренцо, и в них было всё: надежда, отчаяние, вера в то, что даже в этом мире тьмы найдётся место свету. Поклонившись в знак прощания, как бы прощаясь не с другом, а с весьма жизненным моментом, который навсегда уходит в небытие, Наруто и Эцио направились к Леонардо де Винчи. Прибыв, Эцио, как одержимый, стал колотить в дверь, словно желая разбудить не только Леонардо, но и свою собственную душу. — Леонардо?! Леонардо! — кричал он, будто в этом крике слышалась надежда на ответ на вечные вопросы. Но ответ пришёл от прохожего, чья жизнь не меньше, чем жизнь ассасинов, была подвластна капризам судьбы: — Мне жаль, мессер, но его нет. Дворянин из Венеции пригласил маэстро для написания картин... и даже оплатил перевозку всей мастерской! Великая удача, не правда ли? Эцио, едва расслышав его слова, обернулся к Наруто, и в его глазах мелькнуло что-то, вызывающее ухмылку перед неизбежным. — Что теперь делать? — спросил он, но в этих словах была пустота, как будто вопрос обсуждался не с Наруто, а с самой судьбе. — Что ты предлагаешь? — невозмутимо ответил Наруто, и в его голосе прозвучала глубокая, едва уловимая ирония. — Поехали в Венецию. И вот, они пришли, странные искатели истины и справедливости, сообщенные неведомым светом надежды. И по пути в Венецию вдруг заметил они Леонардо, пытавшегося починить свою повозку. — Леонардо! — вновь крикнул Эцио, но теперь в этом крике было что-то другое, более глубокое, как будто этот крик зародился из самых глубин его существа. Леонардо взглянул на них, и его лицо озарилось удивлением, смешанным облегчением, как у человека, внезапно встретившего друзей в войне своих несчастий. — Наруто, Эцио?! Какая удача! Но у меня тут... эээ... трудность. — Позволь помочь, Лео, — предложил Наруто, и в его словах звучала простая, человеческая теплота, будто между ними не было ни времён, ни расстояний. — Я знаю, как починить, но мне не под силу поднять повозку… — Сейчас всё будет, — сказал Наруто, и в этих словах слышалась уверенность не только в физической силе, но и в силе духа, которая была его истинным клинком в регионе с мир. ​ Эцио вместе с Наруто подошли к повозке, и, напрягшись, как два титана, приподняли ее, как будто сама тяжесть бытия на мгновение подчинилась их воле. Леонардо, воспользовавшись этим, решил чинить колесо, как будто вся его жизнь свервалась с этим моментом, с этим простому, почти ритуальному сооружению. Эцио же, взглянув на все повозки, не смог удержаться от любопытства, которое, всегда бурлило в его крови, как неуёмный поток. — Что это за штука? — вырвалось у него, и в его словах была смесь удивления и тайного восторга. — А? — пробормотал Леонардо, как будто его застигли за какой-то тайной. — Будто огромная летучая мышь, — пробормотал Эцио, его взгляд завораживал нечто неведомое, что крылось в изобретении. Леонардо же пытался улыбнуться, но в этой улыбке была странная, почти болезненная тень. — Пустяки… одна из моих задумок. Он не мог остаться ее там. Слишком дорога она мне, как сама моя жизнь. — Для чего она? — спросил Эцио, но в его голосе послышался интерес, который бывает у детей, когда они смотрят на звёзды и мечтают. — Возможно, мне не следует об этом говорить, — замялся Леонардо, но потом, словно отбросив все свои предложения, воскликнул, как бы в порыве: — К чёрту всё! Я не могу молчать! Эцио! Я, наконец, понял, как человек может летать! Эцио рассмеялся, но в его смехе была радость, которая бывает у людей, вдруг осознавших свою свободу. — Вперед, Леонардо! Я буду редактировать! — и, не дождавшись ответа, направился к лошадям, его шаги были уверенными, как у человека, познавшего своё предназначение. Наруто, без лишних слов, ловко вскочил на крышу повозки, видимо, это было его естественное место. — Но я ведь даже не куда сказал, направляюсь… — произнёс Леонардо, в голосе которого звучала лёгкая растерянность, но и небольшой свет надежды. — Не волнуйся, Лео, — ответил Наруто, как бы успокаивая не только его, но и самого себя. — Нам тоже нужно в Венецию. И в этот момент казалось, три судьбы переплелись в одну, как нити древней ткани, сотканной кем-то, кто знал всё наперёд. Как только повозка двинулась, тихо поскрипывая, как будто живая, Наруто, погружённый в свои мысли, извлёк из сумки-альбома и, прислонившись к деревянной обшивке, начал выводить строки, в которых в книге вся тяжесть его сердца. — Наруто мысленно. — С Якопо было покончено, и я вместе с Эцио направился к Лоренцо Медичи. Мы предстали перед ним, как странники, повернутые из мрака, и он, глядя на нас, произнес слова благодарности. Но не простые слова, нет, в них было нечто большее. Он словно увидел нас что-то свое, что-то родное и утерянное. В знак признания он сделал нам подарок. Эцио он вручил плащ Медичи, символ семьи, а мне… Мне он отдал клинок своего отца. Этот клинок, обагриённый времён и знаменитостей, словно рожден в себе всей болью и славой народов. И я не знаю, что побудило его сделать это — может, некая прихоть, может быть, предчувствие, что эта вещь больше ему не принадлежит… но что-то в этот момент казалось мне странным, как будто клинок, этот был уставным из его прошлой жизни и искал нового хозяина. Попрощавшись с Лоренцо, мы находим Леонардо. В этот момент, когда наши шаги отдалились от короля, я думал о Лоренцо и о том, как он смотрел на нас — с печалью или гордостью? Или, может быть, это был взгляд человека, который больше не боится ни жизни, ни смерти? За то короткое время, что мы беседовали, мне удалось узнать о нем больше, чем можно было прочитать целые книги. Лоренцо Медичи — фигура, неотделимая от величия эпохи, итальянский государственный деятель и тот, кто фактически правил Флорентийской Республикой во времена расцвета итальянского Ренессанса. Его называли «Великолепным», и не случайно: дипломатом, политиком, покровителем учёных и художников, он оказался квинтэссенцией величия и мудрости, всегда оставаясь в тени, как тайный союзник Ассасинов, особенно семья Аудиторе. Он был, возможно, самым ярким внуком великого Козимо Медичи, и даже в юности проявлял себя как дипломат. В третьем семье у Лоренцо были младший брат Джулиано и два старших сестёра. Его отец, Пьеро, был хрупким, прогрессивным человеком, но мать, Лукреция Торнабуони, оказалась женщиной удачного ума и таланта. именно она, поэтесса, ввела Лоренцо в любовь к искусству, которая впоследствии стала его путеводной звездой в жизни. Как и младший брат, он обожал верховную езду, но не страсть к лошадям определила его судьбу — большую часть жизни он посвятил изучению литературы и искусства, пытаясь отыскать в строках древних рукописей ответ на сокровенный вопрос о смысле жизни. Однажды в юные годы Лоренцо упал в бурные воды реки Арно и был спасён одним из Аудиторе, и с той поры семья Медичи и Аудиторе стали неразрывно значимыми узами дружбы, столь же крепкими, как стальные клинки ассасинов. Но зависть... Ах, это чудовище, грызущая душу! Семья Пацци, глядя на блеск Лоренцо, его талант, ум, его блистательную судьбу, решила, что не может более терпеть его величия. В завистливых сердцах их загорелось желание уничтожить всё, чем владелица Медичи. Родриго Борджиа, тот самый испанец, вместе с коварными Пацци и прочими заговорщиками, принял решение: кровь должна пролиться, чтобы власть над Флоренцией досталась им. И вот, весенним утром, когда под сводами собора Санта-Мария-дель-Фьоре раздались молитвы, заговорщики выступили вперед. Лоренцо со своим братом Джулиано стоял у входа, и тут из толпы выскочили Бернардо Барончелли и Франческо Пацци. В ту же секунду клинки сверкнули в лучах солнца, и они по-зверски пронзили Джулиано — раз за разом, прямо в самом сердце, как бы пытаясь уничтожить саму его душу. Лоренцо также был ранен, клинок Стефано де Баньоне пронзил ему шею, и казалось, что жизнь его пришла к концу. Но тут на помощь пришли Наруто и Эцио, которые, как два ангела возмездия, прорвались через толпу. Заговорщики бежали, а весь город превратился в хаос, как будто сама земля вздрогнула от ужаса, а люди, некогда мировые, превратились в разъярённых зверей, сцепившихся в смертельной схватке. Подхватив раненого Лоренцо, Наруто и Эцио повели его к дому Медичи, где личная охрана готова была защитить своего господина до последнего вздоха. Оказав ему помощь, они направились к Франческо Пацци, и клинки их сверкали в воздухе, как застежки, несущие справедливость. Франческо был убит, а душа Лоренцо обрела покой. В знак благодарности, например, старый друг, он передал ассасинам список союзников Якопо Пацци и таинственную страницу Кодекса, а затем, словно хотел оставить себе память, подарил молодому Эцио плащ Медичи — символ доверия и дружбы, а Наруто — клинок, что когда-то Поддерживаем его отцу, как знак демократии и надежды на то, что он найдёт путь сквозь тьму, которая, казалось, окутала весь мир. Когда мы подошли к мастерской Леонардо, Эцио, как человек, теряющий терпение, начал колотить в дверь, жаждая ответа. Но явился Прохожий, тихий обыватель, и поведал нам, что маэстро отправился в Венецию, на зов некого дворянина. Поблагодарив его за эту неожиданную новость, мы, не мешкая ни минуты, устремились прочь из города, стремясь догнать нашего друга. И вот, уже за городскими стенами, мы встретили Леонардо, как тот, в одиночестве и с видом человека, Ее судьба преподнесла нешуточное испытание, вознесся с колесом своей повозки. Увидев нас, он, как будто искал спасения, попросил о помощи. Мы с Эцио, не говоря ни слова, поднатужились, подняли повозку, а Леонардо поспешно завершил ремонт, как будто боялся, что вот-вот снова принимает решения один на один со своей бедой. Когда же всё было закончено, мы втроём, подгоняемые странным ощущением неотвратимости, двинулись в Венецию, туда, где ждали нас новые испытания. ...Когда они подъезжали к Венеции, Леонардо, как-то воодушевлённый, не выдержал и заговорил, словно с ним наконец-то врушилось всё то вдохновение, о котором он такой воин. — Венеция! — воскликнул он, широко раскинув руки, пытаясь обнять этот город. — Ах, Венеция! Прекрасный город, полная жизнь и величие! Сколько источников вдохновения! Мост Риальто, площадь святого Марка, Арсенал... Но тут, неожиданно, словно остриём ножа, Эцио резко оборвал его восторг: — Т-с-с-с! — голос его был резок, настойчив и нес свой холодный приговор. Наруто в одно мгновение понял, о чем идет речь, и его взгляд, как стальное лезвие, устремился назад. — Что случилось? — с тревогой спросил Леонардо, не сразу поняв, отчего такая внезапная перемена. — За нами хвост, — тихо произнес Наруто, но в этом тихом голосе слышалась уверенность, и одновременно с темным криком внутренние боли, как будто он вся жизнь бежала от чего-то, что невозможно догнать. — Эцио! Давай быстрее! — командовал Наруто, и в голосе его сквозила отчаянная решимость. Без лишних слов Эцио взмахнул поводьями, и лошадь рванулась вперед, словно спасая свою собственную жизнь. — Что происходит? Кто это? — всё ещё в недоумении спросил Леонардо, когда почувствовал, как повозка под ним поплыла быстрее. В его голосе была паника, та самая паника, которая проецируется в душу человека, когда он впервые осознаёт, что смерть может быть ближе, чем кажется. — Люди Родриго Борджиа… — прохрипел Наруто, как будто это имя не просто обожгло его губы, но и оставило шрам на его сердце. — Что им от нас нужно? — пытался ещё что-то понять Леонардо, как будто в этом вопросе заключался весь смысл его жизни. — От тебя, Лео, им ничего не нужно, — резко ответил Наруто, — но наша голова... наша голова для них — это всё. — Ладно, Лео, прыгай в повозку, — теперь говорил Наруто, оборачиваясь к Эцио. — А ты, Эцио, езжай дальше... я попробую разобраться с ними. — И в этих последних словах была вся его сущность, вся его решимость... решимость человека, который сражается не за себя, а за что-то большее... Леонардо, принимая указания Наруто, начал действовать с такой решительностью, что казалось, будто в его руках сокрыта вся сила, способная обуздать лошадей. Эцио, ощущая пульсацию опасности, заставляет животных мчаться еще быстрее, как бы в надежде избежать самой сути погони, что подобна нависшей тени, готовой поглотить их. Однако, стоя на повозке, стал подниматься щитом, готовым сбрасывать нападающих, которые осмеливались перепрыгнуть на свое полотно жизни. Погоня, полные тряски и волнений, произвела эффект, как будто само время извивалось в унисон с ритмом сердца. С семьей, сброшенными средствами, все же не достигшими успеха в осознании своих участи, Наруто заметил, как несколько солдат с блеском в глазах готовились начать разрушение моста. Эта жажда разрушения, олицетворяющая ненасытный гнев, разразилась и в Эцио, который, как ловкий зверь, внезапно решился гнать лошадей, не вызывая мосту превратиться в пламя. - Так, Лео, возьми штурвал. Я и Эцио отвлечём их. Когда добрался до города, мы найдём тебя, - произнёс Наруто с твёрдостью, заключённой в каждом слове, и передал управление Эцио, прежде чем вместе прыгнуть с повозки. Леонардо, как преданный рыцарь, помчался дальше, оглядывая Наруто и Эцио лицом к лицу с солдатами Боржиа. Перед ними стояла дюжина воинов в сверкающем разнообразии, как будто сами звёзды рассыпались по земле, щедро раскошелившись на кровавую ярость. Ощущение, что эта армия была создана лишь для одной цели — уничтожить Наруто и его ученика Эцио — нависало над ними, как зловещее предзнаменование. Прочные орудия служили им в соединении, однако, найдя слабое место в области живота, ассасины начали резко наносить удары, как будто бы сами древние боги сформировали им путь. Сразив врагов, Наруто и Эцио поспешили в город. Подойдя к его стенам, они заметили вход в катакомбы — темные, таинственные недра, где время, казалось, замирало. Повернув ключ, они расположились в подземелье, обходя все преграды, как бы опытные искатели истины. Наконец, достигнув саркофага с памятным диском, они, словно духи, стремились вырваться из оков, схватили его и поспешили покинуть это царство теней.