Наруто стал Ассасином.

Сделав шаг в сторону, Наруто начал наблюдать за своим учеником, который, как ему казалось, собирал некий ритуал, способный изменить свою судьбу. Если задуманное увенчается успехом, это позволит применить его в штурме дворца дожа. Эцио стоял неподвижно, как статуя, около десяти минут — ожидание и напряжение переполняли его, и, казалось, он настраивался не только на полёт, но и на самоосознание. Наконец, осознав неизбежность своего выбора, Эцио Аудиторе решился на свой первый полёт. Разбежавшись, он вспрыгнул с трамплина с надеждой, сверкающей в его глазах, что ему удастся пролететь несколько десятков метров. Но, увы, его надеждам не суждено было сбыться. Как только он преодолел пятиметровую отметку, Эцио вдруг потерял равновесие и, как бы подкошенный, рухнул вниз, как бы символ всех разочарований, которые могли его преследовать. Наруто, с тревогой охватившей его сердце, направился к своему ученику, его душа терзалась от страха за его судьбу. И всё же, несмотря на неудачу, Эцио сумел осуществить задуманное хоть и не в полной мере. — Ты как? — спросил Наруто, подбегая к нему, его голос был полон беспокойства. — Бывало и хуже, — ответил Эцио, медленно поднимаясь и потирая ушибленное место, его слова звучали с закрытым налётом юмора, скрывающим боль. — Хорошо, что ты голову не разбил, а то Мария бы меня убила за то, что я за тобой не досмотрел, — заметил Наруто, ироничная улыбка невольно проступила на его лицо. — Да будет вам. «Лучше давайте вернёмся к Леонардо», — сказал Эцио, и в словах пронизала эту решимость, несмотря на все испытания, которые они пережили. Взяв летающий аппарат, Наруто и Эцио направились к мастерской Леонардо, в душе их волновалась надежда на постепенное завершение почти успешной задачи. Когда они присоединились, Леонардо, сияя радостью, произнес с восторгом: — Невероятно! Она работает! Работает, клянусь вам! Ты полетел, Эцио! Полетел! — Да… но не очень далеко, — ответил Эцио с легкой иронией, понимая, что все это больше похоже на шутку судьбы. — А чего ты ожидал? Эта машина не предназначена для дальних перелётов. — Леонардо, движимый энтузиазмом, продолжал. — Я ещё раз взглянул на чертежи. Может быть, найду способ увеличить дальность перелёта. - В этот момент в мастерскую вошел Антонио с тревогой на лице: — Сер Наруто, Эцио! Я сообщил, что Карло уже добыл яд. Нужно поторопиться. - Эцио, подойдя к своему другу, уколол его с долей насмешки: — Антонио, это Леонардо, гениальный изобретатель… он создал эту… эту… одежду из дермы! — Эй! Дело не в машине, а во мне! — возмутился Леонардо. — Я проверил и перепроверил чертежи — увеличить дальность полёта не выйдет! Это невозможно! Дурацкая затея, мать ее… В этих словах было сказано столько страсти и безысходности, что Наруто, обдумывая все их положение, невольно задавался вопросами: как же легко стремиться к великим свершениям, когда мир вокруг полона абсурда и противоречий? Наблюдал Леонардо, а Наруто, с легкой усмешкой, ударил Эцио в бок, как бы подмигивая ему. Леонардо, погруженный в созерцание мерцающих языков пламени, вдруг заметил, как маленький кусочек бумаги, словно птица, взлетел над огнем. И в этот миг, как молния, его осенило. — Эврика! — вскрикнул он, чуть ли не танцуя от радости. — Что он там вытворяет? — спросил Антонио, недоуменно уставившись на эксцентричного изобретателя. — Кажется, он понял, как так сделать, чтобы его летательный аппарат мог подниматься, как птица, — объяснил Эцио, отводя взгляд от бурлящего огня. — Тепло поднимает. Эй нужен огонь! Горячий воздух под крыльями — вот что дает машине жизнь! — воскликнул Леонардо, почти забыв о своих недугах. — И чем нам поможет один костер? — усомнился Эцио. — Не один, а целая дюжина! — распахнув руки, воскликнул Леонардо. — По всему городу! Столько костров, сколько нужно, чтобы доставить тебя ко дворцу Дожей. — Как же это осуществить? — недоумевал Антонио, но, взглянув на карту, его осенило. — Ах, понимаю! Мои люди могут это устроить... Но ты не забыл о стражниках? — Не беспокойся, я найду способ с ними разобраться, — уверенно сказал Наруто. — Я отдам свой приказ людям занять свою позицию. Когда солнце скроется за Сан-Марко, они зажгут костры для Эцио… — Эцио, твоя задача остаётся неизменной. Я помог тебе установить летательный аппарат, а затем направлюсь в Базилике, откуда удалось проникнуть на крышу дворца дожа. — Я вас понял, сер Наруто, — отозвался Эцио, его голос звучал уверенно. — Я с другой частью группы пытаюсь привлечь стражей, которые будут на земле, пока ты, Наруто, занимаешься лучниками. Внутри каждого из них зреет напряжение, неведомое ни одному из них. Время на исходе, а их судьбы переплетены в эту зловещей игру, где каждое решение может стать роковым. Как только все планы обрели ясность, Антонио поспешил в свою канцелярию, чтобы узнать о новой задумке и о том, как она будет реализована. Тем временем Наруто, проявляя готовность и усердие, помог Эцио переместить летательный аппарат и установить его на надлежащее место. Однако вскоре он покинул своего ученика и направился в Базилике, где, взобравшись на крышу, занял выжидательную позицию, готовясь к наступлению ночи, что должно было стать сигналом к ​​действию. Когда на город опустилась темнота, люди Антонио зажгли костры, осветив путь к дворцу дожа, похожим маякам в бушующее море. — Пора, — повторил Эцио, подготавливаясь к новому полету. — Ты сделал это! Отлично! — восторженно воскликнул Леонардо, оказавшийся рядом с Эцио и еще раз проверяющий все детали, чтобы задумка увенчалась деньгами. — Да! Надеюсь, твой план сработает, — произнес Антонио, осознавая, что времени у них осталось в обрез. - Леонардо, схватившись за мысли, поспешил к Эцио, готовясь дать последний совет. — Эцио, послушай внимательно. Лети от костра к костру. Тепло поднимет машину и поможет удержаться на нужной высоте. — Хорошо. — Будьте осторожны: на крыше стражники. Хотя Сер Наруто обещал с ними остаться, нет никаких гарантий, что ему удастся убрать всех. В любом случае, не дай себя подстрелить, иначе твой полет будет очень низким. — Вот бы я мог пользоваться клинком во время полета… — Ха! Ну, ноги у тебя свободны… Если подлетишь близко к лучнику, пока он не успел выпустить стрелу, научишься бросать его с крыши. — Ладно. — Сейчас никогда или, мой друг. В этих словах пролетела искра напряжения, пронизывая атмосферу, как будто предвкушение бури, готовой разразиться над спокойными водами Венеции. Наруто, терпение которого иссякало, в беспокойстве наблюдал за наступлением мглы. Ожидание стало невыносимым, и лишь один из лучников, Антонио, был рядом, готовый охранять и обстреливать тех, кто посмел бы переместиться с места. — Слушай, как далеко ты научился запускать стрелу? — спросил Наруто, стараясь закрыть нарастающее волнение. — Все зависит от цели, — ответил лучник, его голос звучал уверенно, но в глазах читалась не какая тревога. — Допустим, в ту башню, обучаюсь? — Думаю, да, но это будет дорого. — Давай попробуем. Мне нужно отправить послание, — проговорил Наруто, чувствуя, как приближение к устройству выполняет его. Лучник повернулся, и Наруто, комплексно записав послание, привязал его к стрелам. С каждым мгновением напряжение нарастало. «Как только стрелок готовится», - подал он стрелу в сторону башни, где находились Эцио, Леонардо и Антонио. Стрела пронзила воздух, и, приземлившись, вызвала тревогу у троицы на крыше. Однако, увидев послание, они придерживались облегчения. Антонио, подобрав стрелу, развернул свиток и произнес: «Вы долго ещё будете трепаться — или займёмся делом? Узумаки Наруто.» — Похоже, Сер Наруто начинает злиться на наше бездействие, — произнес он с улыбкой, но с тенью волнения в голосе. — Что ж, значит, пора действовать. «Не хотелось бы потом получить от него нагоняй», — ответил Эцио, ощутив, как тревога уходит, уступая место решимости. Эцио, вспоминая все те моменты, когда Наруто, словно строгий наставник, гонял его за малейшие промахи, почувствовал знакомое волнение. Этот Антонио, уловив внутренний динамик, быстро удалился, оставив Леонардо, который, полон громкости, остался наблюдать за тем, как его ученик справится с новыми испытаниями. Эцио собрался с духом, решив, что второй шанс — это не просто возможность, вопрос чести. С разбега он вновь устремился вовнутрь, и на этот раз его усилия были вознаграждены. Он взмыл ввысь, как птица, выбравшаяся из темного угла своей клетки. Но вот один из стражей, запаниковав, закричал: — Что это? Стреляйте! Стреляйте в крылатого демона! В этот момент Наруто, не проведя ни секунды, ринулся к лучникам, их испугом и хаосом обострившим его решимость. Его люди, следуя за ним, были бойцами, не желали оставить ни одного сложного шанса противнику, при этом Наруто пропускал тех, кто был не важен — он не хотел отвлекаться на мелочи. Эцио, наконец, достигнув дворца дожа, выпрыгнул с аппарата, который, оторвавшись от его тела, продолжал свой путь, отвлекая внимание стражей на себя. Взлетевшая «птица» вскоре привлекла весь огненный стрела, и в тот момент, когда ее лишь охватило пламя, она с глухим шумом рухнула в воду, оставив за собой гудение и треск. Мочениго, услышав этого гула, выбежал на балкон, и его лицо произнесло тревогу: — Что это было?! — Не беспокойтесь, — ответили кто-то, прикрывая скрытие растерянности, — наверное, дети баловались хлопушками. Ну, ваш ход. В этом неразберихе скрывалась ирония судьбы, когда малозначающие игры оказывались более опасными, чем сам замысел. Мочениго вновь занял свое место за столом, и игра возобновилась, унося их в мир иллюзий, где военная партия была борьбой не только ради победы, но и ради жизни. Когда, наконец, партия завершилась, Карло и Дож направились в столовую — место, где сбывались кулинарные мечты и где мечи коварства готовились к удару. Наруто и Эцио, скрытые теними, проникли во дворец, одержимые мыслями, я предотвращаю неизбежное — смерть дожа. Их шаги были тихими, но сердце их трепетало в ожидании, пока они метались по коридорам и залу, где часто собирался Мочениго. Наконец, они нашли его, когда Дож, слегка приподняв бокал, уже собирался отпить, не ведая о надвигающейся опасности. — СТОЙТЕ! Синьор, не пейте! — воскликнул Эцио, но, не дождавшись ответа, ринулся вперед и с усилием выбил бокал из рук дожа. — Вы опоздали, ассасины. Дож мёртв, — произнес Карло, его слова были холодны, как нож, пронзающий сердце. — Что? Карло?.. — воскликнул Мочениго, не веря своим ушам. — Простите, синьор. Вам стоило придавать большее значение моим словам. Вы проиграли, ассасины, — с этим он поспешил удалиться, как тень, исчезающая в ночи. - Наруто, не раздумывая, бросился следом, оставив Эцио с дожем. — Простите меня, синьор… Я хотел… — пытался оправдаться Эцио, но был прерван. — Зачем?.. К чему всё это? — Мочениго вновь задал вопрос, но его слова зазвучали глухим хрипом, как последний вздох умирающего. - Эцио подошёл к дожу, помогая ему устроиться на диване, но в этот момент услышал последние слова, которые, казалось, вырвались из глубины его души: — Прошу тебя, останови Карло. Убей предателя. — Не волнуйтесь, синьор, мой напарник покончит с ним, — повторил Эцио, но в его голосе сквозила неуверенность, как тень, поднимающаяся с горизонта. Как только Мочениго покинул этот мир, Эцио, охваченный уважением сторон, бросился в погоню за Наруто. В то время как Наруто, как будто одержимый, стремился настигнуть Гримальди, который, в панике, заклинал стражу о помощи. — Ассасин! Ассасин! Он убил дожа! Дож убит! — кричал Гримальди, его голос был в отчаянии и страхе. - Нарвавшись на Гримальди, Наруто вонзил клинок в его тело. Увидев, когда жизнь покидает его жертву, он произнес с холодной решимостью: — Похоже, Ассассина может убить лишь другого Ассасина. Мы убиваем, полагая, что так будет лучше для нас. Верно, мессер Наруто? — Я делаю это не ради себя, — ответил Наруто, его голос проникал серьезно, — я приношу эту жертву во имя всего общего блага. Пойдем с миром. Когда Карло умер, Наруто, как механически, достал перо и вытер кровь, чувствуя, как его руки все еще сохраняют тепло жизни. В этот момент Эцио, наконец, настигнув Наруто, осознав, что произошло, увидел, как его напарник убирает окровавленное перо. — Дож скончался, — произнес он с тяжёлым вздохом, в словах его звучала печаль утраты. — Понятно, — ответил Наруто, — ты как видишь, Гримальди тоже не смог спасти свою шкуру. Ладно, идем к Лео. Там мы отдохнем и объясним, что да, как если у него будут вопросы. Эцио, погруженный в раздумья, наконец, дружелюбно, и два ассасина направились к своему другу Леонардо. Ночь, окутанная тишиной и мраком, напоминала о несбывшихся надеждах, когда они, истощенные и измотанные, постучали в дверь, томительно ожидая, пока хозяин дома откроет им свои объятия. — Наруто! Эцио! Мои дорогие друзья! — раздался голос Леонардо, — Вы живы! Говорят, вы убили дожа? Это правда? — Мы пытались спасти его, — проговорил Наруто, и в его словах звучала горечь, словно холодная сталь. — Но истина, увы, ничего не значит. Мы проиграли, и теперь мы самые опасные владения во всей Венеции. — Но, друзья мои, не стоит впадать в уныние! В Венеции сейчас карнавалы! Куда ни глянь — кругом лица, скрытые за масками! — воскликнул Леонардо, искренне старая разжечь огонёк надежды в их измученных сердцах. — Именно поэтому мы здесь, — проговорил Наруто, его голос был полон решимости. — У тебя нет маски для Эцио? — Конечно, конечно! Где-то здесь она была… хотя, подождите! Почему только для Эцио? Разве вы, Сер Наруто, не собираетесь участвовать в карнавальной фиесте? — Будет лучше, если на карнавальный пир пойдёт Эцио. Я остаюсь в тени и помогу, если понадобится. — Я вас понял. А насчёт маски — поищу, не беспокойтесь. — Спасибо, друг, — отозвался Эцио, его голос был полон искренности. — У нас тоже есть кое-что для тебя. - И, раскрыв код, Эцио сохраняется: — О, ещё одна страница Кодекса! Хмм… Непростая штука… Тут чертёж нового устройства, друзья мои… Оно крепится на запястье, но это не клинок… Скорее всего, ружьё — маленькое, типа воробей! — А это возможно? — с сомнением спросил Наруто, беспокоясь в размышлениях. — Понятия не имею. Вот сделайте — тогда и узнайте! — Тогда сделай его для Эцио. — Ты так часто предлагаешь модернизировать оружие Эцио, но что насчёт тебя? — Я боец ​​ближнего боя, Лео. Для меня будет достаточно, если ты наточишь мои клинки и смажешь их ядом, чтобы противник оказался на поверхности даже при легкой царапине. — Я тебя понял, Наруто. Давай свои клинки, я всё сделаю. Так, в эту холодную ночь, под звуки карнавальной симфонии, два ассасина нашли лишь временный приют и надежду в лице своего друга, осознавая, что их борьба начинается. Наруто и Эцио, оставив свои клинки, отдали их Леонардо, который с видом полной универсальности приступил к делу. В тишине, окутывающей мастерскую, Наруто, погрузившись в свои мрачные мысли, достал альбом и уселся за стол. — Сегодня, — размышлял он, — мы потерпели сокрушительное поражение, и это поражение произошло на нас с неожиданной яростью, как молния, разрывающая мрак. Мы не смогли предотвратить смерть дожа, этого важного человека, Мочениго. В его ходе промелькнули образы недавних событий, когда в Венецию пришел Боржио, жаждущая власть и готовая реакция любого, кто стоял у него на пути, чтобы поставить на трон Марко Барбориго. Он и Эцио, в содружестве с ворами Антонио, предприняли все усилия, чтобы остановить надвигающуюся трагедию. Но тщетно. Они были слишком поздно. Тамплиеры, эти бесчеловечные кукловоды, Каким-то образом заполучили яд и подсыпали его в пьющую дожу. Когда же они проникли в его покои, чтобы спасти его, они столкнулись с жестокой реальностью: Мочениго успел сделать несколько глотков, и, как это часто бывает в жизни, время оказалось на стороне смерти. Карло, находившийся рядом, обвинил дожа в том, что тот не прислушался к его словам, и убежал. Он, как трусливый заяц, кинулся наутек, взбираясь к стражникам, как будто спасение могло прийти извне. Наруто, не раздумывая, догнал его и пронзил мечом, жадно глядя в глаза предателя. Позже Эцио, пришедший с ужасным известием о смерти дожа, вновь напомнил ему о непоправимости их поступков. — Что я могу сказать о доже и Карло? — Шептал он про себя, пытаясь осознать всю тяжесть утра, как будто это были его собственные грехи, которые теперь лежат у него на душе. Джованни Мочениго, не без оснований считавший дожем Венеции в период с 1478 по 1485 год, олицетворял собой противоречивую природу своей эпохи. Во время его правления, наполненного интригами и борьбой за власть, он сталкивался с султаном Османской империи Мехмедом II, в лице которого явственно ощущалась угроза, нависшая над свободолюбивой Венецией. Также, как тень, следившая за ним герцога Феррары, Эрколе I д'Эста, готова воспользоваться любой слабостью своего противника. В 1479 году, в тот момент, когда над городом сгущались тучи, Мочениго был вынужден заключить Константинопольский договор с Османской империей, что стало печальным свидетельством его политики. В обмен на относительное спокойствие он уступил часть своих территорий, приняв на себя временные дани в размере десяти тысяч дукатов. Это соглашение, которое для многих казалось предательством, на самом деле иллюстрировало трагическую борьбу за мировую войну: иногда, чтобы спасти то, что еще возможно, приходится жертвовать частью своего наследия. Мочениго, как и многие в его время, осознавал: в игре хоть какое-то выживание требует не только смелости, но и изрядной доли безысходности. После заключения знаменито известного договора Мочениго, как будто бы о владении необузданной жаждой власти, разразилась война из-за соли в 1482 году. Нападение на Феррару, которое обосновало благородным мотивом защиты своих соляных шахт, на самом деле защищало сало более мрачные намерения: Венеция стремилась к расширению своих владельцев, к разрастанию своей власти, по принципу недоброй тени, ползущей по карте Италии. Папа Римский, вначале поддерживавший Венецию, вскоре, осознав безмерные притязания Мочениго, отступил, как будто нестабильный крахом, с собственными надеждами. Война завершилась в 1484 году, и, согласно подписанному в Баньоло договору, Венеция приобрела обширные территории. Однако, когда Папа Римский ознакомился с условиями соглашения, его ярость достигла таких высот, что на следующий день он покинул этот мир, как бы не выдержав Бремени, возложенного на его священное сознание. В начале 1480-х годов, после того как амбициозный план Тамплиеров по подчинению Флоренции рухнул, Орден обрел интерес к новой Венеции, как к сокровищнице, полными возможностями. Они поняли, что без поддержки дожа Мочениго, подобного злому гению, не удастся реализовать свои задумки. В этом регионе за властью, где идеалы и амбиции столкнулись с реальностью, каждый шаг оборачивался игрой в кости, где ставки были не только высокими, но и трагичными. Тамплиеры, как бы марионетки в жестокой игре, сплели свой заговор, приказывая Карло Гримальди, члену Совета Десяти, Алиэкспресс постоянно Дворец дожей, искренне рисуя дружбу с Мочениго, чтобы, если повезёт, завербовать его в ряды Ордена. Однако если это оказалось бы невозможным, хотелось бы прибегнуть к более жестокому решению — отменить его навсегда. Но Мочениго, этот мудрый старик, заметил недоверие, как одинокая звезда в безбрежной ночи. Он, обременённый тяжестью власти, не желал поддаваться на уловки, слышал лишь тех, кому доверял, своих советников. Гримальди, находясь рядом с тенью, старался угодить ему в каждой капризе, заказывая самые изысканные лакомства, такие как варенье из садов Сардинии, и самую модную одежду из Милана, но всегда неизменно невозмутим. Он воспринимал эти дары как простую лесть, не испытывая ни капли восторга. Хотя его характер был мягок, как бы ветер, он стойкий, он непреклонным, будто крепость, которую не сдвинуть ни подкупом, ни запугиванием. Внутри него бушевала борьба между надеждой на мирное существование и осознанием угрозы, подстерегающей его из теней, где ожидали мрачные замыслы тех, кто жаждал власти. Хотя Гримальди, погружённый в свои мечты о власти и влиянии, имеет первостепенную уверенность в том, что скоро завоюет расположение Мочениго, в сентябре 1485 года терпение Тамплиеров истощилось. На площади Сан-Марко, в атмосфере которой витала напряжённость, как будто надвигающаяся буря, они совершили краткую встречу, полную мрачных предчувствий. Тамплиеры, осознав, что ассасины могут встать на их пути, решили действовать немедленно, как и хищник, готовящийся к нападению на свою жертву. В тени этого тёмного замыселка Великий Магистр Ордена, Родриго Борджиа, задумался о холоднокровном смертельном доже. Он решил, что лучше всего убрать Мочениго без кровопролития, чтобы весь мир не подозревал о замыслах, признании, будто дож ушёл в мир иной своей смертью. В этой жуткой игре выбор пал на мышьяк — невидимый убийца, который, как тень, скользит в теле человека, оставляя за собой лишь небольшую пустоту, которую невозможно заполнить. Это был план, полный лукавства и хладнокровия, разразивший всю суть природы легкого, где на первом месте стояла не жизнь, а власть, ища любым путем достичь своих целей, даже если она была окутана мраком предательства. Вечером 14 сентября 1485 года, под завуалированным покровом безмятежности, искусный манипулятор организовал партию в шахматы с дожем Мочениго. Перед этим, воспользовавшись правом свободного передвижения по дворцу, он смело зашёл на кухню, где под покровом тьмы подсыпал яд в напиток дожа, этот злой предвестник неизбежной опасности. Затем, с видом невозмутимого друга, он присоединился к игре, как будто никто и не подозревал о его коварных намерениях. Я и Эцио, охваченные тревогой и осознанием надвигающихся бед, знали о зловещих планах Тамплиеров и отчаянно стремились спасти жизнь дожа. Мы использовали летающую машину Леонардо да Винчи, используя такие методы через преграды времени и пространства, чтобы добраться до дворца. Но, к моему ужасу, мы опоздали. Как только Эцио сумел добиться дожа о яде, как Карло, с холодным блеском в глазах, объявил, что "дож уже мёртв". В этот момент всякая надежда, подобным осколкам разбитого зеркала, рассыпалась, оставив лишь горькое осознание неизбежности. Мы, полные чувства вины и бессилия, стояли перед лицом трагедий, подобных шутам на безумном королевском балу, где каждый шаг мог стать роковым. Карло Гримальди — фигура, овеянная тайна и интриги, был не просто дворянином, но и членом Совета Десяти, приближённым к дожу Джованни Мочениго. В его жизни творились непредсказуемые повороты, сливались интересы власти и личные амбиции, переплетаясь в паутине переговоров. Родившись в Монако, Карло, как многообещающий подмосток, вскоре перенес свои надежды и стремления в Венецию. В этом городе, напоённом духом свободолюбия и коварства, он сумел зарекомендовать себя как надёжный исполнитель, безжалостно отбрасывая в сторону сентиментальности. Его действия, всегда направленные на потрясение его начальников, были холодны и расчетливы, как бы механические движения, лишённые человеческих переживаний. Именно эта бездушная преданность заняла ему место в Совете Десяти, где играли высокие ставки, и каждый ход мог оказаться роковым. Взглянув на жизнь, Карло, невозможно не задаться вопросом: какой ценой такое высокое положение? Что происходит с душой человека, если он готов забыть о своих чувствах ради власти? В этом мрачном мире, где каждый шаг мог стать началом новой интриги, Гримальди, возможно, сам стал жертвой своих амбиций. Репутация Карло Гримальди, столь безжалостного в своих стремлениях, неизменно вела его к тамплиерам. Миссия, которая была возложена на него, несла в себе тяжесть свершения, увлекающую за собой неизбежность морального падения. Доверенное лицо Джованни Мочениго, он должен был воспользоваться своим предложением в корыстных целях Ордена — необходимо было устранить дожа, чтобы на его место воссел «свой человек». Задача Карло заключалась не только в том, чтобы склонить Мочениго на сторону тамплиеров, но и в том, чтобы, если его планы потерпят крах, вонзить в сердце дож лезвие вредного яда. В тот роковой момент, когда во время игры в шахматы Мочениго, смущенный отказался от предложения службы Ордену, Карло без колебаний подсыпал яд в бокал с вином, и дожу сделать еще один ход. И вот, в разгаре этой зловещей игры, я и Эцио, внезапно появившись, попытались предотвратить роковой исход. Эцио, инстинктивно чувствуя опасность, заставил меня не пить из кубка, но время оказалось против нас. В тот миг, когда Карло, словно параноидальный предатель, выскочил во двор резиденции и закричал о нашей виновности, мы были уже слишком поздно. Я догнал его, и, в порыве гнева и отчаяния, убил его. Так в один день, 14 сентября 1485 года, два человека, Карло Гримальди и Джованни Мочениго, ушли из этого мира, оставив за собой лишь тени и воспоминания о том, что должно было быть. — Я чувствую себя паршиво, — размышлял Наруто, погружаясь в смятение своих мыслей. — Несмотря на то, что я не убил невинного, мрак угрызений совести всё равно находят меня. Я нарушил первое правило Братства, которое так благородно оценивало: «Не предпочитай клинку поражать не виновного». И вот, даже не будучи убийцей, я ощущаю тяжесть на сердце, осадок, который оставил этот день. Я не успел. Вопросы терзали его душу, как безжалостные волны, смывающиеся песок на берегу.