Наруто стал Ассасином.

Уже обращаясь к старому дому Джованни, Наруто наконец нарушил молчание, и его голос прозвучал как-то устало, но твёрдо, похоже, пришла, эта была не от телесного утомления, а от тягот души. — Прежде чем приступить к обсуждению, прошу... дать мне хотя бы часик отдохнуть, — проговорил он, и в этих словах было что-то столь же простое, сколь и глубокое, как сама истина. — Совершенно верно, — отозвался Джованни. — Хоть вы и выглядите молодым человеком двадцати пяти лет, однако ваш истинный возраст требует отдыха. Вы ведь не железо. — А пока вы с Эцио будете отдыхать, мы соберёмся с мыслями и подготовимся к разговору. Обсудим всё, чтобы избежать ошибок, — добавил Марио, видимо пытаясь снять с плеча Наруто, хотя бы часть его бремени. Достигнув дома, Наруто, не мешкая, направился к веранде, как бы та манила его своим спокойствием. Сев на старую скамью, он извлёк из своего дорожного мешка потрепанный альбом, его на чистой странице и, медленно погружаясь в глубокие размышления, начал записывать. Каждая строчка, как нить его душа, ложилась на бумагу, и казалось, что перо, как молчаливый свидетель его разума, передавало не только слова, но и всю тяжесть прожитых лет, всю невыносимую боль воспоминаний. — Наруто мысленно. — Итак, мы прибыли во Флоренцию вместе с Эцио. Город, на первый взгляд, всё тот ​​же, Как он был в дни прошлые, но что-то в его высоте, в тяжести, что ложится на плечи, стало совсем иным. Едва ступив на флорентийскую землю, мы встретили Никколо Макиавелли, чей облик представлял собой тень, отбрасываемую лучом последней надежды. Он поведал нам, что после короля Медичи вся власть в городе перешла в руки человека по имени Джироламо Савонарола. Словно безжалостный жнец, сей человек натянул на себя всю власть, опутав людей ложными проповедями, за все время скрылась чёрная жажда власти. Благодаря своей пропаганде этот Савонарола лишал людей не только своей свободы, но и самых возможностей жить. Под его гнётом, каждый шаг, каждый вывод сопровождался безмолвным приговором: если хочешь хлеба, покорись, признай его слабого властителя, и тогда, возможно, ты минует кара. Но если дерзнешь восстание, если попробуешь сохранить свою гордость, Савонарола не колеблясь отдаст приказы о публичных казнях, обращаясь в пепел любую надежду на бунт. Мы с Эцио предложили единственный, как нам, верный путь: мы найдём и ликвидируем всех, кто поддерживал Савонаролу, всех, кто прочно стоял на его троне, держа людей в цепях страха и рабства. Макиавелли, в свою очередь, должен был собрать лидеров братства и вывести их на площадь, чтобы поддержать восставший народ. Разойдясь, Макиавелли устремился в гущу тьмы, чтобы разыскать тех, кто ещё мог устоять против безумия Савонаролы. А мы с Эцио, не теряя ни минуты, начали свою охоту. В темных переулках, под покровом ночи, мы следили девятилетних. Девятерых тех, чья совесть уже давно появилась в Праге под весом их злодеяний. И вот, в минуту, когда их жизнь гасли, когда они смотрели в глаза смерти, пришло к ним понимание. Словесно пробуждаясь от долгого кошмара, они осознали свои представления, свою душу, обнаженные перед смертью, трепетали, и лишь в этом миге, стоя на пороге небытия, они каялись. Когда последняя кровь была пролита, когда всё кончилось, на площади стали собираться лидеры братства. В ту же минуту, словно гроза надвигающаяся, поднялся бунт, оглушивший всю Флоренцию. И именно этот гул привлёк Савонаролу, чья тень вновь упала на город, словно мрачное предзнаменование. Говоря о нем… Джироламо Савонарола — доминиканский монах из Феррари, человек, имеющий большое влияние, похожего на тёмное облако, нависло над Флоренцией. Рождённый в 1452 году домашним врачом, он, казалось, был предопределенным победителем пути отцовского ремесла, исцелять телесные недуги солнечной энергии. Однако судьба, полная тайна и испытания приготовили ему иную тропу, таинственную и мрачную. Савонароле решено было стать врачевателем душа, и чем больше он погружался в эту глубину искусства, тем более его стремление переросло в неукротимую жажду очищения мира, впавшего в бездну греха и порока. Видя перед собой растлевающий облик церкви, эти служители, начиная с самого Папы, упивались богатством и властью, погрязли в разврате и коррупции, Савонарола ощущал, как внутри него происходит глубокое отвращение, как, по словам самого Господа, вложил в его сердце острие боли. Ощущая эту горечь, он всецело посвятил себя изучению древних богословских трудов, надеясь найти в них ответы и успокоение. Но не найдя утешения в книгах, он обрел свою цель в монастыре, покинув мир земной суеты и соблазнов, стремясь усилить душу других, хотя, быть может, и не сумел исцелить свою собственную. В 1475 году Савонарола принял монашеский обет, вступив в орден доминиканцев. Суровая жизнь монастыря, где отказались от всего земного и тленного, лишь усилила его внутренний огонь, жажду разобраться в сути божественной истины. Он отвергал всё, что даже отдалённо напоминало о человеческих радостях, видел в этом признаки слабости, и с каждым днём всё углублялся в изучение «истинно-богоугодного дела». В этих мрачных стенах он начал свое первое сочинение, проникнутое гневом и отчаянием, – труд под названием «О падении церкви». В этом сочинении он без страха обличительного папства, обвиняя священный престол в источнике всех предков христианского мира, утверждает, что именно алчность и порочность Рима привели мир в состояние безысходности и греха. Удивительно, но такие дерзкие мысли не вызвали немедленного осуждения. Его слова, возможно, проникли в самое сердце монастырского братства, потому что настоятель поручил ему обучение новичков, видя в Савонароле ревностного борца за веру. Позже он даже доверил ему обязанности проповедника, и это, вероятно, положило начало истинному пути, который был предначертан судьбой. В 1482 году Савонарола начал свои проповеди, и они разносились эхом по всей Италии. Его слова, полные пожары и страсти, находили отклик, как в маленьких городках, где люди жаждали избавления от повседневных страданий, так и в последних городах, их стены помнили века славы и падения. В том же году, когда тучи войны нависли над Феррарой и Венецией, Савонарола отправился во Флоренцию, в этот город роскоши, знаний и неугасимого праздника жизни. Там, среди блистательных дворцов и шумных площадей, он увидел всё то, что воплощение мировоззрения греха и падения человечества. Именно во Флоренции Савонарола достиг вершин проповеднической деятельности, таких как вершины гор, к которым так долго стремился, борясь с собственными предложениями и страхами. Назначенный чтецом в монастыре Сан-Марко, он вскоре оказался рядом с семейством Медичи, правившим в то время в городе. Может быть, сама судьба свела его с Лоренцо Медичи, который, как бы опьянённый искусством слов, очарованный ораторскими способностями монаха, позволил ему подняться всё выше. Лоренцо, привыкший видеть в свете лишь тени, не мог не восхищаться светом, исходившим из Савонаролы. Он видел в нем человека необыкновенного, и, быть может, чувствовал в его словах нечто большее, чем просто религиозный пыл. По его соглашению Савонарола взял кафедру учителя в монастырь Сан-Марко, а затем и вовсе стал его настоятелем. В этот момент его голос зазвучал ещё громче, словно грозный набат, призывающий к пробуждению спивших душ. Народ, погружённый в бездну сомнений и исканий, жадно ловил каждое его слово. Верили в пророчества Савонаролы, увидевшие в нём того, кто научился подводить их к свету. Его сочинения, такие как «Об истине пророчества» и «Об откровениях», явно свидетельствовали о глубокой уверенности в собственном божественном стремлении. И эта вера дала ему силу, без страха обличая всех – священников, паству, знания, солдат. Очевидно, он не знал усталости, подобному пророку, громил всех, кто хоть на мгновение отступил от заданных им мер достойного поведения. И в этом был его трагичный путь, ведь, обнажая чужие грехи, он не ведал, как глубоко может укорениться тьма в сердце каждого человека, включая его самое. После смерти Лоренцо Медичи, когда место правителя Флоренции занял его сын, Пьеро ди Лоренцо Медичи, а на папском престоле претендовал Александр VI, Савонарола, казалось, считал, что настало его время. В то время, когда все, что скопилось в нем – и гнев, и вера, и надежда – должно было найти выход в этом мире, погрязшем в грехах. Он решил, что Флоренция станет колыбелью возрождения, не просто города, а всей Италии, и что огонь через и слезы, через боль и искупление, он приведёт её к нравственному обновлению. В 1488 году судьба привела Савонаролу к стенам Форли, где бушевала Осада. Там, среди криков сражающихся и охотящихся за оружием, он обрел ту силу, которая всегда казалась ему недостижимой – власть над человеческими умами, власть над душами. Глядя на противостояние тамплиеров и ассисинов, на эту вечную поддержку света и тьмы, он чувствовал, что его путь стекает с пути того, кого называли «карой божьей». Того, кого, как и самого Савонаролу, возвеличивали в народных месках, видели в нем воплощение божественной воли. Вернувшись во Флоренцию, Савонарола облек свой город в темных одеждах покания. Под его строгим руководством Флоренция превратилась в теократическую республику, где, как он утверждал, верховным главой был Иисус Христос. Но, увы, формально. Город, который некогда славился своими праздниками и изысками, теперь превратился в мрачную тишину, пронзённую лишь шёпотом молитвой и гулким стуком покаянных шагов. Превращающий свет в тьму, радость в страдание, Савонарола, сам того не замечая, стал тираном, тем, против кого он всегда восставал в своем сердце. Савонарола с безжалостной решимостью карал любой дружеский разговор мирского легкомыслия, не оставляя камня на камне от всего того, что напоминало о греховной роскоши и земных удовольствиях. Он сжигал так называемые «очистительные» кострах книги, которые соблазняли человеческий ум, фигуры, фигурирующие плотные страсти и предметы роскоши, которые так манили себе суетные души. Эти костры, вошедшие в историю как «Костры Чеславия», стали символом безумной борьбы с человеческими руками, превратив пламя в судью и исполнителя. И, как оказалось, в этом бушующем огне нашёл Савонарола подтверждение своей божественной миссии, словно в каждом всполохе видел революцию лорда, призывающего усиливать этот мир от греха. В эти дни проповеди Савонаролы собрали огромное количество людей, и никогда раньше его слова не находили такого живого отклика в сердцах людей, как в этот период. Понятно, что весь город внимал каждое его слово, каждым вздохом пропитанным священным огнем. Однако, несмотря на то, что он провозглашал себя божественным орудием, Савонарола окружил себя своеобразной «охраной», как пророк, требующей земной защиты от грешного мира. В его присутствии появились люди, к которым город проявлял уважение и страх: начальник городских стражей, чья рука была не менее безжалостна, чем проповедники Савонаролы; настоятель собора Санта-Мария-дель-Фьори, облеченный в сане и пышность религиозного авторитета; главный лекарь городского приюта, который видел в каждом больном отпечаток первородного греха; и глава купеческой гильдии, который, забыв о земных богатствах, встал на путь покаяния. Они, как и многие другие, подчинились Савонароле, в силу обстоятельств под влиянием самой «частицы», которая обращала душу в пламя веры и ярости. С яростью средневекового тирана Савонарола обрушивался на всех, кого он считал святотатцами, велел выращать языки тем, кто осмеливался бросать тень на священное слово, облагал невероятными штрафами игроков, чьи кости греха принесли им иное счастье, развратников и тех, кто был предан извращённым плотским Страстям, приказанным предавать огонь, поднять, чтобы очистить их души в адском пламени, поднимаясь к небесам лишь в виде едкого дыма. Но кому знать, чем закончился этот бесчинствующий ужас, этот неистствующий фанатизм, который, подобно чуме, проник в каждый уголок Флоренции, если бы не вмешательство нашего – моего и Эцио. Мы, движимые ориентиры, ослабляем город от гнёта безумия, возвращаем ему утреннее спокойствие и, хотя бы видимость утренней свободы, начали наше преследование. Сподвижники Савонаролы, те, кто своими руками укреплял его власть, падали один за другим под нашим остриём. Мы представлялись всё ближе к самому монаху-отступнику, тому, кто променял божественное откровение на жажду власти, по-видимому, в какой-то момент он окончательно убедился, что именно его слово является воплощением божественной истины. И тогда, когда массовое объединение, скинув оковы страха, поднялось против своей судьбы, против этого деспота в рясе, мы стояли перед ним, как пред вратами последней истины, как именно перед воплощением всего того, против чего восстали души человеческой, и знали: настал момент поставить точку в этом главе истории. Савонарола был схвачен и предан огню на городской площади этими деревянными материалами, он стремился обратиться к свету истины, к тем, кого он считал своей паствой, которые были его созерцателями и сторонниками. Ирония судьбы, исполненная в пламени, которое вознеслось к небесам, а затем упало в самый прах человечества. В ту же самую минуту, когда пламя уже обнимало его тело, когда казалось, что это конец, Эцио не выдержал. Он пробился сквозь толпу, подгоняемый каким-то международным контролем, и, обнажив скрытый клинок, решил избавить этого человека от последних мгновений страданий. «Никто не должен так умирать», – тихо произнес он, как бы обращаясь не к Савонароле, а ко всему человечеству, ко всей этой толпе, ставшей свидетелем чужой агонии. Я видел в его глазах некое замешательство, какое-то непонятное недовольство, как будто он был не готов принять столь жестокий конец своего насилия. И тогда я сказал ему: «Так ты сам прерви его страдания, пока огонь не испепелил его до конца». Он не замедлил и сделал то, что должен был сделать. Когда же клинок оборвал жизнь этого фанатика, когда его тело потеряло всю оставшуюся жизнь, Эцио, обретая некую ясность, произнес слова, которые, казалось, несли в себе суть, столь простую, но столь недостижимую: «Люди сами должны избрать свой путь, а не победит тот, кто им навязывает свою революцию». И в тот момент я был с ним полностью солидарен, истина власти эта была истинной даже в самом сердце человека мрака. По завершении своих записей Наруто встал и, с чувством некой решимости, шагнул в дом, как бы собирая проблему не только порога, но и самой реальности. Войдя в его стену, он ощутил тяжесть неотложного вопроса, который, казалось, висел в воздухе, как тень неизбежного. Здесь, в кругу близких, они начали обсуждать то, что давно насмотрелось в их душах. — Отец, дядя, — произнес Эцио, его голос звучал как звонок, который призывал к действию, — время пришло. Нам следует то, что вы вдвоём начали столько лет назад… — Верно, — откликнулся его отец, его глаза блеснули в свете неясной надежды. — Быть может, наконец, удастся нам постичь это пророчество и сорвать Боржио, которые, как некая зловещая тень, продолжают нас преследовать. — Помнится, — вмешался дядя, его тон был полон мудрости, но и некой громкости, — я говорил о чем-то подобном. Если вы хотите отыскать сокровищницу, то, как мне кажется, нам стоит начать с Кодекса Страниц, который привел нас к ее тайнам. Эти слова, произнесённые с весомым значением, как бы повисли в воздухе, взяв вздох в память и надежду, как призыв к искуплению. Подойдя к стене, на которой были развешаны все Кодексы, собранные ассасинами, Наруто остановился, словно перед лицом неведомого, овеянного тайного и страха. Все присутствующие, погружённые в раздумья, глядели на эти древние страницы, не в силах постигнуть их смысл, и в их глазах отражалась растерянность, не отличающаяся от печали. Вдруг, распечатав Посох Эдема, Наруто одним уверенным движением рук собрал его, словно призывая к давно забытой жизни. Воткнув посох в пол, он пропустил одну-десятую свою силу, и тотчас начал светиться, излучая незабываемый, ослепительный свет. В ту же секунду лучи посоха упали на чертежи, и перед ними начала составляться карта, полная тайна и возможности. Эцио, глядя на изображение, произнёс с удивлением, в котором слышалась тревога и надежда: — Это… Это карта всего мира… Но… на ней изображены страны, которых не существует… — Очевидно, они существуют, — вмешался Наруто, его голос был спокоен, но в нем ощущалась глубина мысли. — Думаю, их ещё не открыли. Или не открыли заново… Я прав, Сер Наруто? — И да, и нет, — ответил он, погружаясь в раздумья. — Возможно, их уже открыли, но ещё не успели опубликовать, не нанесли на бумагу в виде картин. — Как это может быть? — с недоумением воскликнул Эцио, его глаза наполнились вопросами, которые не давали покоя. — Возможно, ответ мы найдём в Сокровищнице, — произнёс Наруто, как будто сам лишь лишь осознаёт смысл своих слов. — Значит, ты знаешь, где она? — Эцио, ещё раз взглянув на карту, словно окидывая её взглядом пророка, вдруг пробормотал, будто что-то обнаружил. — Нет! Нет! Это невозможно! Похоже, что Сокровищница в Риме! Значит, Испанец… Вот зачем он стал папой римским! В его словах почувствовалась напряжённая догадка, которая, словно молния, озарила темноту их разумий. — Теперь мне всё ясно. Он не просто добрался до Сокровищницы, но, видимо, хотел заполучить Посох или Частицу Эдема! — продолжал Эцио, — его голос дрожал от волнения. — Вот только я не могу понять, что ему нужно. Сер Наруто, может, вы знаете, что это за третий артефакт? Вопрос зависит от воздуха, например, последняя надежда на решение загадки, которая может изменить судьбу. Наруто немного обдумал, а затем, как бы проснувшись от долгого сна, ударил себя ладонью по лбу. В этом жесте сквозила простая, но глубокая истина — каждый раз самые очевидные вещи скользили от нас в самом ярком свете. — Ну конечно, как же я мог забыть про мечи! — произнёс он с восклицанием, его голос наполнился напряжением. — Что ещё за мечи? — спросил Эцио, на его лице отразилась растерянность и одновременно неподдельный интерес. — Когда на планете Богов была война, два изящных кузнеца выкали три меча и назвали их Мечи Эдема. — В его словах чувствовалась историческая тяжесть, как будто он сам был свидетелем тех событий. — Эти мечи, подобные частицам Эдема, Посоху или Яблоку, имеют такую ​​же силу. Они были созданы Гефестом и Консом во времена Ису для сражений, и когда эра Ису закончилась, влиятельные личности использовали эти мечи в своих войнах и завоеваниях. Существуют разные мечи, но наиболее известны мечи Дамокла, Экскалибур и Кладенец. Скорее всего, Боржио нацелился на эти клинки. Если ему не удалось заполучить Посох, а Яблоко находится под замком, то ему не остается ничего, кроме как заполучить эти три клинка, чтобы как-то повлиять на людей. — Значит, ему нужны мечи. Хотя в Кодексе говорится о двух ключах — двух частицах Эдема, открывающих сокровищницу. Один из них — Яблоко… — А вторая — посох… Однако, посох у нас, а это значит, что он добрался до клинков. — Тон его голоса стал более настойчивым, полным звука. — Мы годами… Нет, ударами искали ответы на эти вопросы… — Марио говорил, и в его словах чувствовалась бездна разочарования и надежды. — И теперь мы нашли их… — произнёс Джованни, словно обретая новое понимание. — Возможно этот, Боржио уже нашёл три клинка… А что, если он попадёт в сокровищницу? По сравнению с ее содержимым, Посох — просто детская игрушка! — Словно гнев небесный, его слова звучали как предупреждение. — Ошибаешься, друг мой. Если рассматривать по отдельности, все эти пять артефактов обладают одинаковой силой. Если Боржио будет использовать одинаковые клинки, его сила усилится в три раза. Однако не забывай, что побеждает не тот, у кого больше сил, а тот, у кого есть огромный опыт в использовании этих артефактов. И будь ты хоть в сто раз сильнее, но если у тебя нет опыта, ты проиграешь. — Ладно. Я с учителем отправимся в Рим и найдём Сокровищницу. А чем вы занимаетесь? — в голосе Эцио звучала решительность, но также и тревога. — Мы будем делать то, что умеем лучше всего. Поднимем смуту; это развяжет вам руки. — Их голоса слились в едином порыве, в котором слышались и страх, и надежда. — Скажите, когда готовы быть, парни, — произнёс Марио, и в его словах вновь зазвучала уверенность, как свет в конце туннеля, который, хоть и далёк, но всё же манил их вперёд. Перед тем как покинуть дом и направиться в Рим, Наруто внезапно достал альбом, который стал для него не просто записной книжкой, своего рода хранилищем мыслей, сокровищницей внутреннего мира, в котором он пытался упорядочить хаос вокруг. Он сделал запись, чувствуя, как его рука скользит по странице, оставляя за собой следы размышлений. — Наруто мысленно, — словно произносится заклинание. — Мы обсуждали, как поступить с Боржио. Из обращения информации мне стало известно, что Родриго стал вождём Ватикана и раздобыл три клинка Эдема. Но вот какая горькая истина: без необходимого опыта он не сможет орудовать ими должным образом. Если это так, то, возможно, я смогу одолеть его. Мысли о Боржио терзали его, как тень, не оглядываясь назад. В его разуме возникли картины предстоящей борьбы — борьбы, где не всегда удерживает победу тот, кто вооружён, но зачастую тот, кто обладает мудростью и осторожностью. — Также, — продолжал он, — Макиавелли говорил, что пока мы будем заниматься своими делами, они поднимут бунт, чтобы вызвать у нас подозрения. Говоря о Макиавелли… В этом имени таилась сложная игра умов, сплетение интриг и хитросплетений, в которых каждый ход мог стать решающим. Наруто чувствовал, что его мысли обращаются к сложным стратегиям, которые когда-то приводят к правителям маневра в мире, полностью изменяют и предательства. Этот момент, этот миг самоанализа и понимания, был для него не просто запиской — это был крик души, осознание необходимости действовать и не дать себе одолеть. Никколо ди Бернардо Макиавелли, итальянский философ и учёный, плотно переплёл свою судьбу с историей своего времени, занимая пост секретаря во Флоренции. Он не только был выдающимся писателем, но и вел дела политические, о теперь помнят лишь как на страницах которых давно ушедшей эпохи. Служа наставником ассассинов, он передал свою мудрость и опыт Эцио, продолжателю его дела. Сын флорентийского адвоката Бернандо Макиавелли, Никколо стал третьим в ряду наследников семейной традиции. В юности, когда жизнь только начинала разворачиваться перед ним, он нашёл свой путь в мире ассассинов, где научился тонкостям искусства, объединяющего мысли и действия, силу и ум. В свои девятнадцать лет он и группа таких же, как он, уважаемых ассистентов собрались в Венеции, чтобы отнять Посоха Эдема у могучего Родриго Борджиа. Но, наблюдая за исходом победы, он оказался в ролике внешнего свидетеля, когда я и Эцио уже вступили в сражение. Ассасины, увидев, как я сражаюсь с этим грозным врагом, резко бросились на помощь, но Никколо остался на стороне, поскольку ещё не знал, что в скором времени его судьба переплетётся с нами. Когда мы наконец удержали победу над стражниками и тяжело ранили Родриго, Никколо подошёл к нам, представился и с гордостью показал своих товарищей — ассистентов, которых о Эцио даже не подозревал. С этого момента они направились к ближайшей башне Венеции, где совершился обряд, в ходе которого молодой Аудиторе, ставший истинным ассасином, узнал, что означает принадлежность к братству, ведя за собой свет, который будет возвещать их путь во мраке обмана и предательства. После того, как Никколо присоединился ко мне и Эцио, мы направились в Форли, чтобы навести Катерину Сфорца, известную ее силу и непокорным духом. Однако, как это часто бывает в судьбе, замок оказался под атакой наёмников, пришедших по зову братьев Орси, которые ранее пользовались милостью Катерины. Вскоре войска Орси, жадные и беспощадные, захватили часть замка и, что было особенно тяжёлым ударом, похитили детей Катерины. В разгар этой осады Никколо с отвагой выступили против Людовико Орси, однако, несмотря на все свои старания, проиграли, что стало началом беды — войска Орси, воспользовавшись замешательством, напали на нас с тыла. В те мгновения, когда жизнь казалась виселой на волоске, карта, столь необходимая для нашего успеха, была объявлена ​​одним из братьев Орси, и Никколо, стиснув зубы, отправил меня и Эцио в погоню за Чекко Орси, чтобы вернуть то, что было утеряно. Спустя время нам удалось вернуть карту, но, к сожалению, я был ранен одним из нападающих солдат, и это событие лишь добавило тяжести нашим душам, уставшим от борьбы. В 1497 году Никколо вновь встретил меня и Эцио во Флоренции, где Савонарола, с помощью своей ядовитой пропаганды, сумел взять город под контроль. Под его влиянием, как темная тень, нависшим над нами, Никколо разработал хитрый план, в котором мы должны были устранить девятерых лейтенантов Савонаролы, ослабив таким образом его мощь. В этом плане также были работы Ла Вольпе и Паолы, которые принесли свои навыки и отвагу в наших предложениях. После того, как мы успешно завершили нашу миссию и убили последнего лейтенанта, народ Флоренции, разъярённый и вдохновлённый нашей победой, восстал против Савонаролы. И вот, среди всех ассистентов, Никколо оказался на площади, где офицеры сожжения и казни, и в этот момент он стал свидетелем жестокости техих и тревожных реалий, которые сотрясали город, отражая вечный конфликт между добром и злом, свободой и гнётом, с мировым мы все были в принципе сталкиваться. Рим в 1494 году был городом, насыщенным человеком, культурой и политической напряжённостью. Это время находилось в начале Ренессанса, что повлияло на архитектуру, искусство и общественную жизнь. Вот несколько важных аспектов: Политическая нестабильность : Рим находился под управлением папы Александра VI (Родриго Борджиа), чьё правление было отмечено коррупцией, амбициями и интригами. Борджиа стремился укрепить свою власть, используя как политические альянсы, так и получить прибыль. Культурное развитие : Город привлекал художников, ученых и философов. Ренессансное искусство процветало, и такие художники, как Микеланджело и Рафаэль, начали делать свои первые шаги, хотя в первые годы они были более активны. Архитектура : Рим был известен своей архитектурой, включая такие знаменитые сооружения, как Собор Святого Петра и Дворец Венеции. Город был наполнен церквами, памятниками и фонтанами, отражающими богатую историю Рима. Социальная структура : Общество Рима в то время делилось на классы, где аристократия имела ограничения власти. Папа и его окружение были центральными фигурами в политической игре, и многие знатные семьи стремились к влиянию. Экономическая жизнь : Рим был важным торговым центром, с оживлёнными рынками и разнообразием товаров. Рядом люди, включая бедняков и ремесленников, сосредоточились в городе, который создал социальное напряжение. Культурные события и события : в это время проходили различные масштабные праздники и события, такие как карнавалы, которые привлекали множество людей и оказывали влияние на культуру. Таким образом, Рим 1494 года был ярким, но также и опасным местом, где пересекались амбиции, искусство и сложные социальные отношения, создающие атмосферу для событий того времени. Наруто и Эцио обменялись взглядами, полностью решившись, и поспешили покинуть дом. Их шаги, исполненные решимости, вскоре привели их в сердце вечного города — Рим. Прибыв на древние улицы, пропитанные многовековыми страстями и тайнами, они сразу же расположились в неустанных поисках Борджиа. Если этот человек действительно вознесется на высшую должность, станет новым Папой Римским, то, следовательно, вся сила и хитрость его намерений могут быть объединены в пределах Ватики, в священной обители, где играют непредсказуемые роли интриги, обмана и политики. Так, с каждым шагом они представляли собой истинные, готовые ориентиры с темной человеческой природой амбиций и тщеславия. В 1494 году Ватикан, как резиденция пап римского, оказался не только религиозным, но и политическим центром. Хотя сам Ватикан ещё не был официально признан независимой страной (это произошло только в 1929 году), он уже устойчиво сохраняет автономию и влияние в Италии и Европе. Описание Ватикана в 1494 году: Архитектура и святые места : В то время Ватикан был домом для распространения церквей, монастырей и других святых мест. Главной святыней был Собор Святого Петра, строительство которого только начиналось и продолжалось многие годы. Внутри собора находятся прекрасные произведения искусства, такие как мозаики и статуи, привлекающие внимание паломников и художников. Папский двор : Папа Римский жил в Апостольском дворце, где он управлял делами церкви и государства. Дворец был украшен фресками и художественными произведениями, созданными мастерами того времени, такими как Рафаэль и Микеланджело. Политическая ситуация : В 1494 году Италия была раздроблена на множество маленьких государств, и папа Римский сыграл решающую роль в политической игре. Папа Александра VI, Родриго Борджиа, был известен своими интригами и политическими манёврами, стремясь укрепить свою власть и влияние. Социальная жизнь : Ватикан привлекал не только священников и монахов, но и светских людей — дипломатов, художников и учёных, которые стремились заполучить благосклонность папы. Это время было осознано конфликтами между различными семьями и династиями, такими как Медичи и Борджиа. Культурное процветание : В этот период член Ренессанс, и Ватикан был одним из его центров. Папа Римский спонсировал искусство, науку и гуманизм, что способствовало развитию культуры и образования в Европе. Таким образом, Ватикан 1494 года был местом, где пересекались религия, политика и искусство, образуя всю часть истории Италии и всей Европы. Добравшись до Ватикана, Наруто и Эцио оказались в безмолвии, окруженные последними стенами, которые, казалось, хранили в себе множество тайн и опасностей. Каждый из них, погружённый в свои мысли, осознаёт, что вход в охраняемую территорию не просто солдатами, а целой армией, готовый до последнего вздоха зашифровать своего повелителя. И вот решимость охватила их, как грозовое облако, надвигающееся на спокойное море. — Надо взбираться на дозорную башню, — произнес Наруто, его голос звучал уверенно, хотя внутри него раздавались предостережения, как будто тихие голоса, шепчущие о возможной стороне. Эцио, и оба, собравшись с духом, начали восхождение, рискуя упасть в бездну. Каждый шаг на этой высоте напоминал им о хрупкости человеческого света, о том, как легко разрушить иллюзии безопасности. Добравшись до вершины, они наткнулись на четвёрку дозорных, и в ту же секунду, как в них вселился страх, с лёгкостью и решимостью они обрушили свой гнев на стражей, лишив их жизни. — Вот он, рычаг, — прошептал Эцио, указывая на предмет, который, как будто таинственный ключ, обещал открыть новые двери, но при этом скрыл в себе неведомые последствия. Наруто, не раздумывая, потянулся к нему. Как только рычаг был опущен, решётка, как бы ожила, распахнулась, предоставив ассасинам возможность продолжить свой путь в неизведанное. Однако, продолжая свой путь, они начали осознавать, что Боржио не мечтает, а напротив, собрал вокруг себя мощную охрану, готовую отразить любую защиту. каждая встреча с его стражниками ощущалась как повторение печальной симфонии, где проигрыш уже предрешён. Сразив очередных стражей, Наруто вновь обнаружил ещё один рычаг, и вновь, с надеждой, потянулся к нему. Этот жест, на самом деле, был не просто физическим проявлением, а своего рода молитвой о спасении, о возможности продолжить начатое дело. Как только он опустил рычаг, открылась новая решётка, впуская их внутрь, что, по-видимому, предвещало неизбежные последствия. Но едва сделали они несколько шагов, как в тишине раздался голос — старческий, но проникновенный. У Наруто и Эцио не было ни капли совета: это был голос Боржио, который, читая молитву, обращался к прихожанам. Эта сцена, полная парадокса, унесла свои мысли в противоречие легкой природы: как можно молиться о святости, когда сам являешься олицетворением греха? — Верую во всемогущее Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, — произнёс Боржио, его голос звучал с той убеждённостью, которая могла бы отключить даже самые твёрдые сердца. Эти слова, с одной стороны, были простыми и яркими, а с другой — окутанными таинственностью, вызывающей трепет у слушателей, как будто каждый слог был глубоко пропитан непреложной истиной. — Вероятного всего и невидимого, — продолжал он, как бы понимая в своих словах всё существующее. В его словах звучали тоска и надежда, которые всегда шли за руку в легкой душе. — И во Владыке Иисуса Христа, Сына Божия Единородного, — тут его голос как бы затихал, придавая фразе весомость, выразительность, от которой у многих за спиной пробегали мурашки. — Отца рождённого прежде всех веков, — проговорил он с задумчивостью, как будто сам рассуждал о объяснении этих слов, о том, как они соприкасаются с его внутренними демонами и грехами. — Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного Бога от истинного, рождённого, несотворенного, единосущного, Отцу, через Которого всё сотворено. Эти слова, как луч света в тёмном царстве, были одновременно утешением и осуждением. Каждый из всех ощущал, как их собственные предложения и страхи поднимаются на поверхность, как темные воды, которые слушали, скрывали их истинные мысли. — Ради нас, люди, — продолжал он, и в его голосе послышалась нота страха и тоски, — и ради нашего спасения сошедшего с небес и воплотившегося от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего Человеком. Эти слова звучали как призыв, как крик о помощи из глубины легкой души. — Распятого за нас при Понтии Пилате, страдавшего и погребённого, Воскресшего в третий день по Писаниям, — его голос вновь стал уверенным, как будто он сам был частью этой истории, частью страданий и искупления. — Вошедшего на небеса и читающего одесную Отцу, вновь грядущего со славою судить живых и мёртвых, — здесь его голос стал всё более мрачным, как бы предвещавший неизбежный конец, который был консольной частью существования человечества. — И Царству Его не будет конца. Словно в эти мгновения все вокруг замерли, погружённые в размышления о свете и тьме, о вере и сомнении, о том, как легко жертвой своих естественных страстей и как трудно удержаться на этом хрупком пути к обретению. В тот самый момент, когда Эцио, на пределе своих сил и эмоций, не выдержал напряжения, он как бы сорвался с цепью, напав на Боржио с неистовой яростью. — Я думал… — произнёс он, глотая горечь и обиду, — я думал, что удастся подняться над этим. Но всё напрасно. Я ждал слишком долго, и цена этого ожидания — почти потеря дорогих мне людей. Пойдем с миром, наблюдаем. — Ни за что! — ответил Родриго с холодной уверенностью, оттолкнув Эцио с помощью клинка Экскалибура. Этот акт, исполненный непреклонности, заставил его быстро подняться, приготовившись к борьбе, как будто предчувствовал, что сейчас разразится нечто большее, чем просто схватка. — Эцио, в сторону! — скомандовал Узумаки, не теряя ни мгновения, быстро выхватив свой меч и став на защиту своего ученика. В его голосе звучала решимость, в его взгляде — свет, в то время как он, как щит, выстраивался между Боржио и Эцио. — Я займусь Родриго, а ты выведи людей из дома, — произнес он с такой серьезностью, которая могла бы вдохновить даже самых отчаявшихся. Эцио, не желая терять драгоценное время на споры, поспешил к выходу, стремясь вывести всех прихожан из этой угрожающе натянутой атмосферы. Тем временем Родриго, скрестив свои клинки, как бы призывая бурю, направил их в сторону Наруто. Однако Наруто, с неизменным спокойствием, использовал свой меч, чтобы поймать этих клинков, отразив ее в сторону с невозмутимостью, свойственной лишь истинному мастеру. — Почему ты ещё жив, Узумаки? — прокричал Боржио, его голос дрожал от зла ​​и недоумения, как будто он не мог понять, как же его враг оказался столь живучим. - В ответ Наруто, с окончательным спокойствием, достал посох и, одним взмахом, собрал его в единое сознание. — Понятно… — произнёс Боржио, почти с представлением. — Спасибо, что принёс мне Посох Эдема. Давай его сюда! — Не дорос ещё, чтобы с такими игрушками играть, Боржио! — с ухмылкой произнёс Наруто, его смех раздаётся, как эхо в пустынном зале. — Ха-ха-ха! Да, кажется, ты не сдаёшься, жалкий ассасин. - Возрадуйся, ассасин, ведь скоро вы все сдохнете! Ты отдашь его мне! — Ух, как раскатал губу, — насмешливо произнес Наруто, искренне удивляясь наглости врага. — Наверное, ты не учился, как разговаривать со старшими, щенок! У меня три клинка, а значит, я сильнее тебя! — Твоя сила ничто, если у тебя нет должного опыта, — ответил Наруто с презрением, и в его глазах зажегся огонь напряжения, тянущий углю, ожидающий лишь искр, чтобы воспламениться. Битва между Наруто и Боржио продолжалась, как темный вихрь, наблюдая все вокруг, но в каждом ударе, в каждом движении скрывалась не только ярость, но и непреклонная воля, стремящаяся к справедливости. Наконец, в мгновение ока, Наруто заметил, что брешь в защиту Боржио — в тот самый момент, когда время замедляет свой бег, и все вокруг замирает. Сжимая свой меч, он выбил оружие из рук своего врага, и тот, словно поражённый громом, потерял одну из своей защиты. Но как только Боржио выступил в роли одного клинка, он достал ещё один клинок сжав их крепко в две руки, его лицо было рассказано от ярости, и он, сжав мышцы, стал нести удары с силой, которая могла бы дать лишь лишь отчаяние. Однако не долго Боржио пришлось махать двумя мечами; Внезапно, попав под удар Посоха, Наруто выбил мечи из рук своего врага, и тот оказался обезоруженным, как будто Исполин, лишившийся своих цепей. В тот момент, когда Боржио использовал свое оружие, Наруто, охваченный неописуемым чувством, проткнул его мечом. — Нет! Нет! Это МОЁ предназначение! МОЁ! — закричал Боржио, его голос срывался на визг, полон страсти и безумия. — Это я пророк! — Ты никогда им не был… — произнес Наруто, его слова были как холодный ветер, срезающий все иллюзии. — Давай покончим с этим. — Если ты так хочешь покинуть этот мир, то я исполню твоё желание. И запомни: ничто не истина. Всё позволено. «Упокой свою душу», — произнесённый Наруто, в его голосе звучала неизменная решимость, как приговор, произнесённый судьей. В тексте слова он использовал скрытый клинок, и жизнь Боржио угасла, как свет звезды, независимой от Наруто. После этого Наруто, не испытывая ни горечи, ни радости, достал перо и вытер кровь, что осталась на его руках, как контрольная часть этого противостояния. Затем, собрав все артефакты, он запечатал их в свиток, как будто хранил в нем не только предметы, но и все то, что оставалось за пределами их условий — надежд, мечтаний и страхов. Выйдя из опасений, Наруто увидел, что его уже ждали все остальные Ассасины, как стражи на краю нового начала, готовые прийти к ним в том, что предстояло далее. Вернувшись на виллу, где обыденность и величие переплетались, как тени в полумраке, был собран совет — собрание умов, собравшихся под тяжестью событий, что разразились над ними, как буря над миром. Первые слова, произнесённые в этом священном круге, были полны восхвалений: Наруто и Эцио, будучи героями древних легенд, получили цивилизации для того, чтобы остановить ужасную тирану, каким был Боржио, и спасли множество невинных жизней, окутанных в пелену защиты и безысходности. Но как только внимание общества сосредоточилось на них, как на жертвах, только переживших бурю, возник вопрос, что же будет дальше, в каком направлении повлечёт их судьбу, окутанную тайну и неопределённость. Наруто, с неясным выражением на лице, в офисе, что обычно присуще людям, стремится постигнуть свои внутренние терзания, произносит, что хочет взять Эцио в короткое путешествие, странствие, полные размышления и надежду, но, определенно, они возвращаются, как верующие возвращаются к святилищам. Это предложение, как бальзам на раны, обрадовало народ, и его одобрение, создав дуновение весеннего ветра, окутало Наруто и Эцио. На следующее утро, когда свет солнца коснулся стены виллы Аудиторе, они вызвали ее, унося с собой не только свои мечи и оружие, но и груз надежды, мечтаний и опасений, которые сигнально сопутствуют каждому шагу на пути к неизвестному. Наруто погрузился в глубокие размышления, его мысли, как тени, кружились вокруг недавних событий. — Что-то, — произнес наконец он про себя, — мы сделали это. Мы убили самого главного из наших врагов, того, кто, согласно самозванному Богу, возомнил себя властелином бобов-основаних, стремясь вертеть их по своему произволу, как листами в бурю. Его звали Родриго Боржиа, и в его деяниях, покрытых мраком и алчностью, отражалась вся бездушность и жестокость, обычные темы, которые противопоставляют свои амбиции выше всего, включая человеческую жизнь. Этот человек, собиравший вокруг себя тьму и разрушенное, был повержен, но какую цену мы заплатили за это? Мысли Наруто блуждали, как потерянные души в бескрайних пространствах человеческих страстей, он ощущал тяжесть победы, как камень, придавленный к груди. Как будто тень самого Борджиа оставалась победителем за ним, Шепча о том, что в этом мире не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Родриго Борджиа, в мире известный как Родерик Ланзол де Борха, — фигура, не только зловещая, но и многогранная, олицетворяющая всю мрачность и противоречивость средней натуры. Папа Римский, он принял имя Александр VI, чтобы править не только духовным, но и мирским миром, восседая на троне, на котором его предшественники были, как и он, полны амбиций и хитростей. В его глазах отражалась жажда власти, а в его сердце было полно темных замыслов. Родерик появился на свет в Хативе, что на современном испанском побережье, в семье, наделённой не только кровной связью, но и властью. Его родители, Жофре Ланзол де Борха и Изабелла де Бордха, вложили в него те идеалы и амбиции, которые, по мере густой паутины, путают его судьбу. В первые годы он был погружён в мир монахов, изучая тонкости учёных в Болонье, где медленно, но верно, взбирался по ступенькам церковной иерархии, пока не стал епископом, кардиналом и вице-канцлером церкви. Он, как гордая лань, обегал среди пяти пап, от своего дяди Пия II до Сикста IV, собирая богатство, влияние и опыт, хотя и не занимал столь высоких должностей. Но под этой маской добродетелью скрывалась истинная сущность — его тайное братство с Тамплиерами, которое стало его путем к абсолютной власти. Став магистром ордена в 1458 году, он преодолел непреодолимое желание сказать Италию под знаменем Тамплиеров, предвкушая величие, но и последствия. Для достижения этой благородной, но в то же время безжалостной цели, он всегда должен противостоять своим соперникам, руководителям крупных городов, и заменить их своими людьми, преданными ему так, как он сам был предан своей жажде власти. В его решении, как и во многих других, царил хаос, ища свет в тенях, где только тьма ожидала его. Родриго, полон зловещих замыслов, в своей темной комнате, окружённым теними, решился на первое расправу — рассматривает Галеаццо Сфорца, герцога Милана, врага, который, подобно призраку, встаёт на пути его амбиций. Он задумал план, который, как хитроумная паутина, опутает Джованни Андреа Лампуньяни, Карло Висконти и Джероламо Олгиати, и в День Санто Стефано они должны были покончить с жизнью герцога, отняв у него свет и власть, как осень отнимает зелень в природе. В декабре 1476 года, когда зима уже в своих правах, Родриго, покидая Флоренцию в компании нескольких преданных людей, не знал, что именно этот день станет ключевым в его хитросплетениях. Внезапно, как будто дух места, на них напал убийца Джованни Аудиторе, и в тот миг, охваченный страхом, Родриго бросил своих слуг, оставив их на растерзание судьбе. Скрываясь за углом, он наблюдал, как разразилась битва, полная ярости и несчастья, и сердце его трепетало не от благородных побуждений, а от мерзости своей трусости. Когда Джованни, узнав об убийстве, бросился к нему, он, как рыцарь без страха, пытался предотвратить безумие, однако, увы, он не успел — план Родриго был завершён, и тень победы окутала его темную душу. Получив известие о новых замыслах Борджиа в Венеции, Джованни поспешил туда, чтобы перехватить сообщение от Марко и Сильвио Барбариго для Родерики. Однако таинственность письма, зашифрованного, отдала ему в руки своего друга Уберто Альберти и монаха Антонио Маффеи. Эти два ума, подобные тщетным искателям Истин, не смогли расшифровать послание, и затем, под крылом зловещих интриг, Уберто и Медичи направили Джованни в Рим другим письмом для Родриго. Прибыв в Рим, Джованни передал письмо некому человеку и, как тень, следил за ним, наблюдая, как оно передавалось через множество месяцев, пока не достигло своей цели — самого Родриго. Этот круговорот событий, подобным колесам судьбы, продолжал вращаться, ведя героев к неизбежному столкновению, где мечты и амбиции вновь сталкиваются с бездной, в которую погружаются все, кто осмеливается противостоять. Родриго, погружённый в мрак своих намерений, беседовал с Папой Сикстом IV, чья властная фигура, как тень над миром, окутала его разум. В надежде заполучить военную поддержку своего безумного замысла, овладевшего Флоренцией, он тщетно искал одобрения с точки зрения папы, ожидая, что святая ряса и титулы дадут ему силу и поддержку. Собравшись с потоком, он произнес Ватикан, ступая по изживающимся улицам Рима, где свет фонарей заливает булыжников, а шёпоты о тайных заговорщиках пронзают воздух, как занозы. Но за ним, в тени, следил Джованни Аудиторе, чей дух, несмотря на угрозу, был полон решимости остановить тирану. Когда Родриго, уверенный в своей непогрешимости, вошёл в Базилику Святого Петра, священное место наполнилось напряжением. Джованни, оказавшись в ловушке, был окружен охранниками Родриго, тот, как марионеток, управлял по его прихоти. Разговор между ними, полная напряженность и презрения, завершился приказом Родриго, произнесённым с холодным спокойствием: «Убить Джованни, прежде чем он сможет нарушить его планы». Вскоре Родриго позвонил в Базилику, а затем с неумолимым хладнокровием встретился с моими братьями-тамплиерами. Их лица, отражающие слепую преданность, обвились в темном разговоре: они рассмотрели Джованни Аудиторе, жертву, которую они в принципе необходимы для осуществления своих амбиций. В своей жажде власти Родриго вступил в тайный союз с Уберто Альберти, другой семьей Аудиторе, а также с семейством Пацци, что лишь добавило мрака в его уже потёмневшую душу. После нескольких часов замысловатого планирования тамплиеры, как стаи волки, арестовали Джованни и его два приказа, с презрением заявив, что тот предал Италию, определил его как врага, не ведая, что сами стали предателями своих результатов. Накануне суд над семьёй Аудиторе, Родриго, полон самодовольства, жил в доме Уберто, когда Эцио, не пойманный сын Джованни, пришёл с документами, которые помогли бы найти деньги на невиновность отца. Увидев краем глаза Родриго, он не отказался от этого значения, не важно, что за этой встречей раскрываются бесчисленные интриги и предательства. Утром, когда кулисы поднялись для суда над Джованни, Федерико и Петруччем Аудиторе, обстановка была напряжена до предела. Суд, как бы кукольный спектакль, который должен был представиться предопределённым исходом, пошатнулся из-за политики судьбы, неожиданно помешавшегося в игру, как внезапная буря, способная перевернуть ход событий. В 1478 году Родриго, подобный кукловоду, готовился к очередному злому новому маневру, возглавлявшему переговоры против династии Медичи. Заговорщики — такие, как Франческо Пацци, Антонио Маффеи, Якопо Пацци, Архиепископ Франческо Сальвиати и Бернардо Барончелли — были олицетворением предательства, замышлявшие свой бунт во Флоренции. В тот роковой день, когда утренняя месса прервалась гремящими криками и звонкими ударами клинков, лишь Джулиано Медичи стал жертвой их алчности, в то время как Лоренсо, окружённый верными телохранителями, выстоял против этого неудачного натиска. Это лишь добавило мрачной иронии в атмосферу, как будто предзнаменование того, что было только началом. В тот же вечер, полные решимости и надежды, Пацци штурмовали дворец Синьории, где настигла их участь. Я и Эцио, два несгибаемых духа, встали на защиту и, сокрушая заговорщиков, заложили конец попытки Родриго осуществить свои зловещие планы. В нашем столкновении погибли мы и Франческо Пацци, и его двоюродный дядя, Якопо, как заяц, сбежал, неожиданно повешенным телом своего племянника, не желая, чтобы лицо столкнулось с последствиями его предательства. Но мир не знал вчера, и в 1480 году Родриго снова собрал свои силы. Он встретился с Якопо в развалинах недалеко от Сан-Джиминьяно, вместе с венецианским купцом Эмилио Барбариго. На этой встрече, наполненной хмурыми намерениями, Борджиа мог расправиться с оставшимися Пацци, как бы искупая за провал своих замыслов. Однако темные предчувствия терзали его: он подозревал, что Эцио уже охотился за Якопо, а о моем устройстве у него не было даже и намёка. Родриго, поглощённый жаждой места, стремился одним ударом убить двух зайцев, но не учёл, что силы, стоящие против него, не находились на его стороне. Заговор оказался неудачным, и тамплиерам пришлось ретироваться. После захвата их людей, завершив начатое Родриго, я добил Якопо, отстраненную еще одну тень из врагов темного списка, которые окружили наш мир. Каждое наше действие казалось предрешенным, как если бы сама судьба толкала нас к неизбежному столкновению с тёмными развитиями, не ведая, что мы сами станем игроками в этой безумной игре. В 1485 году тень Родриго вновь нависла над Венецианской республикой, когда он возглавил заговор против дожа Мочениго, плетя свою паутину интриг с безжалостной тщательностью. Сосредоточившись на обсуждении деталей своего коварного замысла с Барбариго и Гримальди, он, как бы кукловод, приказал им действовать с неотложной спешкой, пока мы, как незаметные стражи, не настигли их. Карло Гримальди, наполняя свой дух ядом предательства, осуществил свое злодеяние, отравив дожа, но его темный путь обрывается, когда я, не щадя силы, использую его, наконец, лишую Родриго одного из его подручных. После этого новым дожем становится Марко Барбариго, но его власть на этом посту была лишь иллюзией, продлившейся всего лишь месяц, словно цветок, мгновенно увядающий под палящим солнцем. Спустя несколько лет, в 1491 году, Родриго вновь предпринимает шаги, чтобы укрепить свои позиции. Он договаривался о правительстве с инквизитором Томасом де Торквемадой, представив себя монахом, верящим в бога и следовавшим его указаниям, что обманывало истинную природу его замыслов. Томас, погружённый в мрак своих естественных представлений, был уверен, что служитель божественному делу, не ведая, что становится пешкой в ​​игре Сам Родриго. В это же время Родриго, как и Лиса, ощутил запах дичи, узнав о Христофоре Колумбийском, который собирался уплыть на Запад, надеясь найти новую землю и сокровища, скрытые в таинственных далях. Осознавая этот момент, он решает встретиться с Колумбом в Венеции, чтобы построить ловушку, полную лукавства и хитрости, ведь в глазах Родриго любой человек, даже самый благородный, мог бы стать лишь ещё одной фигуркой на его шахматной доске. В этом запутанном танце интриги и предательства каждый шаг становился определяющим, уникальная встреча — роковой, жизнь — лишь игрой, где ставки были высокими, и никто не мог знать, где будет следующая жертва. Тем не менее, друг Колумба, Луис де Сантангел, чувствуя неотвратимую опасность, не осрамил своих друзей и, настороженно прищурившись, призвал на помощь своих соратников — Эцио и меня, сознавая всю оригинальность момента. Мы бросились в опасное путешествие, полные решимости спасти Христофора, и, пробиваясь через мрак заговоров, смогли успешно разрушить его из цепей, которые поджидали его в ловушке, плетущейся под хитрыми намерениями Родриго. Годы шли, и в 1492 году, как предназначалось звёздами, Родриго стал Папой Римским, заняв трон, с которым он мог повлиять на судьбы многих. С этой поры он стал самым могущественным человеком в Италии, его тень покровительствовала, запугивала и манипулировала теми, кто осмеливался кабинкой ему. Однако, не унимаясь, в 1499 году я и Эцио вновь проникли в священные стены Сикстинской капеллы, где когда-то располагался свет истины, но теперь стал ареной тьмы и предательства. Сразившись с ним, я ощутил, как непреклонная воля сжимает меня, но в отличие от Эцио, который, полагаясь на парламентство, не мог бы пощадить врага, я не смог укрыться от своих ударов в сердце, пронизанного горечью и отчаянием. В тот решающий миг, когда мой клинок, сверкающий в качестве символического правосудия, нашёл свою цель, Родриго Борджиа пал в Ватикане, как жертва естественных амбиций, расплачиваясь за все злодеяния, которые когда-либо были совершенны в его имени. Тишина, окутывающая его падение, казалась изолированной от остального мира, как будто сама судьба отвела взгляд от этой фатальной расправы, и лишь гулих шагов наблюдателей оставались неизменными в вечном эхо.