49-ая симфония Йозефа Гайдна.

Хосок вываливается из апельсинового цвета машины с подсвеченной шашкой на крыше. Почти падает на землю, не удерживая равновесие, но хватается за дверь, наклоняясь к водителю. — Здесь не хватает ещё одной тысячи! — седой мужчина с явной проплешиной на самой макушке головы тычет в Хосока парой смятых купюр. — Я те говорю, — бурчит Чон заплетающимся языком, — нет у меня больше, старый ты хуй. — Я тебе щас… — он тянется ухватить Хосока за воротник кофты, но тот резко отдёргивается и разводит руками, мотая головой. — Не, папаша. В путь, — Хо пинает ногой дверь, та громко захлопывается, а сам виновник столь яростно-красного оттенка на лице старика ловко (для бухущего в хлам) скрывается в тьме старого подъезда. Родной скрип дверной пружины и удаляющийся звук мотора. Запах перегара, уже въевшийся в стены этого богом забытого здания, бьёт по рецепторам. Хосок поднимается, спотыкается, снова почти падает на сотни раз покрашенные и разъёбанные ступени, хватается за обсыпающиеся стены, отваливающиеся перила. На душе так странно. Будто вырвали лист из тетради и изрисовали тысячи и тысячи раз, пока бумага не порвалась, оставляя после себя только мятые, грязные клочья. Но всё это сделали с сердцем. Всё и до этого было как-то глупо, по-идиотски наивно, как паршивый сюжет мелодрамы, а теперь стало даже хуже. Ещё и во рту привкус мертвечины, а мысли абсолютно пусты и беспросветно туманны. Сейчас бы окунуться в бочку с ледяной водой, чтобы привести рассудок в порядок и начать всё это дерьмо с самого начала, не допуская ошибок, что уже проходил. — Хосок? — сонно спрашивает Давон, распахнув дверь и ещё даже не до конца открыв глаза. — Доброе утро, — Хосок хватается за дверь, чтобы встать поравнее. Он пытается улыбнуться, но выходит непонятная гримаса, из-за которой Давон кривит лицо, проморгавшись. — Четыре утра, — бурчит Давон и тянет Хосока в квартиру, закрывая за ним дверь. — Где Джин? — разворачивается она, поставив руки в боки, и строго глядит на Хосока, не оставляющего попытки снять обувь самостоятельно. — Ладно, это ещё вопрос с более-менее очевидным ответом. Но где был ты? — Вообще, на работе, — малость заторможенно отвечает Хосок. — И на какой же работе так наливают, а? — она тянет кофту брата на себя, почти выводя того из равновесия, принюхивается к запаху и сразу озлобленно (быстро же проснулась) толкает в плечо, что тот попадет в критическое положение между носом в пол и затылком в стену. — Так там ещё и траву на закуску подают, да? Вот это сервис, ебать. — Не веди себя так. Ты похожа на старую, злую женщину, — мямлит младший Чон, выбрав затылком в стену. — Ещё одно слово и спишь ты на коврике за бортом, — твёрдо произносит она, поправляя тонкую лямку пижамной майки и указывая на дверь. Хосок как-то виновато глядит на сестру, мученически морща лицо. Слава богам, Давон сжалилась над беспомощным младшим и помогла ему снять обувь и кофту, даже не приговаривая при этом что-то на злобном. Она опирает еле смыслящую тушу на себя и доводит до матраса, здесь уже отпуская в свободный полёт. Хо падает на кровать, замечает Тэхёна, лежащего зубами к стене, и вопросительно поворачивает голову на Давон. — Я сделала всё как надо. Ему нужно немного проспаться и будет в порядке, — сразу поняв вопрос, отвечает Давон. Хосок падает головой на подушку, тянет тяжёлую руку сестре, и она слегка растерянно даёт свою. Шершавая тёплая ладонь с последних сил сжимает аккуратную, привычно холодную женскую руку. Хо смотрит в недоумевающие глаза сестры. Будто бы в них он может найти спасение. На худой шее красуется подвеска: скрипичный ключ, купленный Хосоком на день рождения. Губы уже искренне расплываются в еле видной улыбке. — Прости, солнышко, — севшим голосом произносит Хосок, не отпуская руки. Давон снова хмурит брови в непонимании. — Я сделал столько ошибок, Давон. — О, боже мой, — на секунду изогнув брови уже в сострадании, Давон опускается на край матраса и хватает Хосока за нос свободной рукой. — Идиот ты. — С хуя ли? — недовольно (удивительно резво для своего состояния) буркает, отталкивая руку с лица. — Ошибки делают все, Хосок. Они составляют нашу жизнь, личность, делают нас теми, кем мы являемся. Запомни, что мы с Джином никогда от тебя не отвернёмся. Мы — семья. Я люблю тебя, он любит тебя, хоть иногда ведёт себя, как конченный. Что бы ты там не натворил, мы не отвернёмся от тебя, понял, идиот? — Давон даёт смачный щелбан по лбу Хосока, а он всё ещё пьяно улыбается и покрепче стискивает руку сестры в своей. — Я люблю Тэхёна, — вдруг признаётся Хо. — А я знаю, — тепло улыбается она. — Откуда? — глаза Хосока невольно округляются. — Я ж не настолько глухая. Я всё слышала, когда ты Джину признался. — Ну пиздец. — Хочешь о чём-нибудь поговорить? — ненавязчиво спрашивает Давон, ведь внутри и правда переживает за ментальное состояние младшего братца. — Нет. Спасибо. Ложись спать, — он аккуратно хлопает чужую ладонь и кивает на дверь. Хосок провожает сестру взглядом и наконец может дать затуманенным мыслям расслабиться, а не выдавливать из себя остатки адекватности, чтобы не спиздануть какую-нибудь несвязнную хуету.

***

Воскресное утро. Воскресенье — прекрасный день, чтобы ещё немного понежиться в тёплой постели, посмотреть ещё один интересный сон или повтыкать в потолок, размышляя о том, какой же фильм посмотреть этим вечером. Но не для Чон Давон. Не для этой девушки, кто может поспать два часа и проснуться в четыре ночи с мыслью, что ничего не успеет, а уже через пару часов послать всё к чёртовой матери и пойти пересматривать очередную мелодраму. Поэтому она с девяти часов на ногах. Только мысль о случайном пробуждении кого-то из парней не давала ей выйти из комнаты три часа. Зато теперь комната вылизана настолько, что вполне могла бы сойти за операционную своей стерильностью. Давон открывает окно, впуская свежий воздух в накуренное за последнее время двумя обалдуями помещение. Из носика чайника валит пар, и Давон заливает кипяток в три чашки с нежным, приятным звуком, каждый раз придерживая верёвочку чайной заварки. Параллельно с насыпанием сахара по чашкам, она подглядывает на время на экране блокировки телефона, которое оповещает о приближающемся полудне. Поставив чашки на стол, небрежно завязывает волосы в пучок объёмной резинкой и тихо, ступая шерстяными носками по паркету, заглядывает в спальню. В нос снова бьёт спёртый воздух, пропитавшийся перегаром. Давон аккуратно пробирается к окну, дабы его открыть. — Вон-и? — произнёс бархатистый, глубокий голос со стороны матраса. Давон хватается ладонью за сердце и громко выдыхает, ведь совсем не ожидала, что кто-то из парней проснётся столь рано, особенно для их состояния вчера. — Я, — отзывается она, разворачиваясь на голос. — Сколько времени? — Тэхён еле-еле приподнимается с подушки, пытаясь открыть глаза. — Почти двенадцать, — негромко отвечает Давон, вернувшись к двери. — Я навела чай, если ты собираешься просыпаться. Тэхён сонно кивает. Разлепить веки даётся с большим трудом. Тэ сейчас выглядит так помято, как после недельного запоя без продыху. Волосы в разные стороны, теперь он вполне мог бы тягаться с домовёнком Кузей в пышности причёски. Он кое-как садится на постель, чешет затылок, осознавая, где и на какой планете находится, что сейчас невъебически сложно. Проходит минута, вторая, третья, а Тэ только сейчас опускает взгляд и замечает голую спину рядом с собой. Хосок обнимает подушку, отвернувшись к двери, впечатавшись в неё щекой и во сне надув губы, как маленький ребёнок. Стоило бы вспомнить, как вообще они попали домой, что делали до этого и почему оба выглядят максимально убито, но пока что ничего не выходит. Тэхён снова падает боком на матрас, но уже ближе к Хосоку, прильнув носом к его подбритому затылку. Гладит ладонью спину, чуть царапая короткими коготками мягкую кожу. И даже стойкий запах травы и ментола от хосоковых волос, который до сих пор нихуя не выветрился, ни капли не отпугивал. От обоих пахло мягко говоря не очень приятно, но на что здесь жаловаться, если этот запах успел стать символом их отношений. Резко всплывший в памяти и пронзивший сознание момент со вчерашнего дня заставляет Тэхёна распахнуть ресницы во всю и в буквальном смысле подпрыгнуть с матраса. Изумлённый вид Тэ нужно было видеть. Густые брови почти сомкнулись у переносицы, глаза безумно удивлённые вытаращились стеклянным взглядом в пол, а рот малость приоткрыт — он в интеллигентном ахуе. В смысле он целовался с каким-то хуёво бритым громилой? В каком смысле позволял ему себя лапать? В смысле снова накурился до галлюцинаций и полной потери разума? Хосок всё видел. Он обо всём знает. Тэ глядит на крепко спящего возлюбленного, отворачивается, хватается за голову, буквально бьёт себя по затылку, сжимая зубы в немом крике. Опять. Снова. Сглупил, поддался чувствам. Не простит. Схватит за шкирку и выкинет из своей жизни к ебеням. Всё испортил. Испоганил всё снова. Опять. Тэхён подскакивает с места, хватает пальто с двери шкафа, накидывает кое-как, а у самого подбородок дёргается только так, пока шарф на шею закидывает. Накручивать себя покруче всяких бигуди — стихия Ким Тэхёна. В его голове всё уже рухнуло, хотя минуту назад он наслаждался теплом хосоковой спины на матрасе. Но раньше он давно бы уже отплатил за то, что просто посмотрел в чью-то сторону, валялся бы на холодном полу и умолял о прощении под шквалом унижения. А сейчас этого ещё не произошло, но должно, иначе ведь не бывает. Тэ хватает ручку двери, на мгновения застывает, но рука Хосока неожиданно оказывается на запястье. — Тебе ведь сегодня никуда не надо, — хмурое, сонное выражение лица Хосока, его ладонь, легко сжимающая запястье, заставляет Тэ буквально проглотить язык. Его должны наказать, а за такое… вообще убить к чёртям собачим. Взгляд маленького щеночка тяжело пал на не до конца проснувшегося Хосока. Он трёт глаза ладонями и снова смотрит на Тэ-Тэ. — Ты чё? — Прости меня! — вдруг завопил Тэхён, падая на колени так резко и твёрдо, что, казалось, можно было раздробить коленные чашечки. — Прости, умоляю! — Тэхён жмурит глаза до разноцветной паутинки перед ними, сжимает руки в замок. — Я не знал, что делал, не знал. Прости меня! Прости, Хосок! — Тэхён, — еле выпаливает тот с открытым ртом и охуеваще распахнутыми глазами. Он отходит назад от шока, а Тэхён за ним на коленях. Он припадает лицом к полу, сжимает в ладонях хосокову ногу. — Прости! Прости! Умоляю, прости! Не бей, пожалуйста! Не наказывай! Я исправлюсь, я всё сделаю, — захлёбываясь в слюне и слезах умоляет, обнимает ноги Хосока. — Всё, что скажешь! Прошу! В комнату забегает Давон, глядит на эту картину и на брата. Хосок не в состоянии даже поднять глаза на Давон, сказать что-то, а уж тем более, объяснить происходящее. — Тэхён-а, ты что? — мягко, почти неслышно в непрекращающихся мольбах о пощаде спрашивает Давон. Она наклоняется к Тэхёну, аккуратно кладёт руки на его плечи и пытается поднять, но тот не поддается. Давон поднимает злобный взгляд на Хосока, ведь тот бездействует с открытым ртом. Но по хосоковым глазам, если приглядеться, видно, как изнутри всё с треском старой ткани рвётся на маленькие кусочки. Боль, причиняемая одним видом дорогого человека, так отчаянно и испуганно умоляющего о пощаде, сковала. Что нужно было сделать, чтобы внушить Тэхёну такой страх, свою беспомощность и ничтожность. Одна мысль о том, что этот человек, который так стремительно захватил сердце в свои заложники, переживал и до сих пор проживает в воспоминаниях, едва промелькнув, вынуждает всё тело изнутри захлестнуться дрожью. Он ведь не виноват. Тэ ничего не сделал, чтобы заслужить такое издевательство над сильными чувствами, не позволяющими разумно рассуждать, подумать о себе. Хосок будто бы уже не здесь. Его взгляд мёртво застыл на молящем, убитом приступом панического страха Тэхёне. — Да сделай ты что-нибудь! — не выдержав, срывается на крик Давон, дёргая Хосока за руку. Только сейчас Хо возвращается на землю, растерянно, словно только что резко вынырнул из крепкого сна, смотрит на Давон, чьи брови изогнуты в нескрываемом переживании. Хосоку удаётся кое-как приподнять Тэхёна от пола. Опускаясь на колени, чтобы оказаться ближе к хёну, Хо берёт чужие ладони, кладёт сначала напряжённые, а потом плавно обмякшие от изнуряющего плача руки себе на плечи. Тэхён не поднимает головы, даже не открывает глаз, он всё ещё мямлит что-то о пощаде и прощении, уже едва разборчиво, всхлипывая. Спутанные ещё с пробуждения волосы закрывают почти всё лицо, оставляя возможность увидеть только скривлённые и подрагивающие в тихих словах губы. — Тэ-Тэ, — изо всех сил стараясь быть максимально нежным в голосе, зовёт Хосок. Он пытается поднять лицо напротив на себя, чтобы взглянуть в глаза, но тот только с большей торопливостью повторяет те же слова, сильнее жмурится, будто бы есть ещё куда. — Это я, слышишь? Я рядом с тобой, и я не посмею сделать тебе больно, — отчаявшись увидеть глаза, он устало выдыхает. Чуть потные хосоковы ладони ложатся на горячие, румяные, как при высокой температуре, щёки, и губы припадают ко лбу, спрятанном в густых волосах. Они застывают в таком положении. Тэхён, кажется, замолкает, и слышится теперь только его редкое, негромкое всхлипывание. Длинные пальцы недоверчиво начинают сжимать плечи Чона. Давон, всё это время сострадающе наблюдавшая за парнями, упала обратно на пол и крепко, насколько могла, стиснула обоих в объятиях, целуя обоих в макушку головы. Ким Тэхён больше не Ким — Чон. Чон Тэхён отныне — член семьи Чонов, что так сильно любят и ненавидят жизнь за её непредсказуемое течение. Ведь Джин уже дал понять, что Тэхён — семья: когда принял любовь брата. И это не нужно даже озвучивать, чтобы понять каждому из них.

***

Давон немного нервно трёт ладони, стоя в проходе кухни. Она то и дело выглядывает в коридор, на дверь в комнату братьев. Тэхён и Хосок разговаривают там уже почти час. Хо быстро разъяснил всё сестре и попросил времени побыть наедине, пообещав всё рассказать позже. Дверь открывается, и Давон застывает в ожидании. — Ну что? Как прошло? Вы простили друг друга? Всё хорошо? — тараторит Давон, широко открытыми глазами глядя на брата, который ни одной эмоции не олицетворяет. Хосок молчит, опускает голову с безэмоциональным лицом. — Эй. Что такое? — уже обеспокоенно Давон берёт Хо за плечи и пытается взглянуть на лицо. — Мы решили расстаться, — мрачно говорит Хосок, не поднимая головы. Давон тут же разочарованно опускает взгляд, руки расслабляются, она прикусывает губу и отворачивается, чтобы Хосок не видел её лица. — Повелась? — вдруг звонко смеётся Хосок, показывая пальцем на сестру. — Чего? — Давон понадобилось пару секунд, чтобы понять, какого хуя вообще произошло, но после она быстро схватила полотенце со спинки стула, и громкие хлопки плотной ткани по хосоковой заднице раздались в квартире. — Ах ты сучара хитровыебанная! — Да Давон это была шутка! — укрываясь руками в углу коридора от полотенца и безжалостной сестры, всё пытался кричать Хосок. — Это домашнее насилие, карга! Давон резко останавливается, пытается отдышаться и напоследок даёт Хосоку смачный подзатыльник, после которого следует не менее смачное «Да блять!». — Рассказывай, как всё прошло. — После того как ты меня избила, мне тебе что-то рассказывать, да? Давон снова замахивается, — однако уже более шуточно, — давая Хосоку понять, что именно так он и должен поступить. — Ну мы всё обсудили. Я ему про поцелуй с Мином рассказал, а он мне про хуйню на тусе, и мы простили друг другу, пообещав быть честными, — неловко промямлил Хосок, гуляя взглядом по стене позади Давон. Давон как-то подозрительно, чуть прищурившись, посмотрела на Хосока, обернулась на дверь, из которой он только что вышел, и выдохнула. — Хорошо, — одобрительно произнесла она, закидывая полотенце себе на плечо. Вдруг из-за закрытой двери женской спальни заиграл очередной хит какой-нибудь популярной группы, за которые Хосок ни черта не шарит. Давон, сорвавшись с места, побежала в спальню снять трубку, а жертва тирании наконец смогла спокойно выдохнуть. Из соседней комнаты высунулась голова, громко шмыгающая носом. Хосок поднял глаза и, встретившись взглядом с Тэхёном, легонько улыбнулся, кивая, что всё в порядке. — Я в душ хочу, — негромко, как-то застенчиво пробормотал Тэхён, что Хо сначала даже не понял, и только подойдя ближе и услышав вновь, невозмутимо указал на дверь ванной. — Неудобно как-то… — Наш дом — твой дом, Тэ-Тэ, — Хо без особых усилий притянул Тэхёна за подбородок и, почти не касаясь, поцеловал в уголок губ. — Ты звонил Джину? — спросил Тэ, будто бы и вправду живёт с Чонами уже долгие годы, и шмыгнул носом. — Не-а. Да не ссы, — махнул рукой Хосок, — найдётся. — Хосок-а! Тэхён! — зовёт Давон, быстро шоркая носками по полу и оказываясь перед парнями. Она прикрывает рукой нижнюю часть телефона и спешно спрашивает: — вы поедете со мной в палаточный лагерь в лес? Это от школы, — Хосок и Тэхён переглядываются. Хо всей красочностью своей мимики даёт понять, что никуда не хочет, однако Тэхён уже всё решил сам и положительно кивнул. — Да, я с братьями поеду. Мы своим ходом доберёмся, — Давон снова уходит в комнату, не прерывая разговора. — И что это было? — на самом деле ни капли не удивившись, спрашивает Хо. — Ты разве не рад провести побольше времени с семьёй? К тому же, скорее всего, вас от уроков освободят, — жалостливо выпячивая нижнюю губу и склоняя голову на бок, он смотрит в тёмно-карие глаза щенячьим взглядом. — Ой, блять, — тянет Хосок, отворачиваясь и махая рукой уже на Тэхёна. Это означает одно — он сдался. Тэхён убегает в ванную, Давон зависает в телефоне, обсуждая с кем-то, какую обувь взять, хотя у неё выбор-то не особо велик. А Хосок вытаскивает чуть помятую пачку сигарет из куртки в прихожей, на скорую руку напяливает кроссовки и спускается вниз. Закуривает, зажимает сигу меж слегка трясущихся пальцев на отходнике и набирает номер Мина из недавних. Редко переминаясь с ноги на ногу от лёгкой прохлады, к уху трубку прикладывать не спешит, а наблюдает за надписью на треснутом экране, которая зависла в положении вызова. Гудки идут, но никто не отвечает. Хосок снова набирает номер. Всё то же самое. Гудки. Гудки. Сброс. Всё, конечно, понятно: Юнги не хочет его видеть. Но работа… деньги. Хосок путается в том, что его больше гложет: состояние Мина после вчерашнего срыва и его поступка или работа, которую он может потерять из-за очередного охуительно глупого поступка. Времени с каждым днём всё меньше, Намджун категоричнее, а Хо будто бы нихуя и не делает, чтобы вылезти из этого дерьма. Хосок звонит последний, заключительный раз. Снова гудки и никакого ответа. — Ну и пошёл ты нахуй! — раздражённо бросает Хосок потемневшему экрану и убирает телефон в карман штанов, затягиваясь и сразу закашливаясь из-за сбитого дыхания. — Вот как ты старшего брата встречаешь, сучёныш, — вылезает не пойми откуда Джин, растирая ладони друг об друга. Пользуясь секундной растерянностью брата, он выхватывает сигарету и суёт себе в зубы. Видимо, стрелять друг у друга сигареты — семейное у этих двоих. — Ты где, блять, опять был? — хмурит брови младший Чон. — Проводил время с одной невъебенно охуенных форм дамой, — Джин оканчивает свои слова довольным мычанием с закрытыми глазами, будто снова видит свою ночную спутницу перед глазами. — Я не удивлюсь, если ты сдохнешь от венерического, — с оттенком отвращения буркнул Хосок. — Думай, что пиздишь, — Джин знатно пинает мелкого в колено и выпускает клуб дыма. — Только правду, — бурчит тот, потирая место удара. — Ты знаешь, где Мин? — Я утром набирал ему, но не берёт, — он переводит взгляд с ноткой подозрения на брата. — А что? — Ничего. Ты, кстати, едешь с нами в лес, — бесстрастно информирует брата Хо, жадно сверля взглядом свою сигарету в чужих губах.

***

yoon.

Кромешная тьма царит на чердаке гаража. Лампочка, небрежно присобаченная в углу на проводе, успела перегореть. Откуда-то начало сквозить. В той же части небольшого, низковатого чердака, где, еле заметно покачиваясь, висит мёртвая лампочка, валяются бутылки, смятый косяк, порванная в клочья пачка сигарет и окурки. Холод и спёртый воздух, вонь той самой выкуренной пачки, от которой кружится голова. Последняя капля пива, чудом не оказавшаяся на дне, откуда выхода бы ей не было, неспешно скатывается по стеклянному, гладкому горлышку бутылки и совсем скоро оказывается в том положении, из которого обратно пути нет. Она хватается за последние шансы не упасть на пыльную, припорошенную пеплом окурка доску. Но всё тщетно. Таковы законы. Она падает, разбиваясь из красивой, способной блистать от краткого взгляда солнца капли в бесформенную, мокрую кляксу, что вот-вот исчезнет. Мин лежит на матрасе, отвернувшись к стене. Постельное бельё совсем скомкано, он валяется почти на голой подстилке. Голый торс с выбитой змеёй, что ярко показывает свои клыки, покрыт мурашками. Слегка прижатые к животу ноги в рванных джинсах, беспризорно лежащие руки и обессиленно закрытые глаза. На щеках остались следы от слёз, их путь вниз. Он не спит, но не двигался уже несколько часов. Нет ни желания, ни сил даже открыть глаза. Глотка уже, кажется, слиплась, а язык намертво сцепился с нёбом. Юнги словно хочет поверить, что всё это сон, что он может уснуть и проснуться в реальности, где ничего не произошло, где его не отвергли, где он не сорвался, где жизнь эта не так ничтожна. Всё произошло не с Мин Юнги. Всё было сном. Глупым, странным, неприятным сном. Но уснуть не получается. Экран телефона, валяющегося около подушки, в который раз загорается. Пять процентов зарядки, больше сотни пропущенных и уже пять вечера. Юнги поднимает веки, будто бы и не опускал, смотрит в пустоту, в беспросветную тьму перед носом. Даже не глядит на экран, не желает видеть, кому снова так нужен. Телефон потухает, а с ним и веки снова закрываются. Стук по металлической отделке гаража. Мин делает вид, что не слышит. Ни один мускул не дрогнул. Ещё раз стук. Сильнее. Кто-то с той стороны, кажется, собирается помять всю старую отделку или вовсе выбить дверь. И опять игнорирование. — Мин! Мин, ты здесь?! — глухо зовёт высокий голос, а сразу после снова долбит в дверь. — Я не уйду, пока ты не откроешь! Мин, я знаю, что ты там, блять! «Уйди», — бесчувственным шёпотом проносится в голове Мина. — Да сука! — отчаянный крик и последний удар в дверь. — Где тебя носит, хуила белобрысый!

***

— Плед, несколько пар носков положил? — с суетливым видом спрашивает Давон у такого же вида Тэхёна. Тэ кивает, и Давон хмурит брови, снова прокручивая в голове воображаемый список всего, что нужно взять в эту недолгосрочную поездку. — Погоди! — Тэхён убегает в спальню братьев и возвращается с небольшой косметичкой с красным крестом. — Я собрал аптечку, — он запихивает её в и так надутый камуфляжный, внушительных размеров рюкзак. — Так у них же должна быть, — говорит Давон. — Вон-и, ты не понимаешь, — сосредоточенно бурчит Тэхён, стараясь застегнуть молнию, — личная аптечка всё равно всегда должна быть. Хосок стоит, облокотившись об косяк открытой входной двери, держа одной рукой лямку полупустого рюкзака. Он безотрывно пялит в экран телефона, на котором раз за разом загорается экран вызова, но быстро потухает, информируя женским голосом, что телефон «выключен или вне зоны действия». Стискивая челюсть от вновь накатывающего раздражения, Хосок вдруг разворачивается и выпаливает: — Я никуда не поеду. Тэхён и Давон, как по сценарию, врезаются в младшего Чона вопросительным, презрительным взглядом. — Повтори-ка, — поворачиваясь к брату ухом, просит она. — Я никуда не поеду, — послушно вторит Хосок. Давон уже собирается вылить на Хосока словесные помои, но Тэхён вовремя нежно и малость обеспокоенно спрашивает: — Почему? Ты совсем не хочешь? — Нет, — не выдерживая такого искренне волнующегося взгляда, он опускает глаза. — У нас долг, жратвы почти нет, платить по счетам скоро, нужно откладывать Давон на уник. У Джина снова траблы с работой, а это значит, что мне нужно заниматься всей этой хуетой. Ну а я собираюсь ехать с вами в какой-то палаточный лагерь и отдыхать, блять. Я, ебись того в рот, нихуя не делаю! И вновь Давон открывает рот что-то ответить, однако в этот раз опережает её Джин, который выкатывается из спальни в одних спортивках. — Пизди меньше, — со строгим выражением лица говорит Сокджин, натягивая на себя толстовку. Он опускается на одно колено прямо перед братом и начинает обувать задрипанные кроссовки. — Ведёшь себя как тёлка, блять, — бурчит тот, кивая в сторону Давон, как бы прося прощения за такое сравнение в её присутствии, а она быстро отмахивается. — Чё?! Как тёлка? В смысле, ебать? — разводит руками Хосок. — Не еби мне мозги, Чон Хосок, — Джин встаёт с пола, обтряхивает колени и заглядывает в глаза брата тем самым, строгим, категоричным взглядом, каким одаряет только в те моменты, когда рот нужно закрыть прямо сейчас и прямо на пару часов, что Хосок послушно делает. Тяжело быть младшим в семье, но ничего не поделаешь. — Ты едешь, и я еду. Мы все, блять, едем в этот… — Палаточный лагерь, — быстро говорит Давон за спиной Джина. — Палаточный лагерь, — договаривает старший Чон и слегка притягивает голову Давон, целуя в макушку. Хосок всё-таки помогает Тэхёну застегнуть этот ёбанный рюкзак и берёт его на свои плечи, пока они спускаются к машине. Красочный закат вот-вот накроет небо. Около соседней пятиэтажки собралась компания каноничных алкашей, распивающих одеколон на газетке, лежащей на полуразъёбанной лавке. — У тебя полный бак? — спрашивает Давон, закидывая на заднее сиденье маленький нежно-розовый рюкзачок. — Откуда такая роскошь? — обиженно бурчит пиздюк, пытаясь утрамбовать два огромных рюкзака в багажник. — Ладно, заедем на заправку по дороге. Я взяла немного денег, — Давон садится на заднее сиденье, глянув на компашку алкашей, которая как-то подозрительно озирается на пыльный хёндай. — Мы квартиру закрыли? — сосредоточенный на тех же бухих мужиках, Джин выпускает клуб дыма в сторону. Хо негромко мычит в ответ, не отвлекаясь. — Не нравятся мне эти хуесосы. Багажник со второго раза захлопывается, и Хосок смотрит в ту же сторону, куда Джин. — Думаешь, попробуют залезть? — Да ладно, похуй, — Сокджин бросает окурок себе под ноги, топчет грязным кроссовком и усаживается к Давон.

***

В салоне играет что-то на уютных нотках гитары. С приоткрытого водительского окна слегка дует прохладным, приятно чистым воздухом. Снаружи безграничные поля, тусклые в это время, но такие же манящие своим спокойствием и постоянством. А за полями видны макушки вечно (и не вечно) зелёных. Музыку разбавляет клацанье женских ногтей по стеклу и редкий храп Сокджина. Тэхён, подперев щёку кулаком, мирно наблюдает за небом, неспешно проплывающим за окном, а в наушниках еле слышно для окружающих играет сорок девятая симфония Йозефа Гайдна. — Давон, где там заправка уже? — лениво бурчит Хосок и немного выпрямляется, расслабленно переставляя руку на руле вниз. — Через пару километров, — даже не оторвалась от переписки. Хосок громко выдыхает, упирается локтём в дверь и опускается на кулак виском. Через озвученные пару километров и правда показалась типичная красно-белая заправка. Хёндай подъезжает к одной из двух колонок, и с заёбанным видом оттуда выходит водитель. Хо заправляет практически полный бак, агрессивно объясняет Давон, какого это хуя он не доливает до конца, оплачивает и открывает дверь у Тэхёна, который вот-вот уснёт. Вытаскивая чужой наушник, Хо пониже наклоняется и неосознанно улыбается этому сонному личику. — Тебе что-нибудь купить? — мягко спрашивает. — Не-а, — мотает головой Тэхён. Хосок мимолётно гладит хёна по волосам и закрывает дверь, направляясь на кассу. Но вспомнив, что до совершеннолетия ещё год, а сигареты и бухло ему продают только потому, что район неблагополучный и всем абсолютно поебать на твой возраст, он разворачивается и, ещё пару секунд метаясь в сомнениях, будить ли зверя, толкает Сокджина в бок. Тот только злобно мычит, но других вариантов нет, поэтому Хосок снова делает это. — Да чё, блять?! — щурясь от опускающегося солнца прям позади Хосока, выкрикивает Джин. — Тебе сиги нужны? — Ну, — соглашается. — Пошли тогда, — Хосок тянет Джина за рукав толстовки на плече. — Ты сам не можешь, блять? — еле вываливаясь из хёндая, грубо буркает он. — Мне восемнадцать, долбаёб, а тебе без звонка двадцать, напомнить? — он открывает стеклянную дверь, уступая возможность войти первым старшему. Джин только отмахивается, вороша волосы. Они быстро берут какие-то чипсы для Давон, сигареты и самые дешёвые жвачки. Пока Джин расплачивается из кошелька Давон, который отчаянно пытается прикрыть рукой (он в форме розового медведя), и шутит с симпатичной продавщицей, Хосок опирается локтями об прилавок и поворачивается на стеклянные двери, через которые видно серый хёндай и чёрный, вылизанный до блеска мерседес-бенц с плотно тонированными стёклами, которого пару минут назад не было. Он щурится, вглядывается получше и в тщетных попытках что-то сказать дёргает Джина за рукав. — Да чего тебе? — раздражённо плюёт Джин, с улыбкой извиняясь перед девушкой. — Э-это не… — глубокий вдох, — н-не машина Гука? — Хосок не отрывает глаз от чёрной машины. — Я не ебу, как выглядит его машина, — но он всё же наклоняется к плечу Хо, смотрит на чёрный бенц подозрительным взглядом, будто бы может вспомнить то, чего не знает. Младший Чон, хоть и в ахуе, но смотрит на окно хёндая, где видно Тэхёна, не смотрящего в сторону бенца, и мысленно не раз перекрещивается. Спустя ужасные пару секунд, за течение которых у Хосока чуть сердце не остановилось, а холодный пот выступил на лбу, из бенца выходит темнокожая девушка, но это абсолютно не важно, а невъебически важно то, что это не Чон Чонгук, безнаказанно убитый тремя детьми гетто. Хо не спас даже тот вдох, ведь сейчас он борется с такой отдышкой, словно пробежал нихуёвой дистанции марафон, а глаза его, по ощущениям, прямо сейчас готовы выпасть из глазниц. Испытал неземной ахуй всего за несколько секунд. Незабываемые ощущения, которые он бы выбрал никогда не испытывать, но это уже решать не ему. Девушка, продавщица, странно посмотрела на Хосока, а Джин малость неловко улыбнулся: — Он у меня инвалид на башку. Забочусь вот, — Джин толкает брата к выходу. — Пока, детка! На обратном пути увидимся! — как только оба оказываются за пределами дверей, он даёт Хосоку подзатыльник. — Ты ёбнулся? Какого хуя ты так себя ведешь? — Да я ахуел, Джин! Я чуть прям на месте не подох. Его люди, если ты не знал, до сих пор меня ищут, блять. — Давно бы нашли, если хотели. Садись, идиот, — старший подталкивает Хосока к водительской двери.

***

На землю опустилась темнота, прозрачная, приятная и уютная. Хосоку нравилась эта тьма гораздо больше, чем ослепляющий свет полудня. Хоть и множество загонов находят своё начало именно в этой ночной темноте и тишине, это самое лучшее время для улыбок. Хосок паркуется на небольшой стоянке у широкий тропинки, уходящей далеко в густой, до сих пор насыщенно зелёный лес. На ней не так много машин, но фонари ярко освещают её. Скорее всего, большинство приехали на специально арендованном автобусе, но Чонам, вероятнее всего, было бы не так комфортно с чужими, ведь свои долбоёбы всё равно лучше. Хосок вытаскивает два рюкзака из багажника, вручает один из них Сокджину, а другой, немного потяжелее, надевает себе на плечи. — А с хуя ли Тэхён только твою авоську несёт? — морщится от давящей на плечи тяжести Джин. — Он пианист, — отвечает Хосок. И это, в личном понимании братьев, всё объясняет, хоть и для каждого разное. Может быть, Хосок и правда так беспокоится за тэхёновы руки и осанку, но Джин понимает это абсолютно иначе: любовь и забота им движет. Но оба выёбываться больше не стали. Давон, подсвечивая дорогу телефонным фонариком, вела всех за собой по тропинке. С обеих сторон лес, высокие, ветвистые деревья. Мошки нагло лезут в лицо, отчего Джин, идущий позади всех, каждые пару секунд махает руками вокруг себя. Кажется, что ещё пару метров и его нервы сдадут, но он ещё держится. Хосок крепко держит руку Тэ, сжимает в своей ладони, прижимает к торсу, дабы поближе был (этот может и потеряться на ровной, узкой дорожке). А Тэхёну не очень-то и важно всё, что будет потом и было до, он просто не может сдержать улыбки от того, как Хосок приподнимает свисшие ветки, чтобы они не ударили ни его, ни того, кто идёт рядом, щурится от тусклого света фонарика и крепко держит за руку, указывая на камни под ногами, чтобы не упал, хотя сам-то еле видит. Это заставляло вновь проснуться бабочек в животе. Такой пустяк, такой незначительный момент, но Тэхён был способен только на то, что бы прижимать к себе хосоков рюкзак, ёжиться от прохлады и жаться поближе к тёплому плечу Чона. Наконец-то, они выходят на небольшую поляну, где ютятся пару десятков людей, палатки и несколько маленьких костров подальше от деревьев. Только заприметив Давон с карамельно-каштановым высоким хвостом и её неповторимой доброй улыбкой, к ней сорвались трое парней и девушка. Они сразу принялись её обнимать. — Так, пацаны, два метра дистанции, — Джин, вдруг оживший, растолкал троих довольно хорошо сложившихся ровесников сестры и приобнял её за плечи, улыбчиво кивая подруге Давон. Парни посмеялись и уважительно поздоровались со старшим Чоном. — Оппа, не веди себя так, — мило хихикнула низковатая девушка с чёлкой и яркой вишенкой на кофте. Они были знакомы. Джин сам катал её и сестру на плечах у школы между уроков. — А ты, Чу, совсем не растёшь, — улыбнулся он, демонстративно наклоняясь к школьнице. — Всё такая же маленькая, щекастенькая и писклявая. — Харе подкалывать, — Давон тыкает Джину пальцем ровно в солнечное сплетение (знает, как быстро унять), и тот отклоняется от неё, громко айкнув. Чу ни капли не обижалась на подобные шутки Джина, зная, что с этим у него всё плохо и он просто делает это от большой дружеской любви, хотя в далёком детстве боялась этого широкоплечего громилу и с писком пряталась за Давон, когда тот приближался. А вот Хосок и Чу, если говорить честно, в странных отношениях. В один момент у них, казалось бы, могло что-то получиться, они неплохо сблизились, да и Чу вниманием младшего Чона не обделяла. Оба нравились друг другу, как со стороны казалось, но было это не совсем истинно. Чу и правда так думала, поэтому однажды смело решила сделать первый шаг, но Хосок выбрал не врать ни себе, ни Чу, ни окружающим, поэтому отверг. Именно по этой причине даже их «привет» друг другу выглядит настолько неловко, что не заметить этого нельзя. Не отпуская руки Тэхёна, Хосок проходит мимо друзей сестры, тихо здоровается с Чу и сразу опускает взгляд, что делает и она. Глаза девушки заметно тускнеют. Кто знает, сидит ли до сих пор обида в её сердце. Давон быстро реагирует и начинает шутить, обнимать друзей, пока Хосок и Тэхён уходят подальше от этой шумной компании.

***

Палатки поставлены. Многие уже залезли в тёплые спальники и наслаждаются спокойным сном вдали от города, волнения перед экзаменами, работы и суеты. Двое одноклассников, семья Чонов, Тэхён и Чу всё ещё сидят у маленького костерка. Давон с подругой сидят на вырезанной из толстого ствола старого дерева скамье, укутавшись в один плед на двоих. Одноклассники Давон ютятся на одной куртке, небрежно брошенной на землю, толкая друг друга и смеясь. — И что, мы здесь и будем все эти три дня? — игнорируя громкий смех ровесников, спросил Хосок. Они с Тэхёном сидят на такой же скамье, что и Давон с Чу. Но если девушки сидят друг к другу вплотную, то эти двое порознь, насколько это возможно. Хосок отсел подальше, как-то неосознанно, но отдать свою мастерку вздрагивающему Тэхёну не постыдился. — Не, — подал голос Джей, один из одноклассников, — завтра поднимемся в гору, по тропе с лечебными травами. Там ещё где-то остановимся и будет уже программа. — Ясно, — хмыкнул Хосок, растирая ладони друг об друга и коротко взглянув на съёжившегося Тэхёна. Вскоре подошёл Джин, держа сигарету в зубах и руки в карманах спортивок. Он делает пару шагов ближе к костру, опускается на кортоны и выставляет ладони ближе к пламени, закусывая сигаретный фильтр. — Тут нельзя курить, оппа, — сонно мямлит Чу и поджимает колени ближе, надувая губы. — Если вы не спизданёте, то никто и не узнает, маленькая моя, — играет бровями Сокджин, глядя на девушку. — Я младше тебя на два года, — бурчит та, морща нос и махая на Джина рукой. Старший Чон усмехается, переводит взгляд на Хосока. Он замечает расстояние между ними и явную опечаленность Тэхёна, которая точно никак не связана с усталостью. Джин приподнимает бровь, вопрошающе глядит на брата, а тот виновато опускает глаза, и так понимая, что так возмутило старшего. Джин еле заметно кивает головой в сторону и уходит. Хосоку не надо было слов, чтобы понять, что нужно идти за ним, хоть он и не очень хотел. Они уходят подальше. Туда, куда свет костра почти не добивает, а значит, никто из ещё бодрствующих, вероятно, не увидит. Почти выходят на ту самую тропу, с которой вышли. Хосок просто шёл за братом, не возникая, а то тот ещё с самых сборов не был особо рад лишний раз попиздеть. Вдруг, без какого-либо предупреждения или, казалось бы, повода, Джин выплёвывает окурок и хватает младшего брата за грудки. Он со всей дури прижимает того к длинному, изящному стволу и снова, второй раз за день пронзает этим строжайшим взглядом, только в этот раз намного хуже. У Хосока даже дух перехватывает, когда Джин, только в крайних случаях так сильно злившийся на брата или сестру, ведёт себя так. У Джина скулы напрягаются, будто бы становятся острее, на руке взбухают сосуды от того, насколько сильно он сжимает в кулаке хосокову кофту и с каким нажимом вдавливает его грудь в ствол дерева. Хосок глухо сглатывает, прерывисто смотря ему в глаза, но даже не сопротивляясь. — Я что тебе говорил? — рычит Джин. — По какому поводу? — как загнанная в тупик дикая лиса, Хо пищит в ответ. — Я приму тебя таким, какой ты и твою любовь во всей её красе только в том, блять, случае, если ты сам не будешь её стыдиться, сучара, — Джин ещё сильнее и резче надавил на грудину. — Ты, блять, голубой, гей, так не стыдись этого. Гордись собой, защищай себя и свои принципы. Ты забыл, каково на улице жить? — Ты не понимаешь, как мне сложно, — мямлит тот. — Понимаю. Как никто понимаю. Не оправдывайся передо мной. Он вдруг отпускает Хосока, топчет окурок и разминает руки. Хосок скатывается вниз, падает на корточки и опускает голову, словно ещё мгновение и заплачет. Джин правда не понимает? Не понимает, насколько сложно переучиваться, менять свои убеждения? Не осознаёт, каково это разочароваться в себе, в один день понять, что ты не тот, кем всю жизнь себя считал? Наверное, нет. А если да, то почему не может поддержать? — Не ной, — его голос ровный, такой же жесткий. Джин снова суёт сигарету в зубы, поддаёт огня и закуривает. — Я не ною. — Может быть, я нихуя не самый лучший брат для тебя. Хуй знает, научил ли я тебя чему-то стоящему. Но я хочу вдолбить тебе в башку хотя бы то, что ты просто не имеешь права стыдиться того, какой ты, — негромко, чтобы не разрушить этой умиротворённой тишины со смехом на заднем плане, произносит Джин после первой затяжки. — Подумай хотя бы о нём, — он тычет двумя пальцами с сигаретой в свет от костра: туда, откуда они ушли, — если любишь. Знаешь же, как, блять, невыносимо больно, когда тебя стыдятся, боятся показать хоть каплю любви. — Я стараюсь, — шепчет Хосок, не поднимая головы. — Вставай, — Джин протягивает брату руку, помогает встать и тянет на себя. Обнимает одной рукой, убирая сигарету, прижимает к себе. — Я люблю тебя, знаешь, сучёныш? — так мягко и ласково по-братски говорит, вороша чужие волосы. — Да, — шмыгает носом Хо, вцепляясь в спину брата так, словно это последнее, что он может сделать. Чон прячется носом в плече старшего, мнёт в кулаках плотную ткань толстовки на спине, вдыхает родной запах. Они не обнимались так очень давно. Джин с такой любовью давал Хосоку выплакаться на плече и будто прятал в своих руках от всего вокруг, когда маленький брат не выдерживал, но при сестре не мог дать волю детским слезам.

***

Хосок залезает в палатку, буквально молясь, что бы Тэхён уже сладко спал и не пришлось бы смотреть ему в глаза после очередных заёбов, ведь только же, казалось бы, решили проблему. Быстрый звук молнии и шуршание неприятной ткани кажется до боли в ушах громкими в такой тишине, которую уже не прерывает даже шипение залитого костра. — У меня получилось позвонить Чимину, — разливается по воздуху сонный баритон, и в темноте загорается экран телефона из угла небольшой, дешёвой палатки. Хо морщится, ещё не развернувшись. Он всё же до последнего надеялся, что говорить придётся только утром. — Да? — вздохнув, как ни в чём не бывало спрашивает Чон. Он садится напротив Тэ, начинает подготавливать спальник, лишь бы не смотреть в глаза. — Угу, он какой-то взвинченный, хоть и помех много, но это в его голосе услышал бы и глухой, — попытался улыбнуться Тэхён. — Дохуя помех…это хуёво, да, — бурчит Хосок. Словно бы специально возится с этим мешком. — Хо, — тихо зовёт, кладя ладонь на запястье, чтобы остановить, и ему это удаётся. — Всё хорошо? Снова этот волнующийся взгляд в телефонном свете и этот раздражающий своей нежностью тон. И Хосок снова не в силах устоять, взглянуть дольше пары мгновений. Перед Джином было стыдно, а теперь… — Прости меня, — Хо берёт в свою ладонь руку Тэхёна, — снова прости. — Мы же говорили об этом утром, да? И поняли свои ошибки. Тебе нужно больше времени. Всё хорошо. Моральных усилий понадобилось немало, чтобы просто поднять глаза на Тэхёна. Вспомнились все слова, которые они вместе проговаривали утром, чтобы понять друг друга и самих себя. Тэ тепло улыбается, хоть по нему и видно, что спать хочется больше всего на свете. Хосок наклоняется и кладёт ладонь на талию, обнятую плотной тканью длинной кофты, с силой надавливает, чтобы тот приклонился ближе и тянуться было не так далеко. Наверное, это единственное, что он сейчас мог придумать, дабы загладить вину. Целует нежно, уже не так робко, как в первый раз, но всё ещё неумело. Телефон тухнет, и света больше не остаётся. Тэхён закрывает глаза, сквозь сонливость улыбается в столь неосознанно невинный поцелуй. Сжимает плечи, не выдерживая и грязно толкая язык в горячую тесноту, а пальцам позволяет пуститься в волосы. Худые тэхёновы бёдра быстро оказываются на чужих, а колени надавливают на мягкую кожу. — Ты хочешь, что бы наш первый секс всё-таки был в лесу? — горячим дыханием шепчет Хосок, ещё касаясь пунцовых, а оттого тёмных в темноте, губ. — А ты хочешь снова лишить нас этого? — Тэхён скрещивает запястья на загорелой шее Чона, прикусывает верхнюю губу младшего и чуть ли не закатывает глаза от удовольствия, когда его руки крепко обвивают талию. — Нико… — Пацаны, — доносится стрёмный шепот снаружи. — СУКА! — от этого умирающего ора Хосока, должно быть, в холодном поту проснулась половина лагеря. Снова звук молнии, и ебло довольного, как ёбанный чёрт, Сокджина предстаёт обоим за москитной сеткой. — У вас не найдётся презика? — Джин либо профессионально игнорирует разъярённые лица Тэхёна и Хосока в свете телефонного фонарика, либо реально чёрт, преследующий этих двоих за все содеянные грехи. — У тебя не найдётся второй ебасосины? А то эту я очень хочу разъебать, — хрипло отвечает Хосок, морщась от света. Они даже не сдвинулись с места в этот раз. Тэхён всё ещё сидит на нём, обнимает, но безумно заёбанно пялит на Джина, будто он всю жизнь ему в этот момент испоганил. — Так презик есть? Вам-то уже не надо, — усмехается. Тэхён слезает с Чона, но сверлить Джина убийственным взглядом не прекращает. Маленькая, яркая и шуршащая упаковка летит прямо в лицо Джина, но ему удаётся вовремя словить. — Нахуя ты брал презики в лес? Ладно, похуй. Брат, я тебя не забуду, — Сокджин невинно улыбается и нарочито виновато кивает в сторону Тэхёна.

***

jimin.

— Чим! — крик Чанбина еле удаётся выцепить из какофонии громкой клубной музыки, восторженных возгласов клиентов и чьих-то разборок, прерываемых охранниками. Чимин изящно наклоняется к симпатичному клиенту с двумя выбитыми каплями под глазом, раскинувшемуся на диване в укромном углу клуба. Пухлые, чуть приоткрытые губы проскальзывают по еле ощутимой щетине и останавливаются ближе к уху. — Приходи почаще, — обдавая кожу горячим дыханием, проговаривает Чим. Лицо мужчины искривляется в самодовольной ухмылке. Он достаёт из кармана свободных карго стодолларовую купюру и суёт её за обтягивающую подтянутый, оголённый торс портупею. — Считай это личным подгоном, принцесса, — с неприятным смешком ухмыляется клиент, оставляя на заднице Пака неслабый удар. Чимин в ответ улыбается, игриво проводит указательным пальцем по украшенному шрамом подбородку. Однако как только лицо остаётся в слепой зоне клиента, оно окрашивается в насыщенный оттенок отвращения. Люди, работающие в сфере услуг, лицемерны и осуждать за это станет только идиот, ведь всем нравится, когда им улыбаются и подчиняются, доставляют удовольствие каким бы то ни было образом. Они приходят за отдыхом, за услугой, которую ты обязан предоставить, а не за твоим кислым еблом. Никого не ебёт: на самом деле ли вчера умер твой любимый кот или есть ли тебе чего поесть этим вечером. Конечно, везде существуют исключения, но Чимин бы назвал их на голову отбитыми: никто от хорошей жизни не пойдёт мило улыбаться всем подряд и терпеть унижения из-за того, что «клиент всегда прав». Таковы уж издержки профессии, к сожалению. Чимин подходит к барной стойке, устало опирается об один из свободных стульев и рутинно показывает фак сидящему на другом конце жирному извращенцу, облизывающемуся на него. — Твоя смена окончена уже как десять минут, — информирует Чанбин, выливая готовый напиток из шейкера в бокал и отправляя его тому самому мужчине. — И хватит распугивать мне клиентов. — Этот округлый пидрила больше пары бокалов маргариты у тебя не купит, — Чимин не поднимает взгляд на начальника, потому что всё внимание акцентировано на пересчитывании купюр. Но глаз на платёжеспособных геев у него намётан. — Я видел, как тот парень тебя шлёпнул. — И что? — Ты забыл правила? — спустя полминуты игнорирования, Чанбин вырывает у Пака деньги и отдаёт тому лишь две стодолларовые, суя остальное в карман на фартуке. — Когда я с тобой говорю, смотреть надо на меня. Чимин раздражённо вдыхает и, закатив глаза, мученически пялит на Со. — Правила забыл? — вторит он, упираясь руками в барную стойку. — Не ебаться с клиентами, не позволять им себя трогать, не соглашаться на личные встречи, не разглашать личную информацию, — лениво загибает пальцы Чимин. — Я рад, что ты помнишь, хотя нарушил их больше, чем я на свете живу. В конце концов стоит сохранять имидж лучшего клуба в этой дыре. Лучшего клуба для зеков, барыг, больных на голову стритрейсеров и бизнесменов вроде Мина. Чимин бы с удовольствием сейчас послал Чанбина, да имеет к нему хоть какое-то уважение. А он, видимо, и сам заметил отменное настроение первого, потому что молча махнул рукой, оповещая, что доёбов больше не имеет.

***

Кожаный ботинок с вытянутым носком наступает в лужу прямо перед задней дверью бара. Грязные капли попадают на чёрные обтягивающие джинсы. Чимин хлопает дверью, кое-как обтряхивает джинсы, то и дело нервно пыхтя. Всё, начиная с попавшей на футболку капли с самого утра, раздражает, выводит из себя, заставляет всё чесаться изнутри. Из-за чего весь день это состояние нервного уёбка и желание разбить ебло любому, кто попадётся на глаза, сам Чимин не понимал, а может быть, не хотел понимать очевидного. Он зачёсывает смоленные волосы, глубоко вдыхает, когда кольцо на факе предательски цепляется. Показалось или глаз действительно задёргался, но Чимин остановился так, будто выражение «затишье перед бурей» было придумано специально для него в этот момент. Ещё ничего не выводило так из себя, как чёртово кольцо, купленное за пару долларов на китайском сайте. Чим, убеждая самого себя в собственном же спокойствии, освобождает руку из волосяного плена. Закусывает щеку и достаёт телефон, не расслабляя челюсть ни на секунду. — Если ты, сука, сейчас не возьмёшь трубку, я приеду и разобью тебе ебальник об твой же ниссан, — цедит Чимин, смотря в телефон, словно в глаза, и нажимает на вызов контакту «ёбанный белобрыс». Недоступен. Телефон разлетается в щепки от встречи с разрисованной граффити стеной. Зато (не надолго) не ебальник Мина. — Уёбок! Причина злиться на этого самого «ёбанного белобрыса» имеется: второй день ни одной весточки. Мог хотя бы через несколько часов перезвонить, если занят, но нет. Пак усаживается на кавасаки, натягивает шлем и перчатки, застёгивает кожанку до конца и с пробуксовкой дёргается, не жалея любимый мотоцикл.

***

Несвойственной себе походкой, какая ни капли не похожа на ту изящную и игривую, Пак подходит к гаражу. Нихуя не изменилось. Даже новых следов присутствия ниссана не видно; Чимин заметил это ещё на въезде. Он всё же согласен признать, что весь этот пиздец за день просто от переживания. Мин, безусловно, человек не то что бы очень общительный и открытый, а вполне наоборот, но просто так игнорировать звонки он бы не стал…наверное. С чего Чимин вообще взял, что Мин может быть дома? Хуй его знает. Просто очевиднее места не нашлось,. — Мин! — стук в дверь. Чим прислоняется к железной двери ухом, прислушивается, но никаких действий за ней не происходит. — Сука, — шипит тот, уже оглядывая гараж со всех сторон. Никаким хуем не подберёшься. — Я обещал разбить тебе еба…! — Чимин бы и рад договорить, злобно тыкая пальцем в гараж, но перед ним открывается дверь. Кошачьи впавшие глаза прячутся за несколько суток не видавшей воды, как и сам Мин, чёлкой. На лице появилась небольшая щетина, которую тот благополучно сбривал каждое утро. Потресканные губы буквально сливаются с бледной от природы кожей. На руках, даже сквозь шрамы, болезненно виднеются голубые струйки. Мин опирается всем телом об косяк, точно не может стоять на ногах или хотя бы поднять голову. Всё его тело сразу же бросает в дрожь. Трясущаяся рука, только что толкнувшая из последних сил дверь, обессиленно падает, а за ней подкашиваются и ноги в рванных джинсах. Чимин вытаращивает глаза на эту картину, забыв даже о том, что стоило бы закрыть рот, совсем недавно собиравшейся закончить фразу. Он сразу подлетает к Мину, подхватывает того, помогая аккуратно опуститься на пол. Кожа холодная, шершавая. Не такая. Всё не такое. Мин попытался разомкнуть губы, но даже этого сделать не смог, а только знаками показал, что ему надо. Чимин сразу рванул в ближайший киоск, забив огромный хуй на то, что брызги от бега по лужам летят на джинсы, пачкают новые ботинки. Это всё сейчас так второстепенно. Ни единой мысли в голове. Чимин агрессивно подгоняет медлительную женщину, которая еле-еле передвигает ногами, доставая две бутылки воды из холодильника. Она не принимает доллары. Пак отмахивается, забирает воду и снова срывается с места. Похуй, что копов может вызвать, сдать за кражу и что орёт там позади что-то своим скрипучем голоском. — Вот, вот, — запыхавшийся Чим опускается на корточки, спешно открывает бутылку и, придерживая затылок, даёт выпить. Мин хватается за чёртову бутылку, как за единую возможность выжить, жадно глотает воду без продыху. Выпивает до последней капли, а Чимин протягивает вторую, уже открытую. Он наблюдает за тем, как ненасытно Мин хватает воду, обеспокоенно осматривает глазами. — Что произошло? — решается спросить Чимин, когда вторая бутылка уже опустошена. Мин опускает руки с зажатой в них бутылкой, которые до сих пор кажутся ватными и пронизываются тысячами маленьких игл от единого усилия. Всё из-за того, что часами подряд он лежал в одной и той же позе, отчаянно пытаясь уснуть и забыть. Но даже учитывая всё это, сейчас Юнги борется с огромным желанием фыркнуть что-нибудь эдакое на вытаращенные глаза Пака. — Чё ты так пялишь? — голос звучал привычно насмешливым, но нихуя не привычно убитым, осипшим и слабым, как и выражение лица, хотя Мин явно пытался что-то с этим сделать. Этот человек даже в такой момент умудряется показаться Чимину до ахуения раздражающим и в то же время сексуальным, красивым. — Иди нахуй, — отмахивается Пак и встаёт, отворачиваясь. Чим на пару секунд запаздывает с ответом, потому что не сразу приходит в себя, когда засматривается на змею, шрамы…синяки на шее. Хоть он и старался сотворить из себя какое-то подобие полного безразличия и отрешённости, всё выдавала одна деталь — он всё ещё в гараже и никуда не собирается уходить. Мин лениво пинает босой ногой грязный ботинок, откидывая голову на дспшное перекрытие. Чимин, всё же очень даже неплохо играющий похуизм, вопрошающе кивает на того подбородком. Он опирается на задницу ниссана своей, скрещивает руки и нарочито безразлично смотрит на Юнги. Вот сейчас он тот самый Чимин из гей-клуба, разбивший морду любимой малышке Мин Юнги в день рождение Чонов. Говорить всё ещё больно, даже слюна неприятно склизкая, противно обволакивающая стенки горла. Кадык изредка подёргивается, пока Юнги вяло моргает, не переводя взгляда с подчёркнутых еле заметными блёстками глаз. Они будто соревнуются: кто же первый отведёт взгляд, предаст образ безразличия, так твёрдо засевший в душе обоих. Но вот минута. Вторая. Третья. Это могло бы уже быть неловко, до пиздеца смущающе и даже странно, но не для этих двоих. — Зачем ты пришёл? — с трудом выговаривает каждый звук Юнги, глухо кашляя. — Мне кажется, твою задницу пора вытаскивать из дерьма, господин наркодилер, — Чимин наклоняет голову малость вбок, задумчиво заводит язык за щеку, но в ответ получает только хриплый смешок.