49-ая симфония Йозефа Гайдна.

— Отдай мне! — звенит женский голос в негромком галдеже вокруг. — Ну отдай! Джин-оппа! Низковатая Чу скачет перед Сокджином, на чьём лице победно сверкает ухмылка. В вытянутой ввысь руке Джина маленький бальзам для губ в форме персика. — Достань сама, — улыбается старший Чон, прыгая на булыжник, тем самым становясь невообразимо высокой преградой перед Чу. Мимо неторопливо проходят ребята с рюкзаками. Они смеются, толкаются и совсем не слушают женщину, идущую впереди и сосредоточенно рассказывающую о растениях леса. Один из парней кивает на Чу. — Ты похожа на лупоглазого чихуахуа, Чу! — одноклассник прикрывает широченную улыбку на губах, а ещё двое пацанов одобрительно, или наоборот, хлопают его по спине. — Чё? — Джин быстро меняется в лице, направляя взгляд на остроумного паренька. Он опускает руку, из которой Чу сразу выхватывает своё, дуя губы. — Я тебе щас по ушам чихую сделаю, овощ, — плюёт тот прям кому-то из пацанов в ноги, едва сдерживая порыв пиздануть наглого школьника. — Я добавлю, Бом, — а вот Давон не сдерживается: она с пристрастием пинает нечистой кроссовкой шутника. — У всех Чонов кукушка поехала, что ли? — обидчиво бросает тот. — А то, — ухмыляется Джин, взглядом направляя нежеланного собеседника дальше. — Вот пидор. — Да ничего страшного. Он ведь шутил, чего вы, — Чу хватает обоих под руки и тащит за собой вверх по горе, что-то бурча о недовольном лице Давон и невоспитанности её старшего братца. Часть ненужных вещей была оставлена внизу, поэтому спина Хосока в этот раз была не так нагружена. На его лице можно было увидеть даже лёгкую улыбку от сверкающих глаз Тэхёна, завороженно рассматривающего всё вокруг. А он даже не утруждается глядеть под ноги, ступает слепо и медленно, еле плетётся за Хо, иногда вскликивая неуклюжее «ой» и на долю секунды обращая внимание на землю. В очередной раз сзади послышался характерный для невнимательного Тэхёна звук, и в этот раз Хосок не выдержал: он резко разворачивается, нарочито строго ставит руки в боки и смотрит, ожидая внимания на себе. Но Тэ даже не заметил ни взгляда на себе, ни стены в виде возлюбленного пред собой, поэтому с глухим ударом врезается, сталкиваясь лбами. Оба вмиг зашипели, отпрыгнув. — Поганка, блять. Ты под ноги вообще смотришь? — Хосок трёт место столкновения и щурится от солнца, пытаясь выловить в его лучах Тэхёна. — Почему я поганка? — будто бы мгновенно позабыв о боли, возмущается. — У тебя тыква красная, и этого достаточно. — Ты знаешь…знаешь вот, кто ты тогда? А? — Хосок в ответ подаётся вперёд, широко улыбаясь и ожидая очередных гениальных мыслей. — Белый гриб! — Чего? — он резко выпрямляется и скептически выгибает бровь, чуть щурясь. — Не, ну это уже вообще неаргументированная хуйня, Тэ-Тэ. Тэхён снова ведёт себя, как маленький, вредный и стеснительный ребёнок. Этим он и влюбляет всё больше и больше. Тот самый, кто был нужен так давно и так сильно. Именно он даёт то важное чувство нужности кому-то, чувство, что кто-то нуждается в твоём существовании и будет ждать тебя до самой ночи с работы, чтобы поцеловать в лоб и сказать, что гордится. Хосок и не догадывался, что ему нужно было именно это для того, чтобы прекратить мечтать только о спокойной смерти и ежедневно умолять себя встать с кровати — теперь появился стимул жить, бороться за эту жизнь ещё сильнее. Они уже держатся за руки, поднимаясь вверх, чтобы никто не отставал. Хосок, будто бы по привычке, прижимает чужую, такую мягкую и лёгкую руку к себе. Кажется, женщину, что увлечённо рассказывает о растениях, не в пол уха слушает только Тэхён, хотя и тот часто отвлекается, засматриваясь на лес за ограждением тропинки: канатом, натянутым на деревянных столбиках каждые пару метров. — Смотри! — Тэхён тянет руку на себя, вынуждая посмотреть. — Такие прелестные цветочки, — улыбается. Хосок внезапно останавливается, дожидается, пока сопровождающие уйдут подальше и, сжимая руку посильнее, срывается с места, переступая низковатую изгородь. Он скидывает с себя рюкзак у ближайшего дерева, игнорируя опешившего Тэхёна, не успевающего сказать ни слова. Даже не оборачивается назад, а бежит куда-то вглубь, не давая отставать от себя. На лице безумная улыбка: безумно счастливая. В его голове играет своя мелодия. Он в полной мере осознает, что влюблён, как школьник, как полный идиот, но если так, то почему бы не взять с этого всё, не сделать кучу ошибок, не сорваться с места и просто убежать от проблем, не взять свою любовь за руку и крикнуть жизни о своей ненависти к ней. Либо это место так сводит с ума, либо Тэхён талантливо приворожил молодого глупца. Тэхёна вдруг буквально толкают, прижимая к мшистому стволу дерева. Но не успевает тот опомниться, как губы оказываются в плену словно вправду обезумевшего от счастья Чона. Он изо всех сил крепко обнимает талию Тэхёна, точно бы подписывая себе приговор больше никогда не отпускать. — Как сказал бы мой брат и его кореша, — с лёгкой отдышкой после незапланированной пробежки начинает шептать во влажные губы Хо, — клянусь перед Иисусом, что сделаю всё ради тебя и твоей счастливой жизни. — Почему ты вдруг это сделал? — тихо хихикает Тэхён, нежно поглаживая подушечками пальцев щеку любимого, лишь бы отвести взгляд от глаз Хосока. — А ты не знал, что у всех Чонов кукушка поехала? — Давно заметил, — смущённо улыбается, еле находя в себе силы взглянуть в глаза Хосока. — Если наше отсутствие заметят, то будет нехорошо. — Джин знает, что я ёбнутый, так что прикроет, если что, — Хосок опускается на корточки около маленького, фиолетового цветочка, выглядящего уж слишком одиноко в осеннем лесу. — Тебе нравится? — Он очень милый, — Тэхён с нежностью дотрагивается до цветка, кладя подбородок на поджатые колени. Чон ещё несколько мгновений в лесной тишине с отдалённым смехом рассматривает лицо напротив, а после, берёт чужую руку в свою со словами: — Я дарю этот цветок тебе. — А почему ты не сорвал его? — глядит полными чувств глазами. — Тогда ты бы не был так рад. — Почему? — Я бы лишил его жизни ради своих желаний, а ты не тот, кто был бы этому рад. Ещё бы чуть-чуть и слёзы сами навернулись на глаза. Для Тэхёна эти слова слишком дороги, пронзительно нежны. Об этой любви он мечтал, бредил во сне. Хосок совсем не похож на того, кто мог бы сойти за принца на белом коне из детских сказок, но именно с этого момента он стал им в карих глазах с тысячами сожалений. Он хотел бы сказать сотни слов о своей благодарности, а смог лишь обнять, но этого было достаточно: Хосок услышал их и так.

***

— И где вас носило? Я заебался уже пиздеть всем подряд, — Джин подхватывает брата за рюкзак, а Тэхёна за рукав кофты и безжалостно тянет к лагерю. — Я же говорил, что он прикроет, — довольно улыбается Хосок, еле идя задом наперёд, но сопротивляться здесь опаснее. На закате один из лагерей собрался у костра. Какой-то пацан притащил гитару, а у Джина только при виде глаза загорелись. Гитара-таки оказалась в руках у вспомнившего свои четырнадцать старшего Чона. Почти сразу вокруг разлился приятный бой, а сосредоточенность и улыбка на лице брата быстро расслабила двойняшек. Хосок приобнял Тэхёна, легонько прижимая к себе, а тот опустил голову на его плечо. Джин хвалебно кивнул младшему брату.

***

На плечо Хосока падает ладонь старшего брата. Он показывает обернувшемуся пачку сигарет и кивает в сторону. — Там смотровая есть. Пошли покурим, — кидает Джин и уходит. — Иди со всеми спать, а я попозже подойду, — Хосок гладит Тэ-Тэ по волосам напоследок и идёт за братом. Сокджин опускается на землю, садится у самой изгороди, опуская ноги через небольшие отверстия в обрыв, и закуривает, протягивая пачку подошедшему Хосоку. — Что-то не так? — спрашивает Хосок, зажимая сигарету в губах и облокачиваясь локтями на ограждение. — Не думаю, что ты просто захотел вместе со мной покурить. — Угадал, — глухо усмехается, выдыхая и ни на секунду не отрывая взгляда от одной точки вдали. — Чу. Она тебе не нравится? — Нет, не нравится, — мгновенно отвечает Хо. — А почему спрашиваешь? — Не знаю. Бесит меня этот лилипут. — Если переводить на человеческий, нравится, да? — Хосок громко усмехается, опуская взгляд на Джина. — Это ты с ней вчера? — ответа не последовало, но по улыбчивому выражению лица всё было понятно и так. — Ну, она тебя всего на пару лет младше. Правда, она всё равно ещё несовершеннолетняя. — Давай я Тэхёну расскажу о разнице в возрасте и совершеннолетии? — снова оголяя зубы в улыбке, Джин бьёт Хосока по ноге. — Это он мне ребёнка соблазнил. — Кто кого ещё соблазнил, — лыбится младший Чон, затягиваясь. — Короче, если реально нравится, то замути. Может, трахаться с кем попало прекратишь. Последнюю фразу Хосок кинул уже уходя и тихо, поэтому возможности быстро среагировать у Джина не было. Продумал — поганец.

***

yoon.

Юнги сидит в кресле, запрокинув голову назад и раскинув ноги. Сигарета тлеет, роняя пепел, и безбожно портит и так побитые гаражной жизнью спортивки. Но вина за это всё-таки у Мина, который вновь будто бы забыл о том, что жив, закрыв глаза и провалившись в яму липких мыслей, окутывающих тебя всё сильнее и сильнее с каждой попыткой вылезти. — Я пришёл, — звеня ключами, Чимин вваливается в гараж. Он ставит около двери полный еды пакет и снимает шлем, устремляя взгляд на Мина. — Как ты? Юнги не поднял головы, не взглянул, не подал ни единого признака жизни. — Помер, что ли? — Пак расстёгивает кожанку, нерасторопно подходит к неподвижному телу и, хмуря брови, заглядывает в лицо. Ещё бы чуть-чуть и сердце выпало прямо между ног Мину — глаза того внезапно распахнулись. — Сука! Жаль, я тебя вот этим шлемом не уебал. Долбоёб. Мин сбивает пальцем пепел в сторону, абсолютно игнорируя слова Чимина и его последующее возмущение на отсутствие пепельницы рядом, затягивается и кивает на пакет у двери. — Я тебе поесть принёс, хуила неблагодарный, — Чимин после собственных слов осёкся. Не стоит так разговаривать с человеком в подобном состоянии. Не стоит, знает же. Но показать своё волнение как-то слишком задевает гордость. — Сейчас разогреем и поешь. Мин безэмоционально и как-то вяло наблюдал за снующим туда-сюда Паком. Тот выглядел, как обеспокоенный родитель, торопящийся на работу, но обязанный накормить ребёнка перед школой. Зачем он это делает? На кой чёрт пытается показаться хорошим? Всё это так фальшиво, что на губах Мина на мгновенье мелькает ухмылка, такая злобная и разочарованная. Теперь все кажутся фальшивыми куклами, что однажды за ненадобностью кинут на съедение волкам. А Чимин и подавно. Противный писк микроволновой печи, по ненадобности стоящей на какой-то доске под лестницей у розетки. Чимин достаёт плашку риса и вываливает её содержимое в заранее разогретый суп. Он аккуратно разбивает малость слипшейся кусок риса палочками, пробует немного на комфортность температуры, суёт пластиковую ложку в уголок и, держа тёплую, пластиковую тарелку в ладонях, протягивает её Юнги. — Он совсем немного ос… Красно-оранжевое пятно растекается по оголённой дсп, куски риса оставляют свой блёклый след на ней, а пластиковая тарелка отлетает Паку в лодыжку. Но Чимин лишь инстинктивно закрывает глаза, когда Мин разъярённо бьёт по тарелке. — Нахуя это представление?! — вскакивает Юнги, толкая Чимина в плечи. — Чего ты хочешь от меня?! Чего?! Деньги? Помощь? Наркота? Секс? Что тебе за это надо? Чим обтряхивает ладони от супа и гордо поднимает голову, однако ответа давать ещё не собирается. — Разве я не заслужил… — он мешкает, вбирая воздух в лёгкие, — хоть чего-то. Я так мало делаю? Я мало отдаю и много прошу? Что не так, твою мать?! — Успокойся, — как можно твёрже командует. Он ничего лучше сейчас не скажет. А что здесь вообще скажешь? — Почему? Почему он? Почему этот долбоёб? Почему этот слабак? Чимин, почему?! — срывая голос, Юнги сжимает плечи Пака, трясёт изо всех оставшихся сил. — Я ему не нужен! Не нужен тому, кого, блять, верно любил столько лет! Почему?! — Смирись, — кратко и сдержанно, хотя даже взглянуть в глаза не в силах. — Я не могу. Не могу. Я хочу сдохнуть, — осипшим голосом выдаёт Мин после недолгой паузы, заглядывая в глаза напротив. В тот же миг впавшие щеки ловят на себе кулак. Чимин постарался на славу: хорошо замахнулся, угол верный взял, все чувства в удар вложил. Отрезвляющий удар подействовал. Мин отлетел от неожиданности и, держась за щеку, скатился на пол, облокачиваясь об кресло. Всю душу снова вынули наружу, сердце смяли и выбросили. Он бы и сам рад прекратить убиваться, да вот только взять себя в руки не выходит, хотя всегда срабатывало. Слеза сама собой, без ведома хозяина скатывается по уцелевшей щеке. Мин спешит её смахнуть, но кто-то другой оказывается быстрее. Чимин опускается на корточки, касается губами кожи ровно на том месте, где только что остановилась слеза. Солёная капля остаётся на пунцовых губах, а этот поцелуй словно ставит печать под обещанием, написанным пером бескорыстной любви грязной души. — Я буду рядом, хочешь ты этого или нет.

***

Четыре дня спустя.

Сокджин прикрывает только высохшую шевелюру подолом адидасовской мастерки, пока ноги разъезжаются на грязи, будто на растаявшем сливочном масле. Кроссовки, издающие квакающие звуки каждый шаг, насквозь мокрые. Джин прыгает с ноги на ногу, пытаясь не ёбнуться задницей в лужу. Он добегает до нужного гаража и, переминаясь с ноги на ногу, стучит носком кроссовки в железную дверь. — Мин, это Джин! — шмыгает тот под звук бьющихся об ткань капель. Сверху ярко сверкнуло, отчего Чон смачно выругался, начиная истерично хуярить ногой в дверь. Нет, он не боится молнии. Может, только немного. Дверь открывается, и Джин уже был готов обрадоваться, но только вдруг оказывается нечему, ведь к лицу предстал не тот, кого ждали. Он хмурит брови, быстро и презрительно оглядывая Чимина пред собой. — Ты чё тут делаешь, крашенный? — явно недовольно бросает Джин. Не то чтобы он совсем плохо относился к Чимину и его яркой внешности, но сейчас совсем не его увидеть собирался. — Не ущемляйся, бабуин дворовый. Мин занят, так что приходи в другой раз. Дверь почти захлопнулась, но Джин вовремя подставил кроссовку, будто бы вымазанную в остывшем шоколадном фондю, что выглядит ничуть не аппетитно. Он, естественно, тут же словил на себе не предвещающий ничего хорошего взгляд. — Ты мне тут не дыми перед глазами, — голос Чона звучал более жёстко и угрожающе, а фраза могла показаться нелепой, если бы это был не он. — А ты научись понимать с первого раза, Чон. — Кто? — родная хрипотца прозвучала из глубины гаража. Джин тараном вваливается в гараж, проталкивая туда и Чимина, отчего сразу же получает ответный толчок с отвращением. Пак захлопывает дверь и обходит широкий барьер с лицом высокомерной восьмиклассницы, садясь на узенькие ступеньки. — Опа, — в удивлении разводит руками Чон. На скуле сидящего в кресле красуется красивейший, ярчайший синяк, поставленный с любовью и заботой, а его вид можно охарактеризовать одним словом: мертвец. Уставший мертвец. — Ты вообще на солнце не бываешь? — Джин показушно наклоняется и щурится, осматривая Мина. — Похуже этих…как их…кровососов выглядишь. — Сегодня работы нет, — выдыхает Юнги, массируя переносицу и изредка, коротко поглядывая на кореша. — Ладно, — выпрямляется тот. — Хо тебе дозвониться не мог, когда уезжали, так что я даже домой не заезжал, сразу к тебе. Сокджин вальяжно, словно пришёл к себе домой, проходится по гаражу, опускается у коробок и начинает рыться, надеясь найти припрятанную ещё давным давно назад бутылку пива. — А кто ебло раскрасил? — не отвлекаясь, спрашивает. Чимин и Юнги переглядываются, как-то затягивая этот момент. И Джин даже успевает поднять голову и словить напряжение между этими двумя. — Понятно. — Вверх поднимается потрёпанная жизнью и влагой бутылка, даже безопасно выглядящая. — Нашёл! — Ты собираешься это пить? — плюёт с презрением Чимин. — Собираюсь, — он открывает бутылку зубами и ещё раз поднимает вверх, кивая на Мина, который в свою очередь кивает тоже. — Пиздец, — цедит Пак, будто бы не пил найденную около мусорки мятую банку пива на пятерых в школьные годы. — Почти неделю ни капли в рот. Хорошо хоть две пачки сижек взял, а то домой приехала бы моя мумия, или кто там.

***

hoseok.

Хёндай останавливается у здания из красного кирпича. Вокруг пусто — видимо, у многих в это время ещё пары. Двери захлопываются почти одновременно. Хосок открывает багажник, вытаскивает вещи Тэхёна и тянется за прощальным поцелуем, который быстро получает. — Я очень рад, что ты всё-таки поехал с нами, — шепчет на ухо Тэхён, целуя в мочку напоследок. — Ты столько пропустил. Тебя в консерве не уебут? — Всё схвачено. Справка есть, — подмигивает Ким. — Криминал, — усмехается Хосок. Он отдаёт вещи Тэхёну, ещё пару раз предлагает помочь донести до комнаты, но тот отказывается. Провожает взглядом до самых дверей и захлопывает багажник, садясь за руль. — Вы такие милашки — я таю, — Давон давит лыбу во все тридцать два, сидя на заднем сиденье. И хуй поймёшь, подъёбывает или действительно милые. Хосок молча закатывает глаза, выворачивая руль и объезжая огромную клумбу посреди площади перед общежитием. Только на глаза попадает родной потрёпанный светофор у заезда во двор, как мысли тут же заполняют проблемы, страх и усталость. И только сейчас Хосок всё-таки пожалел, что поехал, что сделал вид, будто ничего не происходит. Осталось совсем немного, всё только сильнее накаляется. Бубнёж Давон об экзаменах, хорошо проведённом времени, о каком-то ухажёре Чу, хлопок багажника, подъездной двери и топот по ступеням сливаются в одно целое, пока мысли заняты абсолютно другим: как бы не подвести всех, выбраться самому и достать денег. Это тревожно до скручивания конечностей и кома в горле. Пальцы немеют от тяжёлой сумки, плечо начинает понемногу ныть от вечного ношения тяжелого рюкзака. Давон собирается сунуть ключ в скважину, но дверь оказывается открытой и остаётся только чуть дёрнуть за ручку. Поднимая взгляд, Хосок и сам немеет, роняя увесистую сумку, а из женских рук звонко выпадают ключи на зассанный бетон. — Опа, явились, — еле разборчиво молвят сухие, прикрытые отросшей щетиной губы, — детки мои любимые, — криво скалится, оголяя дырявую линию зубов. В клетчатой, замызганной и рваной рубашке стоит сломавший всю жизнь человек и улыбается мутными глазами, словно его здесь ждали. Грязные, наполовину поседевшие волосы падают на лицо, делая взгляд ещё ужаснее. Хосок на секунду приходит в себя, хватает застывшую в воздухе руку сестры и тянет на себя, толкая за спину. — Чего? Не рад видеть родного папочку? — мужчина делает несколько шагов вперёд, но еле на ногах стоит, шатаясь даже стоя на месте. Хосок видит глаза ближе, видит, что дёргающиеся зрачки буквально с крошку хлеба. Самого бросает в дрожь и в горле скатывается ком, но руки Давон, отчаянно хватающиеся за рюкзак на спине, дрожат и трясутся намного страшнее, чем что-либо другое. — А ты чё прячешься? — с нежной улыбкой, что является кошмаром, заглядывает на Давон. — Девочка моя, иди обними папу, — он тянет руки к ней, как к малышке. — Не приближайся, — выдавливая из дрожащего голоса твёрдость, предупреждает Хосок. — Почему? — оскал становится ярче, а глаза полностью переключают своё внимание. Он ведёт себя, как животное, обнюхивающее свою будущую добычу. Можно было бы поржать с обдолбанного идиота, но не когда это твой отец, которого тебе хочется придушить за всё содеянное, страх перед которым появляется сам собой. — Хосок, давай уйдём, — боясь поднять взгляд, шепчет позади Давон. — Ну пожалуйста, давай уйдём. А он не может прекратить смотреть, пытаться вырвать из отцовского взгляда хоть каплю чего-то человеческого, оставшегося от того, кого когда-то очень давно любил. Давон по-детски тянет брата за кофту, всё ещё надеясь, что тот прислушается. Уйти одна она точно не сможет, но и остаться здесь ни за что не согласится. За это время все уже успели расслабиться, отвыкнуть от существования этого человека. Улыбка не слезает с лица мужчины, а равновесие начинает покидать его. С грохотом тот падает на пол, приложившись об дверную раму, но не перестаёт улыбаться и что-то неразборчиво, эйфорически бормотать с полузакрытыми глазами. Давон вжимается в чужую спину сильнее, жмурится и сжимает ладони до вмятин от ногтей на мягкой кожи. — Твою мать, — растерянно бросает Хосок. Он пару секунд мечется, абсолютно теряясь в ситуации. Запредельное сердцебиение сестры как будто бы отдаёт внутри, быстро приводя в чувства. Хосок поднимает ключи, заталкивает ногой обдолбанную тушу в квартиру и закрывает дверь. Подхватывая сумку и руку Давон, он быстро перебирает ступени. Давон садится на холодный бетон бордюра, закрывая лицо дрожащими руками и поджимая колени. Страшно. Страшно, что всё вновь будет так хуёво, как было раньше. Возвращаться в синяки и ежедневный страх слишком мучительно. Хосок бросает вещи у подъездной двери, опираясь рукой на стену и всё ещё абсолютно не представляя дальнейшие действия. Только этого дерьма не хватало для полной картины. Звонить Джину — не вариант, но одновременно единственное, что можно сделать. — Встань, — абсолютно без эмоций просит Хосок. Давон не сразу слышит просьбу брата, но всё же приподнимается. Он бросает на бетон свою мастерку, сложив поплотнее, и только тогда позволяет сесть обратно. В тёмно-карих глазах, что жалостливо взглядывают на Хо, застряли слёзы, которые никак не могут упасть. Давон чуть приподнимает руку, а Хосок без лишних слов сжимает её в своей, доставая телефон. — Возьми ты, блять, трубку, — сквозь зубы цедит младший Чон, по привычке поглаживая сестринскую руку большим пальцем, чтобы успокоить. Наконец-то, в трубке слышится в этот раз раздражающий радостный голос. — Приезжай домой, — сразу просит Хо. — Чё? Соскучились уже, что ли? — смеётся на той стороне Джин. — Джин, твою же мать, он вернулся домой. В трубке тут же повисло недолгое молчание. — Сейчас приеду, — фраза окончилась гудками. — Разберёмся, солнышко, не ссыкуй, — смягчив голос, успокаивает Хосок, а Давон молча кивает. Прошло меньше двадцати минут, а ниссан уже тормозит около пыльного хёндая. Видимо, Джин выебал все мозги Мину срочностью ситуации, поэтому тот ехал дворами. Из заглушенной машины вылезают трое, на удивление. Если Мина ещё можно было ожидать, то Чимин здесь самый настоящий сюрприз. Джин подлетает к двойняшкам, на ходу обеспокоенно оглядывая обоих. — Всё нормально? — он опускается на корточки перед Давон и, не дожидаясь ответа, крепко-крепко обнимает, целуя в макушку. — Чё он здесь делает? — младший Чон с прищуром кивает на Чимина, который очень тихо говорил о чем-то с Мином у ниссана. — Да хуй его знает. Я Мина помочь попросил, а он за нами увязался, — Джин хлопает брата по плечу, осматривая теперь его на предмет побоев. — Ты-то как? В поряде? — Да, всё заебись. Мин заметно не был заинтересован в том, что говорил ему Чимин, можно было бы даже сказать, что его это самое что-то раздражало, как успел заметить Хосок. Но прикованный к Юнги взгляд не мог остаться им же незамеченным, поэтому вскоре их взгляды встретились. Не сказать, что Хо всё ещё смущался смотреть в глаза Мина достаточно долго и пристально, но после всего это слишком неловко, а вид у второго был слишком уж томный, замученный. — Он в квартире? — спрашивает Мин, закатывая рукава той самой камуфляжной куртки, в которой впервые спустя долгие годы явился сюда. Чимин остался рядом с ниссаном, облокотившись на мятую, ржавую изгородь. — В квартире, — ответил Хо, наблюдая за тем, как Юнги закуривает сигарету розоватыми от холода пальцами, шмыгая носом, — он под чем-то, вообще не выкупал нихуя. Я закрыл квартиру на ключ и съебался с Давон. Не помню, когда последний раз видел его под таким жёстким кайфом. Обычно, он возвращается в ломке, потому что денег нихуя не оставалось. — Порешаем, — хрипло и еле заметно шипиляво отвечает Мин, затягиваясь в очередной раз. Он отходит от Чонов к Чимину, суя руку в карман джинс. — Чим, можешь Давон пока отвести куда-нибудь, — тихо проговорил он, незаметно протягивая карту, — купи хуйни какой вкусной или по магазинам пошляйтесь. Денег хватит. — Уверен, что она захочет со мной пойти? — Чимин не совсем уверено берёт карту. — Давон, — зовёт Мин, — иди к нам. Она не то чтобы с огромным желанием подходит, еле слышно здороваясь с Чимином. — У меня жратвы вообще нет, съездишь вместе с Чимом купить? А мы пока с вашей проблемой разберёмся. — Да, хорошо, — вяло кивает Давон. — Водить тачку умеешь? — глядит на Пака Мин, а тот положительно кивает в ответ. — Хосок, ключи. — Чё? — возмущается тот. — Хосок. Ключи. — Ты ниссан дать не можешь? — бурчит Хо, уже роняя ключи от хёндая в ладонь Мина. — Отправляешь его на угнанной тачке? Охуеть придумал. Он даже не из наших, блять. Стоит Юнги лишь посмотреть на разбушевавшегося пиздюка этим усталым взглядом, как тот сразу же сдаёт позиции, уже сажая в машину сестру и недоверчиво провожая хёндай. Дверь в квартиру аккуратно открывается. В прихожей, облокотившись на полку для обуви, всё ещё валяется чёртов подонок, но уже без признаков жизни. Мин опускается, согнув колени, кладёт два пальца на сонную артерию, а Чоны послушно стоят позади, не дёргаясь лишний раз. Юнги переходит к глазам, приподнимая морщинистые веки и заглядывая в них. — Передоза нет, — поднимается Мин, — к сожалению, — на выдохе добавляет. — А чё с ним тогда? — нахмуренно спрашивает Джин. — Скорее всего, эмка и водяра. Эффект сначала ебейшей энергии, затем эйфория, ну а потом отключка с галлюнами, — как-то слишком обыденно поясняет Юнги. — А этот уже со стажем, так что соль и хуева туча другой параши там вряд-ли вообще когда-нибудь из организма выйдет, поэтому этот коктейль внутри ещё дохуя аттракционов плюсует. — Делать-то что, блять? — буркает Хосок. — Можем просто отвезти куда-нибудь подальше. Он нихуя не вспомнит. — Как он до сих пор не сдох, — задумчиво произносит Джин, оперевшись на дверной косяк. — Давно должен, — соглашается Мин. Долго думать не пришлось: вторую мокруху ни один из них брать на себя не собирался, к тому же, двойняшкам надо ещё школу закончить, поэтому приняли решение отвезти отца на стройку нового района, да подальше, чтобы небыстро вернулся. Мин нихуя не хотел, что бы этим чудом пропах весь салон драгоценной ласточки, но смог болезненно пожертвовать багажником. — Вы оба будете эту хуйню отмывать, — закрывая ниссан и направляясь обратно к подъезду, пригрозил Юн. — Там почти нихуя не испачкалось, — возмутился в ответ Джин, придержав дверь для брата. — Мне похуй. Вонь невыносимая.

***

Джин с Юнги уже пару часов сидят на кухне. Можно было бы сказать, что они разговаривают, но говорит в основном Джин, а Мин лишь изредка вставляет свои короткие комментарии. Давон и Чимин уже выглядели так, будто дружат несколько лет. Они обсуждали психологические темы, обсуждая травмы друг друга и сочувственно кивая. Хосок с мрачным видом остановился в проходе кухни, сложив руки на груди. Мин сидел спиной, поэтому не заметил мелкого, а вот Джин почти сразу остановился, завидев брата. — Чё-то хотел? — кивнул старший Чон. — Мин, выйдешь со мной покурить? Юнги не то чтобы с огромным желанием взглянул на Хосока, как-то завис на пару секунд и, ничего не выдав, просто ушёл обуваться. Джин почти навязался с ними, но пиздюк быстро всё разрулил, пообещав банку пива. Фонарь в далеке одиноко освещает пустой двор. В доме напротив горит лишь одно окно противно жёлтым светом, на окне свисает штора, еле держащаяся там, а две фигуры кидаются в друг друга, по всей видимости, не самыми приятными фразами и попадающимися под руку вещами. По подъездному карнизу бьёт дождь, наливающий каждую дыру в убитой дороге перед домом. Где-то там громко смеётся компания мужчин и лает та же самая, что и всегда, собака. Хосок выходит из подъезда, с тяжёлым вдохом взглянув на Мина, который закуривает сигарету и безотрывно наблюдает за людьми в окне безнадёжной пятиэтажки. — Юнги, — осторожно начинает Хо, — ты… А в горле ком застрял, не давая выдавить ни слова, ладони потеют, хотя пальцы от холода вот-вот отнимутся, а глаза бегают по мокрому бетону, считая каждую каплю, падающую на него. — Прости меня, — вдруг изломился в слове голос. Хосок прочистил горло и повторил это снова, будто Мин не услышит иначе. — Разве в этом есть смысл? — задаёт тот вопрос, когда уши уже привыкли к молчанию, а волнующееся хосоково сердце успокоилось малость. Хосок непонимающе хмыкает, а Юнги переводит на него этот невероятно томный взгляд. — В твоих извинениях, — выпускает из рта слова вместе с густым дымом. — Наверное, — тихо-тихо отвечает. — Я дам тебе деньги на закрытие долга у Намджуна и мы больше никогда не встретимся. — Что… — Хосок словно и вправду застыл, не слыша больше ни дождя, ни мужского смеха, ни собачьего лая. — Нам обоим это не надо. Ты выбрал не меня, а мне пора перестать выбирать тебя. Юнги, видимо, понял, что никакого ответа он не получит, либо же и получать не хотел. Он просто прошёл мимо застывшего намертво Хосока и поднялся в квартиру. — Чимин, поехали, — быстро кинул Мин, заглянув в комнату Давон. Чимин тут же подскочил, кратко извинившись перед Давон, и пошёл за Мином. — Что случилось? — растерянно спрашивает Пак, надевая ботинки. — Я сказал, поехали, этого мало? Чимин осёкся, побежав по лестнице за Мином, абсолютно не дожидавшимся его. Они проходят мимо Хосока, а Юнги будто бы делает вид, что его вообще нет. А сам Хо до сих пор и слова выдавить не может, стоит и только наблюдает за тем, как Мин усаживается в ниссан и с рыком заводится. Чимин на ходу заглядывает в глаза Чону и запрыгивает в машину с растерянным видом. Как только ниссан тронулся с места, Джин выбежал в одних тапках, врезавшись в хосокову спину. — Куда они? — с лёгкой отдышкой интересуется старший. — Я не знаю, — устало отвечает Хосок. Он разворачивается и просто уходит обратно, возвращается домой, ничего не объясняя, ничего не рассказывая и самому себе.

***

— Что это была за хуйня, Мин? — Чимин наседает над Мином, закрывающим ворота гаража, но ответа всё ещё не слышит, хотя терпел всю поездку, а ради чего. — Чему я удивляюсь. Он снимает чуть намокшую куртку, бросая её на кресло и усаживается на ступени посреди лестницы наверх, расслабив шею и дав голове упасть на стену позади. — Давон неплохая, — резко и с удивительно контрастным спокойствием произносит Пак спустя довольно продолжительную паузу. — Она будто не из семейки этих долбоёбов — совсем другая. Что вы с тем мужиком сделали? — Увезли на стройку, — хмурится Мин. Он вытаскивает пачку сигарет из кармана и присаживается на ступень ниже от Чимина, зажимая сигу меж губ. Чимину вдруг захотелось возмутиться, что тот слишком много курит, но это выглядело бы слишком уж глупо перед этим человеком и абсолютно неуместно. Поэтому ему оставалось просто молча наблюдать за тем, как Юнги в очередной раз отстранённо от этого мира впускает в себя дозу никотина и пропитывается запахом ментола, который стал неотъемлемой его частью. Чим в последнее время так много находится рядом, что и сам уже пропитался этим запахом насквозь, а привыкшие рецепторы еле-еле улавливают его. — Почему ты вдруг пришёл и остался? — Мин закрывает глаза и откидывает голову назад. — В каком смысле? — Позаботился зачем? — Захотелось. — Ты точно это не просто так делал, Чимин, — зубы на секунду оголяются в странной, грустной ухмылке. — Бабушка и дедушка умерли из-за меня. Мин еле-еле кивает, давая понять, что готов слушать дальше, а Чимин уже успел пожалеть, что вообще спизданул это: знает же, что не сможет остановиться. Но деваться уже некуда. — Малолетнего меня раздражало, что они вечно ходят за мной по пятам, надевают мне шапку, завязывают шнурки, из дома голодным выйти не дают. Мне хотелось самостоятельности, как другие, как сверстники. Только сейчас я понимаю, что у них просто не было таких же дедушки и бабушки, которые могут забрать у родителей, бухающих беспрерывно, — он сжимает кулак до побеления, до боли в пальцах, сглатывая ненужные, по его мнению, чувства. — Я сбежал от них в одну ночь, просто убежал с пацанами с района на какую-то подростковую тусовку на другом конце города, наебав таксиста. Там я почувствовал себя взрослым, почувствовал себя таким же, как эти пацаны. Специально заставлял себя целоваться с девочкой и лапал её, чтобы показаться перед ними крутым. Конченный идиот. Мин протягивает Паку почти докуренную сигарету, словно бы по-своему проявляет понимание. Чимин делает затяжку и затыкается ненадолго, прокручивая всю эту хуеву историю в голове. — Мы бухали несколько дней подряд, жрали только чипсы, спизженные из магазина недалеко, спали на убитом диване на какой-то свалке, бегали от копов. Зато было типа весело и по-взрослому, — иронично усмехнулся тот, — да уж. Им было нечего терять, их родителям было плевать на них и их судьбу, а мои предки… — снова затяжка, последняя. — Когда стало совсем хуёво, я уже еле ходил от того, насколько моему мелкому организму всё это настохуело, то я пошёл домой. А идти-то было уже некуда, — Чимин снова точно также усмехается, тушит окурок об кожаный ботинок и бросает окурок в коробку с мусором около лестницы. — Квартира была опечатана, соседка сказала, что трупы моих предков увезли пару дней назад. Оба скончались от сердечного приступа. Та же соседка сказала, что они искали меня днями и ночами, даже еле передвигающаяся бабушка. Я подумал о себе, подумал только о том, чего хотел мой глупый, подростковый ум. Они умерли из-за того, что я не был рядом, что я был эгоистом, что не помог. Если бы я не ушёл, если бы не бросил их, то они бы прожили ещё долго. — Ты не можешь знать наверняка, — хрипло произносит Юнги впервые за последние десять минут. — А потом, меня искали службы, хотели забрать в какую-то семью, у них почти получилось, но я сбежал из машины, когда они остановились на обед. Мне, ни разу в жизни не знавшему тяжелого труда, скрывающему свою ориентацию всю подростковую жизнь гею, было некуда деваться, кроме как бордель, который был недалеко от той самой свалки. Я пошёл туда, сказал, что мне есть восемнадцать, хотя до восемнадцати было ещё два года. Тот мужик, что заведовал там всем, сказал, что я красив и фигура у меня сексуальна, так что ему плевать на мой возраст и вообще откуда я взялся. Он принял меня, оставил там жить, дал работу, научил не бояться, научил быть тем, кого хотят и за кого заплатят. Я был там больше трёх лет, работал, давал борделю неплохой заработок, обучал молоденьких парней и ублажал состоятельных мужчин. Со мной тогда был только Тэхён. В общем, потом на бордель устроили облаву, меня вытащил оттуда тот самый заведующий, дал сбежать, ну а дальше всё довольно скучно и тебе известно. — Мне нравится, — Мин вдруг открывает глаза и смотрит на Чимина. — Что? То, что я на твой вопрос о причине моей заботы ответил рассказом о всей моей жизни? — Нет, это меня раздражает, — украдкой улыбается Мин. — Но мне нравится твой рассказ. — Неужели? — Чимин не успел даже улыбнуться в ответ, как задумывал. Юнги обхватил ладонью чиминов затылок, притягивая того к себе и вмиг втягивая в поцелуй, развратный, пошлый до самых костей, как оба любят, ведь иначе не умеют, иначе ненужные чувства будут лезть, куда не надо.