49-ая симфония Йозефа Гайдна.

восемь лет назад.

OSOM — Jay Rock, J. Cole.

Земля, еле прикрытая тонкой вуалью из белоснежного снега, не скрывает следов от красных кед, из-за степени поношенности которых в цвете можно начать сомневаться. Шаги широкие, торопливые, почти переходящие на бег. На опущенной голове капюшон, прикрывающий облезлый блонд и сконцентрированное выражение лица. Пальцы на ногах и руках начинают замерзать, а нос негромко шмыгать, но благо, что расстояние между квартирой Чонов и временным пристанищем Мина относительно небольшое. Юнги поднимает голову, но всего на секунду, ведь совсем недалеко в глаза бросаются два мента, направляющихся в его сторону. Мин заворачивает раньше, чем нужно: во внутренний двор дома, где только кондиционеры и свалка. Не слишком умно, но от страха очко поджимается не хуже, чем от холода. Заходя за угол, он останавливается, прислушивается, не пошли ли за ним. Но голоса двух мужчин неторопливо отдаляются, поэтому через пять минут Юнги уже переступает окислившийся заборчик, когда-то огораживающий клумбу под окнами дома, чтобы укоротить себе путь. На плешиво, но заботливо, окрашенной голубым подъездной двери свежее объявление.       «Уважаемые жильцы, арендующие квартиры по программе помощи малоимущим, просим освободить жилые помещения до 25.12.2014 в связи с отменой приказа. В случае игнорирования указаний соответствующие инстанции будут вынуждены воспользоваться помощью правоохранительных органов…» От вида подобных бумажек у Юнги только маты на языке вертятся. Правительству всегда было плевать на тех, кто не в состоянии платить деньги в их казну. И это давно было ясно, но вот только обществу тех, кто живёт там, ближе к правящим миром, плевать и подавно. Они живут и радуются, что не на месте бедных, умирающих от голода и холода или падающих ниже собственного достоинства ради помилования вселенной. Всё это противно, но даже в таком невеликом возрасте понятно, как ясный день. Мин переступает по две ступеньки сразу, пафосно не вытаскивая руки из карманов. Последние три преодолеваются с лёгким усилием, но в один прыжок. Стук по двери эхом отпрыгивает от пустых стен подъезда. — Кто? — негромко спрашивают за дверью. — Это я, Джин-и. Мин. Джин впускает друга, аккуратно прикрывая дверь, чтобы не издавать лишний раз громких звуков. Они проходят мимо кухни, где заросший мужчина весьма нетихо храпит, пуская слюни с бутылкой в обнимку. — Он бухал всю ночь, так что вряд-ли проснётся ближайшие пять часов, если быть тихими, — старается быстро прошептать Джин, вводя халявную няньку в курс дела. — На сколько тебе нужно съебать? — За часа четыре управимся. Пацаны замолвили словечко за меня на складе недалеко. Сортировка, упаковка, загрузка, может быть, даже поесть чего дадут. Говорят, если повезёт, добрая тётка может попасться. — На ближайшем складе разве берут детей? — Смахивающих на шестнадцать — да. Тринадцатилетний Джин своим видом и вправду не похож на своих ровесников. Он уже успел возмужать и только благодаря этому и природному обаянию получается найти подработки, спасающие в нелёгкое время. — Хорошо. Только давай без выебонов, Джин-и. Будь аккуратнее — на улице ментов намного больше, чем обычно. Кто-то дал им наводку на местных барыг, так что шмонают каждого встречного. — Я понял. Спасибо, что выручаешь, брат, — Джин быстро обнимает Мина, с которым одного роста с разницей в пять лет, и торопливо надевает куртку с виднеющимся синтепоном в паре мест. Юнги снимает капюшон, с которого немного снега падает на пол, сразу же тая. На лбу повязана больших размеров бело-чёрная бандана, края которой свисают сзади. Дверь с лёгким скрипом открывается и Мин сразу же легонько улыбается, заметив, как две пары детских глазок обратили на него внимание. Они оба совсем маленькие. Не зная возраста двойняшек, Юнги сказал бы, что обоим лет по семь максимум, но им вот-вот исполнится одиннадцать. Хосок сидит на полу рядом с двумя матрасами в окружении стеклянных бутылок. Он старательно, непроизвольно вытаскивая язык, отдирает бумажные этикетки. Получается плохо, след остаётся, но он старается отодрать и его ногтями. В мешке рядом уже очищенные бутылки. Маленький Хо недолго заинтересован в уже знакомом госте, ведь полностью отдаётся своему занятию. Большие, сравнимые с щенячьими, глазки внимательно глядят на Юнги с угла комнаты. Давон забилась в угол, прижав к себе ноги в тёплых, цветных колготках с небольшой дыркой на коленке, через которую видно красно-синеватое пятно. Волосы не совсем аккуратно заплетены в два хвостика с яркими резиночками. Она крепко сжимает в руках плюшевого мишку, у которого кривовато пришито правое ухо и джинсовая заплатка на спине, пришитая красными нитками: теми же, что и ухо. Те джинсы, ставшие спасением плюшевому медведю, быстро стали шортами. — Привет, Вон-и, — голос Мина звучит непривычно нежным в голове ребёнка. Юнги опускается на корточки рядом с Давон и улыбается настолько искренне и ласково, насколько сам себе может представить. — Как ты, маленькая? Она молчит. Только всё ещё смотрит бусинками то на руки Мина с выглядывающими свежими ожогами из-под рукавов толстовки, то на улыбку, будто бы гадая, что всё это значит и чего ожидать. — Помнишь меня? Давон неуверенно кивает, приподнимая брови и ослабляя хватку. — Как твой Комо? — указывает тот на медведя. Вон-и смотрит на игрушку, потом на Юнги, снова на игрушку и поворачивает Комо мордочкой, чуть вытягивая руки, будто бы Мин не сможет рассмотреть иначе. — Привет, маленький Комо, — он жмёт двумя пальцами мягкую лапу. — Спасибо, Вон-и. Девочка еле-еле улыбается, снова прижимая медведя к себе и стараясь спрятать смущённые щеки в его объятиях. Юнги присаживается на край небрежно заправленного пледом матраса, доставая из кармана слегка мятую коробку сигарет, в которой от оригинальной начинки не осталось и следа. Он суёт аккуратную (на удивление, не превратившуюся в кашу) самокрутку в зубы и, пару раз сверкнув железным колёсиком, поджигает. Хосок и Давон давным давно привыкли к подобному, поэтому никакой реакции не последовало. — А ты чё делаешь, Хоб? — спрашивает Мин, блеснув рукой с самокруткой на кучу бутылок перед Хо. — Не видишь? Бумажки сдираю, — хмуро отвечает детский голосок. — Я-то вижу. Но зачем ты это делаешь? — Мальчишки с соседнего двора сказали, что их можно отдать и получить деньги. Только без бумажек, — убирая плешиво отчищенную бутылку в пакет, Хосок поднимает сердитый взгляд на Мина. Детские губы надуваются, а брови хмурятся в непонятном недовольстве. — А ты чего пришёл? — А ты так мне не рад, пиздюк? — Юнги облокачивается на стену спиной, залезая на матрас. — Я уже взрослый и сам могу о себе и сестре позаботиться. Джину не надо тебя звать постоянно, — бурчит маленький Хосок и снова принимается за дело. — В десять лет я тоже думал, что уже взрослый, — чуть усмехается он, затягиваясь. — Ты думал, а я знаю, — буркает Хо, нелепо ударив Мина по плечу. — В кого же ты такой невоспитанный, — улыбается про себя Юнги, бездумно пялясь на дверь. Давон, забравшись на матрас, подползла поближе к Мину, чтобы просто сесть и поиграть в воображаемое путешествие медвежонка Комо. В детской голове намного спокойнее и безопаснее именно здесь, ближе к брату и Мину. За окном полицейская сирена пролетает мимо под громкий лай собак. Приглушенный, жёлтоватый свет в комнате и спёртый воздух. Пожелтевшие от сигарет и старости обои, отклеивающиеся ближе к потолку. Звон стеклянных бутылок и абсолютно неразборчивое детское бормотание. Юнги зажимает самокрут в зубах и чуть наклоняется, поправляя джинсовую юбку Давон в ярких нашивках и подворачивая длинные рукава вязанной кофты, чтобы те не мешали ей играть. Он легонько улыбается напоследок и возвращается в исходное положение. Это лишь непринуждённая забота, пустяк, но на лице малышки вдруг засияла улыбка, и это единственное, что заставляет голову Юнги опустошиться от тёмных мыслей. Внезапно дверь в комнату распахивается. Мужчина хватается за дверной косяк, как за последнее, что может спасти от падения. Щетинистое лицо оглядывает комнату медленно, щурясь от света и собирая все складки на лбу хмурым взглядом. Давон снова отползает в угол, пряча лицо в плюшевом Комо. — Хосок, — сипло произносит мужчина, пошатываясь на ровном месте, — иди сюда. Мин настороженно смотрит на Хосока, затем снова на его отца. Напряжение растёт с каждой секундой. Он знает, что ничего хорошего ожидать не стоит и что-то да обязательно пойдёт не так. Хосок не сразу реагирует, а только продолжает сидеть на полу, устремив взгляд в пол и застыв в незаконченном движении. — Хосок! — кричит отец, ударив кулаком по тому самому спасительному косяку. — Я сказал тебе подойти, сукин сын! «Если продолжить не слушаться, то будет только хуже» — проносится в голове Хо. Он поднимается и нехотя подходит к отцу, от страха сжимая детские руки в кулаки и не поднимая глаз. Мин всё больше напрягается, приподнимается, не сводя взгляда с рук мужчины, который в попытке опуститься к Хосоку просто падает, ибо абсолютно не в состоянии контролировать равновесие. Он матерится заплетающимся языком, пытается кое-как встать на колени перед сыном. Хосок вздрагивает, когда до отвращения шершавая ладонь падает ему на щёку, а дыхание с отвратительным спиртовым запахом слышится уже так близко. — Посмотри на папочку, — просит мужчина, с колющим звуком проводя пальцами по жёсткой щетине, чтобы убрать белую пыль. Хо жмурится, практически не дышит, замирая в ожидании страшных криков и отцовского гнева. Мин тихо обхватывает горлышко ближайшей бутылки с наполовину очищенной этикеткой. — Я сказал, посмотри на меня! — по той щеке, где недавно спокойно лежала ладонь, прилетает шлепок. Хосок пошатывается, путается в ногах, но не падает, хватаясь за щеку и ещё сильнее жмуря глаза, из которых сами собой брызнули слёзы. В тот же момент Хосока несильно откидывает в противоположную сторону. Он даже не успевает раскрыть глаз, когда слышит приглушённый, короткий звон и глухой звук падения, а потом резкий вскрик сестры. В руке Юнги та самая бутылка из-под водки, а под ногами бессознательное тело. Знал, что удар в лоб не поможет, поэтому ударил куда-то в бок, надеясь лишь на удачу. Он падает на пол, опускается ухом к носу и прислушивается. Дышит. — Уходим, — Мин поднимает Хосока на ноги, подхватывает Давон под руку и переводит через лежащего посреди прохода отца. Двойняшки, еле передвигая ноги, плетутся впереди Юнги, но когда из рук обоих вдруг выскальзывают чужие ладони, оборачиваются. Мин падает на пол, поскальзываясь на гладком паркете и теряя равновесие из-за руки, схватившей его за лодыжку. Чудом не коснувшись лицом пола, он быстро кричит детям идти на выход, а сам пинает второй ногой мужчину, что мёртвой хваткой тянет его на себя. Ещё раз и ещё. Рука на ноге ослабевает, и Юнги подрывается, хватая свои кеды и выбегая из квартиры за двойняшками, слыша хриплый до ужаса голос, кричащий о том, какие дети твари неблагодарные. Мин торопливо спускается в одних носках по холодным, захарканным ступеням, перепрыгивая по две, три за раз. — Мин! — кричит писклявый детский голос из глубины подъездного коридора на одном из этажей, заставляя Юнги затормозить. Давон бросается на Юнги с объятьями. На пухлых щеках и глазах краснота, а нос громко шмыгает, раздаваясь по подъезду коротким, тихим эхом. — Всё в норме, Вон-и, — он обнимает Давон и подзывает ладонью Хосока, а тот с надутыми губами и раскрасневшейся от удара щекой злобно топает ногой, словно совсем маленький. Но Юнги не особо обращает на это внимания, а зовёт ещё раз, и Хосок, делая вид, что самый гордый, всё же обнимает. — Давон хочет есть, — прикладывая прохладную ладонь к горящей щеке, говорит Хо. — Сейчас дядя Мин что-нибудь придумает, — отвечает Юнги, падая на ступень и затягивая красные кеды на щиколотках. — Папа ведь теперь сильно накажет нас… — тихонько произносит Давон, поникнув головой. Каждый раз, когда отцовские глаза загорались гневом, когда покрывались густым туманом и рвали хрупкое, детское сердце на лоскуты одними только словами, проносится в голове момент за моментом. — Нет, Вон-и. Он поспит и совсем не вспомнит этого глупого случая, — стараясь успокоить, Юнги теребит Давон за щеку и снова выдавливает из себя улыбку. — Ей холодно, — буркает Хосок, уже стягивая с себя мастерку, перешедшую от старшего брата, и помогает надеть её сестре, хотя сам остаётся в лёгкой пижамной кофте. Юнги снимает толстовку и надевает её на Хосока, несмотря на недовольное сопротивление мелкого. — Если ты заболеешь, твой брат устроит мне истерику, понял? — причитает Мин, застёгивая молнию толстовки, свисающей с худощавого Хосока, как полноценное платье. — Так что не выёбывайся и помогай мне, раз такой взрослый, — он накидывает на голову Хо капюшон и снова хватает двойняшек за руки, получив в ответ высунутый язык от мелкого.

***

Kill For You — Skylar Grey, Eminem.

Двойняшки послушно плетутся за Мином, который обеспокоенно оглядывается по сторонам. Плюшевый Комо практически волочется по припорошённой снегом земле, свисая на одной лапе из руки Давон. В хосоковом сердце столько злости не было давно. Он совсем мал и это ещё больше злит. Не может защитить, не может быть достаточно смелым, не может ничего сделать, чтобы изменить жизнь брата и сестры. Практически каждый день Джин таскается с ним и Давон по подработкам, по рынкам, чтобы продать хоть что-то, хотя бы найденные в мусорке пару нетронутых сигарет. И Хосока всё это злит, как и то, что практически каждую ночь он закрывает уши сестре и вжимается в угол, слыша, как отцовский прокуренный голос орёт унижениями на брата, как Джин из последних сил пытается вразумить отца, умоляет прекратить всё это, прекратить губить жизнь всей семьи. Но Хосок понимает, что однажды надежды брата кончатся, что он больше не будет пытаться, что может взять и бросить их, уйти, жить своей жизнью, ведь давно бы мог. Его ничего не держит, кроме двух беспомощных детей, которые тянут на дно за собой. Гнев переполняет, мешается со страхом. Чувство, что захлебнуться этим горьким до смерти коктейлем не так уж и сложно, растёт. И Хосок не может даже представить, что такое по-настоящему быть ребёнком, обижающимся лишь на то, что тебе не купили сладкую вату, которую ты ел вчера, а не на всю свою недолгую жизнь. Кажется, что все эти мысли с ним уже навсегда, вросли намертво. И это так. Юнги резко останавливается, щупает карманы и вытаскивает из заднего кармана джинсов небольшую горсть мелочи. Он принимается внимательно пересчитывать в ладони деньги, вспоминая, сколько в ближайшем ларьке стоит хоть что-нибудь съедобное. — Ну что? — Хосок опускает ледяную ладонь Мина пониже, смотрит и поднимает вопросительный взгляд. — Я думаю, нам хватит, чтобы покормить вас. Со звоном колокольчиков открывается дверь, облепленная объявлениями. Юнги запускает двойняшек вперёд и входит сам. В помещении теплее. Руки начинает неприятно покалывать, а нос предательски громко шмыгать. Полки с недорогой едой, отдельный угол в помещении четыре на четыре для алкоголя и сигарет, выдвигающийся прилавок на колёсиках и недовольное лицо продавщицы. Трясущийся от резкого тепла Юнги подходит к прилавку и оглядывает зелёные ценники, порой неразборчиво написанные маркером. Двойняшки заглядывают за прилавок с любопытством. Давон вцепляется в карман джинсов Мина и встаёт на носочки, чтобы посмотреть на то, что лежит ниже. — Дайте мне три какие-нибудь булки, пожалуйста, — просит Юнги, протягивая мелочь в ладони. — Тут не хватит на три булки, — покопавшись пальцем в мелочи и презрительно зыркнув на детей по обе стороны от Юнги, выдаёт девушка. — На две хватит? — она устало кивает. — Давайте две. — Вам сдачу надо? Не уверена, что у меня будет мелочь, — девушка кладёт на прилавок две булки в пакетах, которые Юнги сразу отдаёт детям. — Да, поищите, пожалуйста. Пока девушка копошится в поисках чёртовых пары монеток, а Юнги терпеливо ждёт, двойняшки выходят из ларька. Давон вытаскивает половину булки из пакета и кусает, присев на корточки у порога и посадив Комо рядом с собой. Хосок кладёт булку на колени Давон и опускается на землю, начиная скатывать из тонковатых слоёв снега шарики. На снежок размером с детскую ладонь он аккуратно кладёт снежок поменьше и на ладошке показывает сестре, ожидая увидеть хотя бы совсем лёгкую улыбку. — Это друг для твоего Комо, — говорит Хосок, пряча свободную замёрзшую руку в карман миновой толстовки. — Он крафивый, — улыбается Вон-и с полным ртом булки и тянется забрать, но не успевает она дотянуться, как по ладони Хосока прилетает пинок, а снег рассыпается вокруг. — Эй! — кричит Хосок, вскакивая и хмурясь на трёх высоких парней. — Зачем ты сделал это? — обращается он к тому, что посередине и открыто скалится, оглядывая детей сверху вниз. — Гони бабло, мелкий, — говорит пацан лет семнадцати и харкает прямо под ноги Хосоку. — Ты дурак? Откуда у меня деньги? Мне десять, — Хосок ниже своих противников в два раза, но он делает шаг вперёд и смотрит им точно в глаза. Правда, с их стороны это выглядит максимально забавно. — У вас еда, щенок, — подключается один из тех, кто стоял сзади, неторопливо обходя Хосока и оценивающе осматривая. — Идите отсюда, пока не пришёл мой брат! Хосок пинает одного из парней в колено, отчего тот лишь слегка пошатывается, но быстро возвращается в устойчивое положение, лишается наглого оскала и бьёт ладонью прямо по ухо. Хо падает на землю, приложившись чётко плечом об выступающий на дороге камень. — Забирайте хавку и валим. На громкие завывания Давон из ларька выбегает Мин с огромными глазами. Он сразу же кидается на одного из парней, что отбирал у Давон сраную булку, хватает того за ворот и бьёт ровно в нос, отталкивая в сторону. — Ты самый борзый, что ли? — Вы слабоумные лезть на детей, блять? — Юнги толкает одного из них в грудь, оглядывая лица других. — Идите работать, а не отбирать заработанное у других. Вы, походу, не с этого района, если бросаетесь грызть глотки своим же. Проваливайте. — Да кто ты вообще такой, чтобы мне указывать? — Пиздуйте отсюда, я говорю. Не устраивайте разборки перед детьми. Но всё не так легко, как могло бы быть, если бы Мин был хоть в полтора раза больше или авторитетнее. Прямо в грудь прилетает кулак, сбивает дыхание, не позволяет сделать ни вдоха. Пока Юнги пытается хоть как-то ответить, прийти в себя, бьют в живот. Ещё раз. И снова. Он склоняется, падает коленями на землю, упирается руками. — Будешь знать, как на меня пиздеть, мудила. Думаешь, крутой? На спине отчётливо ощущается ботинок. Юнги прикладывается носом об бордюр. Перед глазами снег: красный снег. В ушах только громкий детский плач и ядовитые смешки. Юнги снова пытается приподняться, проморгаться и сделать хоть что-то, но получает тем же ботинком в бок. Он переворачивается, хватается за живот, но не оставляет попытки встать хотя бы на колени. Снова пинок, уже с другой стороны. Давон жмурится, прячет глаза в коленях, захлёбывается в собственных слезах, пытается закрыть уши, чтобы не слышать смех, пинки и отчаянные хрипы Юнги. Хосок подползает к Давон, обнимает, закрывает собой то, чего ей видеть не стоит. Это продолжалось бы ещё долго, пока люди захлёбывающиеся властью и доминированием не захотели закончить, но от комы или чего-то хуже Юнги спасли ненавистные менты. Вернее, их быстро приближающаяся сирена, которая заставила всех спешно разбежаться. Единственное, чего здесь действительно боятся — полиция, ведь у каждого есть то, что стоило бы не раскрывать. А полиция ещё не успела потерять свой авторитет. Открыв глаза, Юнги видит лишь красный снег, а боль во всём теле не позволяет расслабиться. Но позади всё ещё слышится детский плачь, заставляющий взять себя в кулак, сломать, чтобы ещё раз собраться. Юнги упирается руками в землю, пытается встать, но всё идёт кругом, ком в горле подбирается выше, на земле остаются красные капли, а режущая в животе боль не даёт выпрямиться. Рядом валяется черно-белая бандана, которую Мин прикладывает к носу, быстро окрашивая в яркий цвет. Очередная попытка встать на ноги оканчивается ещё одним падением. Давон и Хосок подскакивают с места, падают на землю, вцепляются в Юнги, крепко-крепко обнимают, а он поглаживает Давон свободной рукой по волосам. — Всё хорошо, всё хорошо, — снова и снова повторяет Юнги, перебиваясь на кашель.

***

Lanterns — Spaceouters, Menual.

настоящее время.

Сквозь сон слышится голос, что-то слишком быстро для полусонного состояния проговоривший. Хосок отвечает едва слышным мычанием, получше зарывается в нежно пахнущие волосы носом и пару раз нежно поглаживает руку, крепко вцепившуюся в его собственную, снова проваливаясь в сон. Солнце нагло врывается яркими лучами через проплешины на окне, едва не касаясь лица сладко спящего Хосока. На свету беззаботно летает пыль, с кухни еле доносится запах чего-то жаренного и негромкие отголоски любимой Давон попсы. Тэхён сидит на паркете перед зеркалом в одной белой футболке с брендовой надписью, поправляет распушившееся волосы и вглядывается в каждый изъян своей кожи. Вчера ночью он приехал по одному сообщению Хосока, которое показалось ему слишком печальным, но сам отправитель не стал даже отрицать, а долго-долго молча обнимал Тэ, чтобы просто уснуть. Сзади слышится недовольное мычание. Тэхён оборачивается и замечает хмурящиеся брови на лице Хо, усеянном солнцем. Он возвращается на матрас, подползает поближе к Хосоку, который спит на спине, подложив под голову локоть. И спал он настолько беспокойно, что одеяло прикрывает теперь только ноги до колена, почти полностью оказавшись на полу. Тэхён с нежной улыбкой заглядывает на лицо спящего, оглядывает плечи, монотонно вздымающуюся грудь, слегка впалый живот и отчётливо заметное утреннее возбуждение в боксёрах. — Хосок-а, — ласково тянет Тэхён, прильнув к чужой груди и игриво водя пальцем по хосоковым губам. — Хосок, — сквозь улыбку шепчет, припадая губами к смугловатой коже на шее. Тэхён ведёт длинными пальцами вниз по торсу, невесомо касаясь кожи и останавливаясь чётко на резинке боксёров. Закусывая губу, он поднимает взгляд на лицо Хосока, что совсем не реагирует на касания, жадно досыпает последние минуты. Тэ нескромно заводит ногу меж его ног, ластится, нарочно задевает бедром чувствительную точку, довольно облизывает губы. Высвободив возбуждённую плоть, пальцы лишь издевательски ненавязчиво касаются, поглаживают. — Тэ, — хриплый голос пробивает на болючие мурашки. Тэхён поворачивается, заглядывает в полусонные глаза, улыбается, тянется к губам, которые нетерпеливо накрывает мягким поцелуем. Хосок залезает под футболку, гладит безупречную кожу на спине, притягивает ближе. — Не боишься, что нас застанут врасплох? — тихо спрашивает, скользя ладонью по ягодицам. — Нет, — шепчет в губы, — Джин куда-то ушёл, а Вон-и скоро уйдёт к друзьям. Хосок улыбается. Ликует, забыв об ужасно неприятных снах, что рвали душу всю ночь. Хо обхватывает ладонями щеки Тэ, хочет снова поцеловать, но тот выскальзывает, опускается, усаживается на хосоковы ноги. Вопрос из уст ещё с трудом осознающего происходящее Чона обрывается, рушится на первой же букве, превращаясь в жалкий выдох с непонятной звуковой составляющей. Хосок сглатывает, опускает глаза, будто бы перестаёт дышать. Тэхён проводит языком по всей длине, нарочно уделяет больше внимания головке, обводя и окутывая её губами. Хосок давится незаданным вопросом, в полной мере вновь ощущает себя незрелым подростком перед Тэхёном. А сам он только строит глазки, снова обхватывая головку губами и старательно вбирая член глубже. Всё, что так сильно терзало, отошло на второй, третий, пятый план, ведь сейчас на уме у Хосока только эти невероятные глаза, до чертиков ласкающий слух шепот и наслаждение, какого он никогда не знал. Тэхён вдруг приподнимается, ласкает ладонями грудь и на секунду припадает к хосоковым губам, мягко улыбаясь от растерянного лица. Длинные пальцы снова обхватывают разгорячённую плоть, плавно двигаются. Тэ прикрывает глаза, так сладко прикусывает губу, что у Хосока перекрывает дыхание от одного лишь лицезрения красоты, такой по-утреннему неуклюжей, но той, что никому больше не должна достаться. Тэхён насаживается на член, самостоятельно позаботившись о своём комфорте ещё до пробуждения Хо, цепляется за чужие бёдра, оставляя после себя порозовевшие линии, постепенно начинает двигать бёдрами, выгибаясь и не оставляя себе сил, чтобы открыть глаза. Хосок хватается руками за талию, изо всех сил старается не сойти с ума окончательно, стискивает пальцы, начиная двигаться навстречу. У Тэхёна вырывается громкий стон. Он сразу же закусывает губу, жмурится от удовольствия, едва сдерживая себя и позволяя лишь тихое мычание из-за закрытых губ в унисон Хосоку. С кухни всё ещё слышно музыку. Стоит быть тише. Но разве это понимают люди, что так давно и жадно желали то, что получили только сейчас?

***

— Сейчас, — бросает Хосок и прикрывает дверь в спальню. И всё самое ужасное сбылось: Давон была в квартире всё это время. И всё прекрасно слышала и понимала, судя по довольному, насмешливому оскалу. Давон на мгновение останавливается, чтобы взглянуть ехидным взглядом на брата, и снова принимается обувать старые, но ухоженные, ботинки, опираясь рукой на стену и зачем-то стараясь не уронить сумку с плеча вместо того, чтобы убрать её на время в сторону. — Только ничего не говори, — вздыхает Хосок, сунув руки в карманы спадающих шорт. — О чём ты? — снова поднимает глаза Давон. У младшего Чона только камень с души падает. Он уже собирается благодарить сестру, как в глазах её сверкает сестринская любовь. — А, ты о своём скулении? Ничего более ужасного не слышала, — усмехается, застёгивая молнию на ботинках и тут же коротко взвизгивая. — Ты чё? — Колготки защемило! — Это тебя бог наказал, карга старая. — Тебе повезло, что стрелки нет, иначе убила бы к чертям собачьим, пиздёныш. Хосок заваливается в ванную, снимая с верёвок одну из своих футболок, и возвращается к Давон, которая очень старательно подкрашивает губы, глядя в маленькое, круглое зеркальце. По лицу Чона будто бы проехался камаз, иначе это не описать. Он всеми силами кривит лицо, наблюдая за этой картиной. — Что? Совсем плохо? — спрашивает Давон, внезапно смягчив взгляд и выгнув брови. — Ну, — Хосок осматривает лицо сестры со всех сторон, не прекращая своих кривляний. Но когда глаза Давон тонут в этом пиздецки раздражающем кошачьем взгляде из мультиков, он сдаётся. — Да всё ахуенно, солнц. Ты точно на встречу с друзьями так нафуфырилась? — Именно так. Всё, я пошла. Давон вылетает из квартиры не хуже Соника, понимая, что брат не настолько идиот, чтобы в скором времени понять, что весь этот необычный макияж, причёска, юбка, колготки в ебейший холод — не для друзей. Хосок захлопывает дверь и на автомате сдаёт назад, как чуть ли не летит затылком об паркет, спотыкаясь об огромную, чёрную сумку на полу. Хосок не успевает сматериться или задуматься о том, что это за неведомая хуйня, потому что из комнаты доносится голос Тэхёна. — Что? — забегает в комнату Хосок. — Телефон. Они быстро обмениваются вещами: Хосоку телефон, а Тэхёну — чистая футболка. Чон принимает звонок от брата и уходит на кухню, на ходу нагибаясь к сидящему на матрасе Тэ и легко целуя в уголок губ. — У тебя есть пару тысяч? — с ходу спрашивает запыхавшийся Джин в трубке. — Откуда? У меня голяк. Сегодня вместо вечерней консультации поеду таксовать, — откусывая уголок у упаковки чайного пакетика, отвечает Хо. — Ладно. Кстати, чтоб Тэхёна больше не звал, когда я дома, вдупляешь? — С хуя ли? — Хосок выплёвывает откусанный кусок упаковки, резко выпрямляясь в откровенном возмущении, которое выказывает стене. — С рояли. Вы вдвоём занимаете столько места, сколько хватило бы половине Китая. Я высыпаться хочу, когда домой прихожу. — Ой, блять. Потом поговорим об этом. Ты мне лучше скажи, что это за сумка в коридоре. Очередные матрёшки или какие-нибудь резиновые хуи с китайского сайта, которые мне нужно кому-то впарить? — Хо заливает в две кружки кипяток и по одной ставит на стол. — Какая сумка? — недоумение в голосе Джина слышно отчётливо и даже лучше. — Обычная, чёрная, дорожная, — объясняет младший Чон, параллельно позвав Тэхёна пить чай. — Сучёныш, я вообще не понимаю, о какой сумке ты говоришь. Может, это Давон? — Не припоминаю я у неё таких вещей. Ладно, разберусь, давай. Хосок сбрасывает звонок и опускается на одно колено, расстёгивая молнию. Любопытство всё же берёт вверх. Брови моментально смыкаются на переносице, как только содержимое открывается глазу. Купюры. Много. Хосок расталкивает верхние и понимает, что вся сумка забита деньгами до упора. Откуда? Зачем? Вариант с шуткой практически победил, но вдруг вспомнились вчерашние слова Юнги. И теперь это не кажется идиотским приколом. Никто не знал о сказанных словах. Никто. Всё же это был не пьяный бред или глупые ночные откровения. Мин был серьёзен. Хосок набирает номер Мина, смотрит на экран, на самом деле даже не допуская мысли, что он возьмёт трубку. Как и случилось, на звонок никто не отвечает. Телефон небрежно летит на стол, отчего Тэхён, только усевшийся за стол, подложив под задницу ногу, вздрагивает, едва ли не расплескав кипяток. Хосок падает на стул рядом и принимается невообразимо громко звенеть ложкой в кружке, вглядываясь в небо за окном. Терпеливый взгляд преследует движения хосоковой руки достаточно долго, чтобы любой другой такой же культурный человек, как Тэхён, взорвался, но он лишь глубоко вдыхает и кладёт ладонь на держащую ложку руку, сразу же поймав на себе вопросительный взгляд. — Это, как минимум, некультурно, Хо. Что-то не так? — Деньги. Они в сумке. — Какие деньги? Ты о чём? — Огромные деньги, Тэхён, — Хосок вновь уставился в окно, нервно покусывая губу. — Деньги Намджуна.

***

yoon.

Мокрые, припухшие губы в последний раз соприкасаются. Рука с ярко выраженными венами отпускает упругое бедро с розоватым отпечатком ладони чуть выше колена. Юнги притрагивается губами к насыщенной отметине на рельефной груди и заглядывает в лицо, где до жути привлекательные пухлые губы неустанно улыбаются. Чимин накручивает на палец блондинистые волосы на затылке, не прекращая улыбаться, прикусывает губу и довольно хихикает, глядя в беспросветно чёрные глаза. С миновых губ слетает краткая ухмылка и тот разворачивается, присаживаясь на край матраца и дотянувшись до пачки сигарет. Он закуривает сигу, хорошо затягиваясь, позволяя обвить лёгкие родной покалывающей горечью. Экран телефона, лежащего на самом краю матраса и грозящегося упасть, вдруг загорается. Хосок. Мин на пару мгновений застывает с сигаретой меж пальцев, наблюдая за прыгающим значком трубки на экране. — Кто? — практически шепотом из-за уставшего горла спрашивает Чимин, накидывая на себя хоть немного одеяла и подкладывая под голову смятую подушку. — Клиент, — Мин переворачивает телефон экраном вниз и набирает полные лёгкие спёртого воздуха. Это очередная битва с самим собой, в которой Юнги почти выиграл, но начинает снова сдавать назад, ведь всё ещё тешит в душе надежду на чёртову взаимность одиннадцатилетних чувств. — У тебя появились дела? — он вырисовывает непонятные узоры пальцем на бледной спине мина, малость прикусывая налитые губы в улыбке и любуясь въевшейся в кожу змеёй. — Ты по-настоящему любишь меня? — вдруг охолодевший взгляд падает на озадаченное лицо Пака. Юнги точно знает это пронзающее насквозь чувство, медленно убивающее тебя изнутри, довольно скалящееся в тёмном углу в дни ужасной боли, отчего Чимин бы не смог солгать. — Да. — Умрёшь за меня? — Убью за тебя. Юнги знает. Знает, что и убьёт, и умрёт. Но не за Чимина. — Я не умру за тебя, — у Мина ком в горле твёрже, скатывается всё больше от собственных слов. Он помнит ту боль невзаимной безумной любви, знает её наизусть, но легче от лжи всё же не станет. — Я и не прошу тебя об этом. — И не убью ни единой души за тебя, понимаешь? — Я сделаю это сам, если ты будешь рядом. — Ты идиот, Чимин. Совсем глупый ребёнок, — глаза снова опускаются вниз под громкий в тишине выдох. — Школьнику своему так скажешь, козлина, — он вдруг подскакивает, не беспокоясь об абсолютной наготе и больше не заглядывая в глаза Юнги, убегает вниз, не забыв прихватить разбросанную одежду. Мин в ответ лишь устало вздыхает, глядя на тлеющую прямо на ногу сигарету. А в мыслях только усталость. Усталость, не дающая сделать ни шагу назад и ни шагу вперёд. Он понимает, что говорит те мысли, что не стоило бы говорить так прямо тому, кто влюблён, глупо и впервые, но сам себя остановить не может. Усталость, что тянется тонкой нитью за клубком в руках человеческих на протяжении всей жизни. И этот клубок никогда не закончится, а единственный выход — выбросить его из рук, но не каждый захочет расставаться с тем, к чему уже и вправду привык.

***

hoseok.

Хосок стоит в проходе, сунув руки в карманы шорт. Он внимательно наблюдает за тем, как Тэхён пытается одеться как-то более-менее прилично из шкафа Чонов, ведь никакой сменной одежды не взял. Хосок наклоняет голову вбок, как пёс, выдающий так свою заинтересованность, а глаза чуть ли не горят вывеской "Я пялюсь". — Ты уверен, что тебе обязательно идти сегодня? — спрашивает Хосок. — Да, Хо, обязательно, — мягко отвечает Тэхён, натягивая на себя огромный, коричневый свитер, найденный на дне шкафа, и кружась перед зеркалом. — Это генеральная репетиция, так что на ней мне точно нужно присутствовать. К тому же, возможно, это выступление решит мою судьбу музыканта. Нормально выгляжу? — Тэхён, покрутившись, становится перед Хосоком. — Прекрасно выглядишь. Даже в захарканном свитере Джина, — Хо улыбается и провожает Тэхёна до коридора, вытаскивая его ботинки с полки. Глаза снова цепляются за дорожную сумку. — Тебя подбросить? — Не нужно. Чимин что-то вдруг решил подвезти. Через пару минут уже подъедет, — отвечает Тэ, накинув пальто. Он упирается лбом в хосоково плечо и скрещивает руки на его спине, закрывая глаза от ощущения тёплых, крепких объятий. — Что мы будем делать с деньгами? — Я верну их Мину. Сам всё найду. — Хорошо, — выдыхает Тэхён, не находя в себе сил что-то возразить или хотя бы просто высказать своё мнение. Он понимает, что Хосок — упёртый баран, которого пытаться переубедить просто бессмысленно. — Ухожу. Не ссорься с Мином, пожалуйста, — лёгкий поцелуй остаётся на губах, и Хосок уже закрывает дверь, желая удачи. Проводив из окна чёрный кавасаки и вытянутый средний палец Чимина, Хосок начал собираться, чтобы быстро смотаться к Юнги, вернуть деньги и уйти, раз уж он так желает.

***

Gangsta — Kehlani.

Кое-как распихав вещи с пола обратно в шкаф, Хосок кладёт ключи в карман какой-то старой куртки и опускается, чтобы сунуть вылезшие шнурки внутрь, дабы не болтались. Дверь распахивается, и Хосок даже не поднимает взгляда, как за секунду он уже посреди коридора в собственной квартире и в крепкой хватке двух мужчин. По задней стороне коленей прилетают два удара, из-за которых Хосок падает ими на пол, пытается вырваться из рук, которые сжимаются так, что кровь почти не поступает к пальцам. В дверь совсем неторопливо входит Намджун. В чёрном костюме-тройка, длинном пальто и минималистичных кожаных перчатках. Он нажимает на выключатель, прикрывает дверь и снимает перчатки, осматривая квартиру с нескрываемым пренебрежением. — У меня есть ещё время. Какого хуя ты здесь? — плюёт Хосок, глядя на высокого Намджуна с колен. Это настолько унизительно, что приравнивается в его голове к расстрелу. — Что же ты так не гостеприимен? — уголки губ Намджуна плавно, как и все его движения, приподнимаются. — Буду с тобой откровенен, устал ждать. Знаешь, порой это так утомляет, — он проходит в кухню, осматривает, заглядывает в окна и снова возвращается, никуда не торопясь. — К тому же, я имел честь наблюдать за тем, как ты спокойно наслаждаешься жизнью, ничего не пытаешься предпринять, чтобы спасти своего возлюбленного и семью. Какая оплошность, не так ли? Хосок ничего не говорит, не пытается. Как же чертовски отвратительно слышать правду, когда ты всё время себя оправдывал, успокаивал и пытался дать шанс. Понимает, что вправду ничего не делал. Должен был работать на износ, умирать от голода и холода, но искать деньги, а занимался только своими желаниями. И снова отвращение к самому себе, снова чертовски противно находиться в собственном теле. — Думается мне, тебе кажется, что если я не показываю все свои возможности, то я ничего тебе не сделаю. — Мне так не кажется, — цедит Хосок, сверля взглядом пол от съедающего изнутри чувства вины и ненависти. — Видишь ли, в чём моя главная проблема, Хосок, — Намджун опускается, поднимает голову Чона, чтобы взглянуть в глаза, и прищуривает задумчивый взгляд, наклоняя лицо, пока Хосок точно душит его взглядом со всей жестокостью, — ты похож на меня и своего отца в молодости. Точно такой же глупый, избитый законами жизни и имеющий лишь желания, но не силы действовать. — Откуда тебе знать, каким был мой отец в молодости? — с издёвкой усмехается Хосок. Намджун тут же достаёт из кармана пальто фотографию годов девяностых, показывает её перед носом Хосока. На ней в обнимку двое парней на капоте побитой машины тех лет. Один из них точно отец Чонов. Хосок почти не помнит, даже не знает, как выглядит его лицо без бороды, но глаза совсем не изменились. А лицо Намджуна, что было прямо перед глазами и на фото, не отличается ничем, кроме взгляда, ставшего суровее. — Вижу, что удивлён. Но поверь, я знаю то, каким он был, лучше, чем сам он. И ты — единственный, кто похож на него всем. — Ты думаешь, я порадуюсь этому? Ты не знаешь, что он делал всё моё детство. Ты не знаешь, что он говорил и как поступал. Я ненавижу его. Мы. Его. Ненавидим. — Я могу понять вас, но мне всё это равнодушно. Единственное, что до сих пор держит курок не нажатым — обещание, которое я дал Ханылю, твоему отцу, Хосок. Тебя и всю вашу жалкую семейку спасает одно слово, сказанное мной ему, а им мне. Так что не советую тебе долго думать или отпираться. — Раз уж вы были такими хорошими друзьями, с хуя ли ты не помешал ему опуститься на дно, а? — Ханыль сам выбрал этот путь. Мы шли вместе, но он решил сойти с пути, а я пошёл дальше, — холодно говорил Намджун, снова надевая перчатки и аккуратно расправляя каждый палец. — Думаю, тебя и Джина ждёт та же участь. — Возьми деньги в сумке, — тихо проговаривает Хосок себе под нос, переступая через свою гордость и упёртость. — Там весь долг с процентами. — Деньги я возьму, хоть они и не твои, — Намджун указывает одному из парней на сумку, что сразу дёргается с места и выходит из квартиры уже с деньгами, а Хосока теперь держит лишь один, но тот даже не пытается что-то предпринять, выбраться из ослабевшей хватки. — Так вот, Хосок, — устало выдыхает Ким, взглянув на Хосока уже у дверей, — отныне ты работаешь на меня. Я подарю тебе жизнь, а ты клянешься мне своей верностью. Проще некуда. — Блять, я не собираюсь работать на такую мразь, как ты. Ты хотел убить меня и мою семью, — на лице Хосока уже истеричная улыбка. Всё это сводит с ума. Намджун не даёт ни секунды, чтобы переварить происходящее. — В любой момент могу исполнить своё желание. Чтобы избежать этого, тебе нужно лишь хорошо себя вести, Хосок. Будь хорошим мальчиком и не разочаруй меня. Намджун уходит, Хосока бросают в сторону. Дверь громко захлопывается, пролетая эхом по всему подъезду. Хосок остаётся в пустой квартире на холодном полу. Он полностью ложится на слегка пыльный паркет, глядит в потолок полуоткрытыми глазами и выдыхает. Значит, Чон Ханыль и Ким Намджун связаны? Связаны обещанием. Отец никогда не упоминал друга молодости. Ни один из Чонов и подумать не мог, что когда-то алкаш, наркоман и просто отвратительный отец называл другом нынешнего авторитета чёрного рынка. Почему он не просил у него помощи? Почему? Он ведь мог помочь семье не скатиться. Гордость? Упёртость? Если так, то Хосок и вправду полная его копия. И от этого только противнее. Хосок не скатится. Вытащит брата, сестру и своего хрупкого, любимого Тэхёна из этого дерьма. Даст всё, что они захотят. Не посмеет больше врать себе, что всё само разрулится. Станет таким, каким требует быть этот ёбанный мир. Никогда больше не скажет себе, что устал и сил не осталось. И пусть даже, идя рядом с тем, кто убить готов.